Songfic. Aewol-ri

      Снимать начинают не сразу.       Это чувствуется — по тому, как на столе уже стоят пустые бутылки, как люди сидят не собранно, а так, будто уже успели поменяться местами хотя бы пару раз. Камера двигается — кто-то держит её в руках, не особо заботясь о композиции, ловит куски разговоров, чьи-то лица, стол, снова лица.       — Подожди, я тоже в кадре? — смеётся кто-то, наклоняясь ближе.       — Уже был, — отвечает голос за камерой.       — Тогда ладно.       Кюхён сидит почти по центру этого беспорядка.       Слева от него — Хон Сок Мин, чуть подался вперёд, что-то объясняет, одновременно жуя, и периодически машет рукой, как будто слова не успевают за мыслью.       Справа — Хичоль.       И это не выглядит как случайная рассадка.       Кюхён развёрнут к нему больше, чем к остальным. Не демонстративно — просто корпус чуть повернут, колени направлены туда, и когда он говорит, он чаще смотрит именно в эту сторону.       И почти всё время — касается его.       Запястье, рука, край рукава — что попадётся.       Не цепляется, не держит долго — но возвращается к этому снова и снова, как будто так проще удерживать себя в разговоре.       — Я же не говорил, тексты мы писали вместе, — говорит он, кивая в сторону Сок Мина.       — Не всё, — сразу уточняет тот, не поднимая головы. — Заглавную — не я.       — Да? — Хичоль переводит взгляд на него. — Тогда потом расскажешь, о чём она.       — Сам разберёшься, — фыркает Сок Мин.       Кто-то за камерой смеётся.       Камера уходит чуть в сторону, ловит тарелки, чьи-то руки, возвращается обратно.       — Ты вообще понимаешь, сколько ты на это потратил? — Кюхён снова поворачивается к Хичолю.       Он говорит это легко, но чуть медленнее, чем обычно.       — На что? — тот даже не сразу реагирует.       — На всё это, — Кюхён ведёт рукой по столу, задевая чужой стакан, и Хичоль почти сразу подхватывает его, отодвигая в сторону.       — И что?       — На эти деньги можно было купить что-нибудь нормальное.       — Это и есть нормальное.       Кто-то рядом кивает с набитым ртом.       — Поддерживаю.       — Да, еда отличная, — добавляет другой.       Кюхён коротко улыбается, но не отводит взгляд.       — Всё равно, это слишком.       Хичоль не отвечает. Просто берёт бутылку, наливает ему ещё, не спрашивая.       Камера в этот момент уходит в сторону — кто-то зовёт, кто-то машет, кадр на секунду теряется, возвращается уже к другому разговору.       — За что пьём? — звучит вопрос.       — За всё сразу, — отвечает Сок Мин.       — За дембель, — добавляет кто-то.       — За альбом.       Стаканы поднимаются, сталкиваются, не идеально синхронно.       Кюхён пьёт, ставит стакан и почти сразу снова кладёт руку на край подлокотника Хичоля — не своего.       Как будто так удобнее.       Никто это не комментирует.       Торт появляется неожиданно.       Его приносят сбоку, со свечами, которые уже горят, и на секунду все отвлекаются, сдвигаются, освобождая место. Камера тут же приближается — слишком близко, ловит огоньки, лица, смех.       — Эй, осторожно, — говорит кто-то.       Хичоль уже держит торт вместе с Кюхёном.       Не перехватывает, не забирает — просто подставляет руки снизу, чтобы было устойчиво.       — Быстро задувай, — говорит кто-то.       — Сначала желание, — напоминает Хичоль.       — Я уже исчерпал лимит, — хмыкает Кюхён.       Он смотрит на свечи, наклоняется, и Хичоль остаётся рядом, удерживая край подставки, и на секунду их руки оказываются слишком близко — не касаясь, но достаточно, чтобы это было заметно, если смотреть.       — Давай дуй уже, — торопит кто-то.       Свечи гаснут неровно — одна задерживается, Хичоль чуть подаётся вперёд и задувает её отдельно.       Смех проходит по столу.       Камера дёргается, кто-то хлопает, кто-то тянется к торту, уже обсуждая, кто будет резать.       Разговор снова возвращается — уже более свободный, с перебиваниями, с глупыми шутками, с тем самым смехом, который возникает без повода.       — Давай что-нибудь вместе запишем, — говорит Кюхён вдруг, снова поворачиваясь к Хичолю.       — Что именно? — тот смотрит на него с лёгким интересом.       — Не знаю. Что-нибудь.       — Тогда давай попросим его написать для нас песню, — кивает Хичоль в сторону Хон Сок Мина.       — Я? — тот поднимает брови.       — Конечно, — Хичоль пожимает плечами. — Что-нибудь… подходящее.       — Например? — смеётся кто-то.       Хичоль чуть задумывается, потом говорит совершенно спокойно:       — Что-нибудь под названием «Влажные сны».       Секунда тишины — и стол взрывается.       Кюхён резко втягивает воздух, закусывает губу, явно пытаясь не рассмеяться, но всё равно не сдерживается и смеётся.       — У тебя в последнее время часто бывают влажные сны, да? — выдыхает он сквозь смех.       — А что, нельзя? — невозмутимо отвечает Хичоль.       — Можно, — кивает кто-то. — Главное — делиться опытом.       Смех проходит по кругу, захватывая даже тех, кто не сразу понял.       Камера дрожит сильнее — оператор явно смеётся.       И в этот момент кто-то говорит:       — Кюхён, ты должен спеть, — бросает кто-то издалека.       — Да, давай, — подхватывают.       — Пусть поёт, — добавляет Сок Мин, уже пересаживаясь к фортепиано.       Хичоль ничего не говорит. Не подталкивает, не повторяет. Просто наблюдает.       Кюхён не спорит. Не отшучивается.       Он не встаёт — остаётся сидеть там же, где был, берёт ближайшую пустую бутылку из-под соджу, опускает в неё чайную ложку, как будто это что-то нормальное, и на секунду задерживает на этом взгляд.       Как будто даёт себе время.       Потом поднимает.       И начинает петь.       Сразу.       Голос выходит ровный, но в нём нет расслабленности. Он держит его так же, как держит себя — аккуратно, не давая ему «поплыть». Падающая звезда прошлой ночи. Может быть, она выслушает мою историю. Мои искренние глаза теперь потускнели и потеряли цвет. Я отправлю её далеко-далеко.       Пианино подхватывает.       Сначала осторожно, потом увереннее. Шум стремительных волн Наполняет темный ночной океан Эвола. Бесчисленные огни лодок Успокаивают мое одиночество.       Разговоры затихают не сразу — кто-то ещё шепчет, кто-то смеётся вполголоса, но постепенно всё выравнивается. Если я скажу тебе, что люблю тебя, Если я скажу тебе, что скучаю по тебе, Ты отдалишься от меня. В ветреный день моя одинокая любовь Тихо остаётся вот так.       Хичоль не смотрит на него.       Он сидит, чуть откинувшись, взгляд уходит сквозь пространство, но внимание остаётся здесь. Он слушает так, будто не упускает ни одной детали.       И при этом — двигает вещи.       Чуть.       Незаметно.       Отодвигает стакан, который стоит слишком близко, убирает бутылку, которая может зацепиться, освобождает пространство перед Кюхёном, как будто тот может в любой момент сделать резкое движение.              Впрочем, ничего резкого Кюхён не делает. И даже не собирается. Когда я вижу красивые цветы за окном, Я боюсь, что буду думать о тебе, Ты наполняешь мою голову, Как лепестки цветка, который никогда не завянет. И сегодня тоже.       Кюхён не смотрит ни на кого.       Поёт так, будто сидит один. Ты снова наполняешь мои мысли сегодня.       И только в середине, на коротком проигрыше, Хичоль поднимает руку, делает короткий жест — почти незаметный.       Люди подхватывают не сразу, но потом начинают хлопать. Кто-то смеётся, кто-то сбивается, но звук заполняет паузу.       Кюхён не реагирует.       Даже почти не улыбается.       Просто ждёт, пока это закончится, и продолжает. Если я скажу тебе, что люблю тебя, Если я скажу тебе, что скучаю по тебе, Ты убежишь от меня. В ветреный день моя одинокая любовь Тихо остаётся со мной вот так.       Кюхён почти не двигается.       Только пальцы сжимают бутылку чуть сильнее. Мои отчаянные, тихие шаги к тебе, Которые должны были остановиться... Когда одиночество пройдет и онемение сменится другим чувством, Может быть тогда я отпущу тебя.       Ближе к концу что-то меняется.       Не резко.       Но голос чуть мягче, чуть нежнее. Любовь, которая наполняла меня в одиночестве, Все те истории, которые я тайно проглатывал.       И в этот момент Хичоль подключается.       Тихо.       Без подготовки.       