Котов нельзя не любить

Объятие, застывшее в дверном проёме, длилось бесконечно долгую, растянутую до предела секунду и одновременно промелькнуло быстрее вздоха. Джордж ощущал, как тело Макса пронизывает мелкая, почти судорожная дрожь — этот трепет, подобный вибрации натянутой струны, мгновенно передавался ему, заставляя его собственные пальцы впиваться в ветхую ткань чужой футболки с неожиданной, собственнической силой. Тонкий, многократно стиранный хлопок давно утратил первоначальную яркость, и под ним явственно проступали очертания лопаток. «Он истощён, — пронеслось в голове Джорджа, окрашенное внезапным, острым уколом тревоги. — Питается ли он вообще? Знает ли, что такое здоровый, спокойный сон? Позволяет ли себе хоть малую толику заботы?» — Расселл, — голос Макса прозвучал глухо, утопая в ткани свитера на плече британца. — Ты меня задушишь. Британец быстро ослабил стальную хватку, но разрывать контакт полностью не спешил. Его широкая ладонь неторопливо прошлась вдоль позвоночника Макса, замирая на тёплой пояснице, и он уловил, как тот выпускает воздух — шумно, толчками, словно выныривая из глубины на поверхность. — Прости, — выговорил Джордж, отстраняясь ровно настолько, чтобы вновь видеть лицо собеседника. — Я не хотел... Фраза оборвалась на полуслове, потому что Макс смотрел на него снизу вверх — и в этих синих, как предгрозовое море, глазах плескалось столько невысказанного, столько обнажённой, пульсирующей муки, что у британца перехватило горло. Расширенные зрачки, влажный блеск на тёмных ресницах — всё это создавало картину такой пронзительной уязвимости, что дыхание сбилось. Пухлые, греховно очерченные губы были приоткрыты, заметно припухшие — должно быть, Макс в волнении терзал их зубами. Нижняя губа, более полная и сочная, влажно мерцала в тусклом, желтоватом свете коридорной лампы, дразня и обещая нечто запретное, от чего рассудок мутился. «Впиться бы в этот рот, — взвыло внутри у Джорджа нечто древнее, инстинктивное. — Вжать его в стену, запустить пальцы в эти светлые, мягкие пряди, почувствовать ответную дрожь и...» — Мне... — Макс отшатнулся первым, уводя взгляд в сторону. — Мне нужно переодеться. Я в пижаме. Это ужасно неловко на самом деле. Джордж часто заморгал, возвращаясь из мира грёз в унылую реальность коридора общежития. Лишь теперь до него дошло, что на голландце надета застиранная футболка с логотипом какой-то команды формулы-1 — ворот её безнадёжно растянут, обнажая ключицы — и полосатые, порядком выцветшие пижамные штаны, которые держались на бёдрах столь низко, что линия тазовых костей была едва прикрыта. «Господи, — мысленно простонал Джордж, ощущая, как кровь приливает к щекам и другим частям тела. — Он выглядит так, словно только что покинул постель. Желательно было бы мою постель… Словно я имею право видеть его таким — сонным, тёплым, растрёпанным». — Да, конечно… Я подожду снаружи, — выдавил он, прочистив горло и отворачиваясь к стене. — В коридоре. — Нет, не нужно, — Макс поймал его за рукав свитера быстрым, почти испуганным движением. — Заходи. Я управлюсь за минуту. В этом ведь нет ничего такого. — Пожал Ферстаппен плечами и перевел взгляд на шкаф. Джордж коротко кивнул и, переступив порог, замер лицом к облупившейся стене с дешёвым цветочным узором обоев, стараясь не смотреть на Ферстаппена лишний раз. Воздух комнаты был густо пропитан ароматом кедра и едва уловимой нотой, присущей исключительно самому Максу. За спиной раздался мягкий шорох сползающей ткани, едва слышные шаги босых ступней по холодному линолеуму и металлический лязг пряжки ремня. «Не смей рисовать в воображении эту картину, — жёстко приказал себе Джордж, сжимая кулаки. — Не представляй, как тонкая футболка скользит вверх, открывая покрытую мурашками кожу. Не думай об изгибе его плеч. Не смей. Не смей. НЕ СМЕЙ ДЖОРДЖ». — Всё, — хрипло произнёс Макс, а в его голосе явственно слышалось утомление. — Мог и не отворачиваться. Джордж повернулся. Макс стоял посреди тесной комнатушки в тёмно-синем свитере с высоким, глухим воротом и чёрных джинсах, которые облегали