Ангелок. Он просто ушёл домой.

Приходя домой, Лололошке всегда становилось грустно. Иногда он плакал (нет, он не плакса. Он просто хотел, чтобы кроме его кошки был кто-то еще). Лололошка любил читать книги или слушать музыку... Это было его хобби. Он не совсем умел готовить, но что-то готовил, лишь бы не быть голодным. Скоро экзамены. Сейчас весна, а летом — итоговый экзамен. Лололошка был умным и усердным, готовился максимально тщательно. Он жил один в Питере и мечтал уехать учиться в Москву. Отчасти потому, что там учились его друзья Андрей и Джонни, отчасти — потому что университет там был отличный. Какой именно факультет он хочет, он еще не определился. Эта неопределенность была единственным облаком на чистом небе его планов. В остальном его будущее виделось ему как прямая, светлая линия: уехать, начать всё с чистого листа, стать кем-то, кого нельзя сломать. Он верил, что за стенами этой школы и за границами этого города его ждет другая жизнь, где он будет не Лололошкой, а просто Львом, человеком со своими силами и тайнами, которые он тщательно скрывал даже от себя самого. Утро. Время 5:34. Четверг. Он всегда вставал в такое время, чтобы успеть в школу. До школы было тридцать минут пешком, и, не желая тратить деньги впустую, он всегда ходил пешком. Он комплексовал из-за своих глаз: они были голубые, как море, чуть раскосые, невероятно красивые и потому, как ему казалось, совершенно ему не подходящие. Очки были щитом, за который он цеплялся. Эти утренние прогулки были его личным ритуалом очищения перед испытанием. В пустынных утренних улицах, в хрустальном воздухе, еще не наполненном гомоном чужих жизней, он чувствовал призрачную свободу. Он представлял, как шагает не по питерским тротуарам, а по московским, уже студент, уже другой. Но с каждым шагом, приближавшим его к школьному зданию, эта уверенность таяла, уступая место привычной, тягучей тревоге. Дойдя до школы, он увидел своих обидчиков. Не успел он переступить порог, как они уже ждали его. Другие школьники были заняты своими делами: кто-то разговаривал, кто-то спорил, кто-то смеялся... Учителя находились в классах. Пятеро парней затащили Ло в мужской туалет, сразу швырнув его об стену. Ло, привыкший, не издал ни звука. Обидчики лишь смеялись, отпуская обидные шутки. Обычно Ло защищали Джонни и Андрей, но их не было, поэтому... приходилось терпеть. — Ха! Смотрите-ка на него! Какой он жалкий! И зачем тебе эти очки? Убери их, черт возьми! — сказал один из парней. Звали его Гирсут. Ужасный человек — грубый и эгоистичный. Голос Гирсута был как скрежет железа по стеклу. В нем не было даже злой радости — только холодное, привычное презрение. Он не получал особого удовольствия; для него это была рутина, обязательный ритуал утверждения собственного существования за счет чужого. Ло для таких, как он, был идеальной мишенью: тихий, не дающий сдачи, с той самой внутренней хрупкостью, которую, кажется, можно ощутить кожей. Он крикнул, но никто не услышал его снаружи. Второй обидчик, которого звали Голлапуди, выхватил очки, сломал дужку и бросил на пол: — Пф... Посмотрите на его глаза! Ужас ужасающий! — Лучше тебя и не существовало, гандон ебучий! — Слушай, а знаешь, почему тебя назвали именно Лололошкой? Да потому что ты кухонный прибор от слова "ложка". Тебя легко сломать, даже если ты из "металла". Но металл тоже можно сломать, так ведь? Ты всего лишь вещь! Слова, как раскаленные иглы, вонзились в самое нутро. Не сами оскорбления — к ним он давно выработал иммунитет, — а это страшное, почти метафизическое сведение всей его сущности к предмету, к функции. "Ты всего лишь вещь". В этой фразе заключалась леденящая истина всего его школьного бытия. На мгновение ему показалось, что тело и вправду