его бёдра, что заставляло воображение рисовать самые разнузданные сцены. — Ты... — начал Джордж и осёкся, заметив в руках Макса потрёпанный, видавший много рюкзак. — Ты планируешь куда-то идти? — Нет, — голландец опустил глаза, рассматривая истёртый до дыр ковёр под ногами. — Я просто... хотел спросить. Ты не будешь возражать, если я приду к тебе сегодня или на днях? Последние слова упали в тишину так тихо, что Джордж едва уловил их. Но они ударили его под дых с силой чугунной кувалды, на миг лишив способности дышать. — Конечно, можем прям сейчас, — произнёс он, протягивая раскрытую ладонь. — Я как раз планировал заняться ужином. На двоих как раз хватит, а то выглядишь так, будто не ешь почти. — Расселл вспомнил отвратный аромат из столовой и свел все в один пазл. Макс уставился на его кисть — длинные, аристократические пальцы, идеально обработанные ногти, тонкая кожа, сквозь которую просвечивают голубоватые русла вен. Затем он медленно, почти благоговейно, вложил в эту ладонь свою — чуть влажную от нервов. — Спасибо, — выдохнул он, и его голос предательски дрогнул от предвкушения совместного ужина, на который он сам и напросился. Они покинули здание общежития, и колючий вечерний воздух обжег разгорячённые лица. Джордж не разжал пальцев — и Макс не предпринимал попыток вырваться. Они брели в молчании по освещённым жёлтыми фонарями тротуарам, и их переплетённые пальцы напоминали корни двух вековых деревьев, которым суждено было расти слишком тесно, чтобы когда-либо разделиться.

***

Квартира Джорджа встретила их волной сухого тепла и горьковатым ароматом свежесваренного кофе, оставшегося в турке с утра. Макс замер на пороге, озираясь с выражением, которое британец не сумел расшифровать — смесь узнавания и острого изумления? Но это исключалось, ведь голландец был всего один раз здесь. Если не считать... «Кроме тех ночей, когда я приходил сюда котом», — пронеслось в голове у Макса, и внутренности сжались в тугой, болезненный узел. Он помнил этот подоконник, ощущал холод стекла своей шкурой. Он спал в этом самом кресле, свернувшись пушистым клубком. Он лежал на груди этого человека и слушал мерный, убаюкивающий стук его сердца. А тот даже не догадывался, что серебристый зверь, ластящийся к нему по ночам, и есть тот самый парень с пухлыми губами, стоящий сейчас посреди гостиной. — Проход, чего встал, — сказал Джордж, зажигая верхний свет. — На творческий хаос внимания не обращай. Сессия выжимает все соки. На самом деле я люблю порядок. Беспорядок, конечно, имелся, но в разумных, почти эстетичных пределах. Конспекты громоздились идеально ровными стопками на письменном столе, на подоконнике сиротливо ютились три пустые керамические кружки, а в кресле — в том самом — небрежно валялся серый свитер крупной вязки. Макс приблизился к окну и провёл кончиками пальцев по ледяной глади стекла. С высоты человеческого роста мир за окном выглядел совершенно иначе, нежели с внешней стороны карниза, где он обычно сидел, вглядываясь в тёплое нутро чужого жилища. — У тебя очень уютно, — признал он, и это не было дежурным комплиментом. Невзирая на спартанскую обстановку и почти стерильную чистоту (исключая бумажные завалы), пространство источало необъяснимое, домашнее тепло. И это было главной причиной присутствия кота в этой квартире каждую ночь. — Стараюсь поддерживать видимость порядка, — сухо отозвался Джордж, направляясь в кухонную зону. — Чай? Кофе? Или желаешь чего-нибудь согревающего покрепче? У меня есть виски. — Чай, — Макс повернулся к нему лицом, опираясь поясницей о холодный, но уже такой родной подоконник. — Зелёный, если имеется в запасе. Джордж кивнул и исчез за дверным косяком кухни. Оставшись наедине с тишиной комнаты, Макс позволил себе вдохнуть полной грудью. Сложный, многослойный запах — бергамот, смешанный с острым чёрным перцем и сухой древесиной — был до боли родным, до щемящей тоски знакомым, отчего в уголках глаз предательски защипало. «Ты в его квартире, — напомнил себе Макс мысленно. — Ты здесь как человек и это ахуеть какой шаг вперёд. Только не разрушь