вот-вот треснет, как фарфор, обнажив не кровь и кости, а спутанные провода и шестеренки. Он сжался внутрь себя, в ту самую точку, где еще теплилось что-то настоящее, недоступное для них. Его немного побили и ушли. К первому уроку Ло прийти не смог. Ему было очень больно, тело ломило. Врачи и так говорили, что тело у него слабое. Но они не знали, что Ло владеет силой... такой, что даже эти обидчики однажды отойдут в сторону. Но пока что — не время. Он сидел на холодном кафельном полу пустого туалета, прислонившись к стене. Боль была знакомой, почти успокаивающей в своей предсказуемости. Гораздо страшнее была та пустота, что накатывала после. Она звенела в ушах громче любой боли. Он собрал осколки линз и погнутую оправу, сунул их в карман — странный трофей с поля боя, который он всегда проигрывал. Сила, о которой он иногда догадывался, спала где-то глубоко, под слоями страха, воспитания и этой всепоглощающей усталости. Разбудить ее было страшнее, чем терпеть. Ко второму уроку, была математика. Обычно в это время шла подготовка к экзамену, но учитель ушел в кабинет директора, и весь класс шумел. Лололошка читал, и его профиль, освещенный весенним солнцем из окна, был удивительно красивым и отрешенным. Он убрал книгу и взял наушники. Подключив их, начал листать плейлист в телефоне, нашел нужную песню и погрузился в звук. И тут подошли три девочки. Одна из них резко выдернула наушник из его уха: — Оуу... А что это тут наш красавчик слушает? Она швырнула наушник через весь класс. Лололошка тихо начал: — Эй! Отдай... Не успел он договорить, как получил пощечину. Вторая девушка ударила так сильно, что хлопок услышал весь класс. Парни увлеченно смотрели. Кто-то крикнул: «Воу! Чего ты так? Бей сильнее!». Кто-то смеялся, большинство просто не реагировало. Звук пощечины был сухим и громким, как выстрел. На мгновение в классе воцарилась тишина, но это была не тишина шока, а тишина предвкушения — что будет дальше? Ло почувствовал, как по щеке разливается жгучий румянец стыда, в тысячу раз более болезненный, чем сам удар. В этот момент он ненавидел не их, а себя — за эту беспомощность, за то, что снова позволил, за то, что его внутренний мир, его мелодия были так грубо и публично осквернены. Лишь одна девушка, очень милая, невысокая, ростом около ста шестидесяти сантиметров, резко встала. Ее звали Диана. У нее был добрый, заботливый характер, она была веселой и общительной, любила поддерживать людей. — Эй! Прекратите! Зачем вы так с ним?! — ее голос, обычно мягкий, прозвучал резко и властно. Она подошла к подружкам: — Вам было бы приятно оказаться на его месте? Отстаньте от него хотя бы на пять минут! Дайте всем выдохнуть! Он такой же человек, как и вы, он тоже все чувствует! Он имеет право жить, но видно, что Лололошка не хочет быть таким же, как вы... Потому что вы его уже почти сломали! В ее словах не было пафоса, только чистая, неотфильтрованная боль от несправедливости. Она говорила то, о чем другие боялись даже подумать. И в этой искренности была такая сила, что на секунду даже его обидчицы замешались. Диана в тот момент казалась ему не просто одноклассницей, а посланником из того другого, «нормального» мира, где люди не ломают друг друга ради забавы. Класс затих. Один из парней фыркнул и... захохотал. Громко. Остальные подхватили. — Пфф... АХАХАХА! Смотрите! Нашлась защитница! Иди-ка ты нахуй. Наше мнение о Лололошке не изменится, так что... Хахаха... Можешь даже не пытаться нас вразумить. Все продолжали смеяться. Девушке стало до жути неловко и стыдно. Она заплакала и выбежала из класса. Кто-то крикнул вслед: — Хах! Лололошка, твоя «мамочка» сбежала! А бедный «сыночек» остался посреди «злых дядь»... Пхаха! Смех накатил волной, грубой и беспощадной. Он смыл храбрость Дианы, оставив после себя лишь горький осадок унижения. Ло впервые за долгое время почувствовал не свою боль, а чужую — острую, жгучую обиду за нее. Эта боль была иной. Она не давила, а разрывала изнутри, превращаясь в холодную, ясную ярость. В его глазах, тех самых голубых и красивых, мелькнула искра чего-то опасного и древнего. Ему захотелось всех ударить. Не из отчаяния, а из холодного, расчетливого желания стереть эти ухмылки с их лиц. После уроков Ло вышел из школы и увидел Диану, сидящую на уличной скамейке. Он подошел и присел рядом. — ...Не надо было заступаться за меня... Спасибо большое, но пожалуйста... Я понимаю, что ты хотела как лучше... Но в случае со мной лучше так не делать... Ты же знаешь, какой у нас класс... И прости меня... Диана посмотрела на него и слабо улыбнулась. — Я просто не смогла молчать... Да, мы не друзья, но я больше не могу терпеть, когда кого-то обижают, особенно тебя... Как ты всё это выдерживаешь?.. Между ними повисла тишина, но на этот раз не неловкая, а полная понимания. Он смотрел в землю, а она — на его профиль, на сжатые кулаки, на след от пощечины, еще розовый на бледной коже. Она ждала ответа, который знала, но не могла до конца понять. А он искал слова, чтобы объяснить необъяснимое — как можно годами жить в осаде, и при этом внутри тебя может сохраняться целый мир, который стоит защищать, даже если для других ты — всего лишь «вещь». Ло не ответил. Он молчал, уставившись в асфальт. Очки были разбиты и выброшены в мусорку. Он был без них. Диана прервала тишину. — ...У тебя красивые глаза... Почему ты их прячешь? Говорят, ты из-за них комплексуешь. Лололошка вздрогнул, но ответил: — А? Да... Комплексую... Но почему именно... не могу сказать... Прости. — Ничего страшного. Ты не обязан говорить то, что не хочешь... Кстати, ты готовишься к экзаменам? Хотя я у отличника спрашиваю, конечно, готовишься... Ммм... Ты не мог бы подтянуть меня по математике? Ну... У меня дома. Я живу одна, так что... Сможешь сегодня? — Да, конечно, я смогу. Во сколько и где? — Я напишу тебе в личку, когда надо... Хорошо? Он кивнул, и они разошлись по домам. Предложение прозвучало как спасательный круг, брошенный в бурное море его одиночества. Это был не просто учебный визит. Это был ключ, протянутый извне в его запертую вселенную. И от этого было одновременно страшно и невыносимо светло. Впервые за долгое время что-то происходило не с ним, а для него. Лололошка, переступив порог своей квартиры, посмотрел в зеркало в прихожей. И за своей спиной, в темном отражении коридора, он увидел... родителей. И братьев. Неясные, размытые, но пугающе узнаваемые силуэты. Он испуганно обернулся — там никого не было. Тишина квартиры была густой и абсолютной. Сердце заколотилось, сжимаясь ледяным комом. Это были не галлюцинации усталости. Это были призраки, жившие не в квартире, а в нем самом. Они являлись в такие моменты — моменты слабости, после драк, после особенно жестокого дня — как напоминание о том, откуда берет начало его нынешняя «ломкость». Они были корнем всех его страхов. Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь выдавить из легких этот холодный ужас. "Пока что. Не сейчас", — прошептал он себе, как мантру. Пока что нужно просто заварить чай. Дойти до кухни. Сделать одно простое действие. Луна, похоже, спала за плотными питерскими облаками, и единственным светом в его жизни сейчас была маленькая точка на экране телефона — возможное сообщение от Дианы. Он шел на кухню, и с каждым шагом призраки в зеркале отступали, растворяясь в тенях, чтобы ждать следующего удобного момента. Но сейчас, в этой тихой предвечерней мгле, у него появилась новая точка опоры — хрупкая, как осколок его же очков, но настоящая.