всё сейчас. Не заикайся о чёртовом коте. Просто... оставайся собой». — Как предпочитаешь? — донёсся из кухни голос Джорджа, вырывая Макса из монолога с самим собой. — сахар или мёд, может? — С мёдом было бы прекрасно, — откликнулся Макс, и его губы невольно тронула мягкая усмешка. — Две щедрые ложки будет достаточно. — Сладкоежка, — прокомментировал Джордж, шутливо ворча и появляясь в проёме с двумя дымящимися кружками в руках. Он протянул одну Максу, и их пальцы встретились вновь — на сей раз прикосновение затянулось дольше, чем допускала случайность. А Джордж даже не отнимал руки, да и Макс не решался отстраниться. Они замерли в этой мимолётной близости, и воздух между ними сгустился, стал вязким и сладким, словно тот самый мёд, что только что растворился в зелёном чае Ферстаппена. — Тебя трясёт, Макс, — заметил Джордж, очерчивая большим пальцем тыльную сторону ладони голландца. — Замёрз? Я могу… — Вовсе нет, — быстро перебил Макс, хотя его фаланги действительно выдавали мелкую, неконтролируемую дрожь. — Это нервное. — Нервное? Отчего же? — Я теряюсь, не понимаю, как себя вести. Ещё вчера мы, кажется, люто ненавидели друг друга, а сегодня... сегодня ты меня поишь горячим чаем с мёдом в своей квартире, проявляешь интерес к моему самочувствию и был готов перевернуть весь университет, чтобы узнать где я и почему меня не было на учебе. Это чересчур странно. — произнёс Макс, и это являлось абсолютной правдой. После произнесенного дышать стало чуть легче. Расселл тихо хмыкнул, и его тонкие губы изогнулись в той редкой, едва заметной полуулыбке, от которой у Макса предательски ослабевали колени. — Жизнь вообще полна странных поворотов, — философски заметил британец. — Пойдём, присядем, мне не нравится стоять. Он потянул Макса за руку, которую так и не отпустил, увлекая его к старому, продавленному кожаному дивану, и сел сам, оставив между ними расстояние, которое можно было бы преодолеть одним-единственным, самым незначительным движением. — Расскажи что-нибудь о себе, — галантно, словно светски, попросил Джордж, делая осторожный глоток обжигающего напитка. — Что ты любишь, чего опасаешься, о чём мечтаешь? Макс стиснул кружку обеими ладонями, жест, который Джордж уже успел подметить и счесть привычным, и устремил взгляд в окно, где отражались их силуэты. — Я боюсь, — начал он медленно, подбирая слова, — что если люди разглядят меня настоящего, то с отвращением отвернутся. Что мои странности, мои тёмные секреты сделают меня навеки чужим. Джордж не перебивал, превратившись в слух. — Я обожаю гонки, — продолжил Макс, и в его голосе прорезались стальные нотки. — «Формулу-1». Мой отец... он сам был гонщиком. Не слишком удачливым. Он мечтал, чтобы я пошёл по его стопам и достиг того, чего не смог он. Но у меня не вышло из-за небольшой… Можно сказать, особенности. С тех пор я изучаю международное право — это довольно скучно и обыденно. — Ты ошибаешься, — мягко возразил Джордж. — Стоять перед переполненной аудиторией, отстаивать сложные дипломатические соглашения, вести жёсткие дебаты с маститыми профессорами — на мой взгляд, это вообще не обыденно. Уметь излагать свое мнение, делать так, чтобы тебя не просто слушали, но и слышали… Ты довольно прямолинейный, не знаю, хорошо это или плохо в данной профессии. Но знаю, что ты умеешь сделать так, чтобы твое мнение было в приоритете. А ещё ты не умеешь проигрывать и обладаешь странной, порой бездумной смелостью. Макс вскинул на него взгляд полный недоумения и приятного удивления, а пухлые губы разомкнулись, пока мозг подбирал слова. — Откуда тебе это известно? — спросил он севшим голосом, и явно проступившим акцентом. — Ты ведь почти не знаешь меня. — Мне известно, что ты пришёл ко мне с кофе и круассанами, хотя я вёл себя как последний напыщенный сноб, а ещё мы поссорились из-за стола в библиотеке, я видел, как ты общаешься с Шарлем, — спокойно перечислил Джордж. — А ещё я… Я заметил, что ты смеёшься, непременно прикрывая рот ладонью, словно стесняясь собственной радости. Я вижу, как ты безжалостно кусаешь свои губы, когда нервничаешь, и знаю, что ты сладкоежка, и что твой запах — это кедр, смешанный с ванилью. Всё, что я перечислил так контрастирует между собой, что иногда я путаюсь, Макс. Но всего этого более чем достаточно, чтобы сделать вывод: ты — хороший человек. Добрый, тонко чувствующий, и ты ранимый, даже если не признаёшь этого, просто ты привык ощетиниваться и пускать иголки, чтобы тебя не обидели первым. Как в той фразе: «Лучшая защита… — …Это нападение» — продолжил и перебил Джорджа Макс, а после посмотрел на него, позабыв, как дышать. Этот человек буквально видел его насквозь. На скулах Ферстаппена расцвел румянец. — Джордж, я не знаю что и сказать... — начал он, но голос сорвался на хрип. Джордж аккуратно поставил свою кружку на пол, затем так же бережно изъял горячий сосуд из дрожащих пальцев Макса и опустил рядом. А после — медленно, оставляя пространство для манёвра и отказа — провёл подушечкой большого пальца по его скуле, очерчивая красноту смущения. — Не нужно так удивляться, — попросил он тихо. — Почему, ты ведь буквально... — прошелестел Макс. — Потому что в такие моменты мне до безумия хочется тебя поцеловать, — ответил Джордж с обезоруживающей прямотой, которая всегда была присуща Ферстаппену, но явно не а делах любовных. Тут 1:0 в пользу Расселла. — А ты пока не давал мне на это позволения, поэтому не стоит. Макс оцепенел. Сердце бухало где-то у самого горла, пульсируя в такт бешеному ритму мыслей. Он смотрел в ледяную, голубую глубину глаз Джорджа — обычно таких отстранённых и холодных, а сейчас наполненных непривычной, обжигающей нежностью — и осознавал, что жаждет этого больше всего на свете. — А если дам? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, хриплым и неузнаваемым. — Ну… позволение. Джордж чуть склонился, сокращая дистанцию. Его горячее дыхание, пахнущее мятной свежестью и чаем, коснулось припухших губ Макса. — Тогда я сделаю это, — пообещал он. — Но лишь в том случае, если ты абсолютно уверен. Макс прикрыл веки. «Я ни в чём не уверен, — промелькнуло в его сознании. — Ни в своей проклятой способности превращаться в зверя, ни в завтрашнем дне, ни в том, что вообще достоин крупицы счастья. Но в одном я уверен наверняка: я хочу, чтобы он поцеловал меня». Он едва заметно кивнул, и Джордж истолковал этот жест верно. Их самый первый поцелуй был медленным, почти священнодейственным. Джордж прижался губами к его — сначала едва ощутимо, невесомо, словно пробуя незнакомое лакомство. Вкус мёда, травяного чая, чего-то тёплого и бесконечно родного. Нижняя губа Макса оказалась именно такой, какой он её себе представлял — мягкой, податливой, и Джордж не сдержался — провёл по ней языком, заставляя голландца вздрогнуть всем телом и удивленно выдохнуть в чужой рот. Макс издал сдавленный звук, похожий на стон, и его пальцы судорожно вцепились в грубую вязь свитера британца на грудках, притягивая его на себя, ближе, отчаянно требуя продолжения. Поцелуй продолжился, но уже глубже, жаднее — в этот раз по инициативе Ферстаппена. Джордж обхватил лицо Макса широкими ладонями, оглаживая большими пальцами скулы, и сминал его губы, о которых грезил, так, словно стремился запечатлеть в памяти каждую деталь: оттенок вкуса, нюанс запаха, бархатистую текстуру кожи. Его язык скользнул внутрь, встречаясь с чужим, и тот ответил — не сказать, что умело, но с отчаянной уверенностью и голодной жадностью, будто опасаясь, что это лишь мираж, который вот-вот рассеется. — Джордж... — выдохнул Макс прямо в его губы, и это прозвучало как откровение — его имя, произнесённое этим хриплым, срывающимся голосом. Джордж ощутил, как внутри обрывается нечто важное, последний якорь, удерживающий его в рамках приличий. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Макса — раскрасневшееся, с губами, припухшими ещё сильнее и раскрасневшимися от столь жарких действий. — Расселл, я хочу ещё, — не стесняясь разрушить магию момента пролепетал Макс, и это звучало не как просьба, а как чертов приказ. А Джордж подчинился без колебаний, тут же накрывая чужие губы своими. Они целовались, пока чай не остыл окончательно, пока вечерние сумерки за окном не сгустились в беспросветную черноту. Целовались, словно неопытные подростки, дорвавшиеся до запретного плода — жадно, немного неуклюже, теряя дыхание и находя его вновь в лёгких друг друга. Макс в моменте устроился на коленях Джорджа, обхватив руками его шею, и явственно чувствовал, как напрягаются твёрдые мускулы бёдер под ним. Джордж блуждал ладонями по его спине, зарывался пальцами в густые, мягкие волосы, и его собственное дыхание становилось всё более глубоким, тяжёлым, прерывистым. — Нужно остановиться, — выдохнул Джордж, с видимым усилием отрываясь от его губ. Его голос звучал низко, хрипло, в нём вибрировало нечто такое, отчего Макс заливался краской до самых корней волос. — Для первого первого раза достаточно… Я не хочу, чтобы магия момента вышла из-под контроля. Макс разочарованно прикусил нижнюю губу — ту самую, которую только что терзали поцелуями — и взглянул на британца исподлобья, сквозь завесу пушистых ресниц. — А что, если я не хочу, чтобы ты себя контролировал? — спросил он, и его голос прозвучал куда отважнее, чем он сам себя ощущал в этот миг. — И… ты сказал «первый», будут еще разы? Джордж зажмурился и сделал глубокий, почти судорожный вдох. Этот чертов Ферстаппен заставил его покраснеть. — Макс, — произнёс он, и в его интонации слышалась самая настоящая мольба. — Прошу тебя. Не сегодня. Я хочу, чтобы всё было правильно. Для меня это не просто... не только плотское желание. Макс почувствовал, как сердце сжимается от этих слов в тугой, сладкий спазм. Это было почти признание? — Хорошо, — согласился он, соскальзывая с колен Джорджа и устраиваясь рядом. — Но знай, ты не испортишь ничего. Я, своего рода, тебе верю. В итоге, они сидели бок о бок на старом диване и молчали, пока на телевизоре мигал какой-то фильм. Но спроси и одного, и второго — оба не знают о чем, ведь в голове каждый прокручивал произошедшее. Тишина не тяготила, она казалась целительной, очищающей, будто воздух после долгой изнурительной грозы. — Слушай, Макс, может останешься?, — аккуратно спросил Джордж. — На ночь. Мне невыносима мысль, что ты пойдёшь в это грязное общежитие в холод. И, если быть честным, хочу, чтобы ты побыл со мной ещё. Макс коротко кивнул, даже не задумываясь особо. — Хорошо, — выдохнул он. — Но только спать. Ты же обещал держать себя в руках, мистер Расселл. — наигранно, можно сказать, по-кошачьи улыбнулся Ферстаппен, подшучивая над итак смущенным британцем. — Обещал, — усмехнулся Джордж, и улыбка преобразила его строгие черты. — Но видимо это будет чертовски сложная задача. Через час, приняв душ (Макс готов был поклясться, что Рассел принимал его минут сорок, а ему самому хватило и пяти), улеглись в постель Джорджа — просторную, застеленную хрустящими белыми простынями и тяжёлым стёганым одеялом. Макс пристроил голову на его груди, инстинктивно свернувшись калачиком, словно делал это сотни раз прежде (да, он делал), и смежил веки. — Ты пахнешь кедром, — подметил Джордж, поглаживая его по спине. — Точь-в-точь как мой ночной гость. Ну… точнее кот. Я не вожу к себе никого… Макс замер на долю секунды, но тут же принудил себя расслабиться. Вдох. Выдох. — У тебя есть кот? — наигранно глупо спросил он с деланным безразличием. — Приходит по ночам, — отозвался Джордж. — Серебристый, с пронзительными синими глазами. Совсем как твои. Я прям в волшебство верить начинаю иногда. — Забавное совпадение, — прошептал Макс, и всё его существо сжалось от леденящего страха. — Я не особенно верю в совпадения, — сказал Джордж, касаясь губами его макушки. — Но, вероятно, с твоим появлением мне придётся пересмотреть свои взгляды. Макс считал пульс Расселла, ожидая пока тот провалиться в сон. В голове крутилось столько диалогов: о чувствах, о том что же теперь между ними, а ещё… Как признаться этому невыносимому программисту, что ты — кот? Ну а Джордж, позволив магии момента усыпить себя, даже не подозревал, что сегодня серебристый кот не появится на внешнем подоконнике. Ведь кот уже давно был здесь, в тепле и безопасности.