Он не ищет место — он попадает в него сразу. Если я скажу тебе, что люблю тебя, боюсь, ты убежишь.       И тогда Кюхён впервые за всё время поворачивает голову.       Смотрит на него.       Прямо в глаза.       На секунду.       И они заканчивают вместе: Поэтому сегодня я снова здесь, тихо, вот так.       Взгляд держится ровно столько, сколько звучит последняя фраза.       И ломается сразу.       Кюхён резко отворачивается, сразу двигается к пианино и сам доигрывает последние аккорды, будто Сок Мин без него бы не справился.       Пальцы ложатся на клавиши чуть быстрее, чем нужно.       Но он не сбивается.       Когда он заканчивает, сначала никто не говорит сразу.       Потом движение возвращается.       Они встают — втроём.       Хичоль, Кюхён, Сок Мин.       Стаканы сталкиваются.       — За тебя, — говорит кто-то.       — За всё, — добавляет другой.       И только после этого, уже снова садясь, Сок Мин смотрит на Кюхёна чуть внимательнее, чем раньше.       — Подожди, — говорит он. — А откуда он знает эту песню?       Кюхён не отвечает сразу.       Берёт стакан.       Делает глоток.       И только потом пожимает плечами.       Как будто вопрос не требует точного ответа.       Вопрос зависает в воздухе дольше, чем обычно держатся такие вещи.       Не потому что никто не может ответить.       А потому что все уже немного развернулись обратно — к еде, к стаканам, к своим разговорам — и только часть внимания остаётся здесь.       Кюхён не отвечает сразу.       Он уже сидит на своём месте, пальцы чуть сжаты, как будто он не до конца вышел из того состояния, в котором пел. Взгляд уходит вниз, не на кого-то конкретного — просто не вверх.       Хичоль берёт стакан, делает глоток, ставит его обратно на то же место, где он стоял до этого, и только потом, не поднимая голоса, говорит:       — Потому что я её слышал. Это же очевидно.       Без уточнений.       Без попытки объяснить.       Хон Сок Мин чуть наклоняет голову.       — Когда?       Кюхён в этот момент наконец двигается — не сразу разворачиваясь к Хичолю. Он сначала тянется к бутылке, наливает, делает глоток, как будто это более срочно, чем разговор.       — Раньше, — добавляет Хичоль, опережая.       Пауза короткая, но она есть.       Кто-то рядом хмыкает.       — Насколько раньше? Она же только вышла.       Хичоль пожимает плечами.       — Достаточно.       И этого, по идее, должно хватить.       Кто-то уже отворачивается, кто-то возвращается к разговору про аранжировку, кто-то просит передать еду.       Но потом Хичоль, почти между делом, добавляет:       — Я её много раз слышал.       И вот теперь внимание возвращается.       Не полностью, не как к чему-то важному — но достаточно, чтобы это заметили.       — Серьёзно? — кто-то смеётся. — Привилегии.       — Я тоже так хочу, — подхватывает другой.       — Ты всем показываешь до релиза? — бросают уже в сторону Кюхёна.       Кюхён качает головой.       — Нет.       Он говорит это спокойно, но быстрее, чем нужно, и сразу после этого тянется за едой, как будто закрывает тему.       Никто не настаивает.       Разговор снова распадается.       Кто-то включает трек — уже не потому что «давайте послушаем», а просто потому что он есть.       Громко.       Кто-то подпевает, не попадая в ноты, кто-то перебивает, кто-то вообще не слушает.       Шум возвращается.       Камера смещается, ловит лица, руки, куски разговоров.       Кюхён теперь сидит иначе.       Не так ровно.       Чуть сдвинувшись в сторону Хичоля, снова развернувшись к нему плечом, как будто вернулся в привычное положение.       Он тянется к его руке — почти автоматически, не глядя — и снова берёт за запястье, легко, как раньше.       Не проверяя, можно ли.       Хичоль не реагирует.       Ни словом, ни движением.       Только через пару секунд его пальцы чуть смещаются — не убирая руку, но давая больше пространства, чтобы Кюхён не задел стоящий рядом стакан.       Как будто бокал — это единственное, что сейчас требует внимания.       — Ешь, — говорит он.       Кюхён кивает, но не отпускает его сразу.       Сначала делает глоток, потом берёт что-то со стола левой рукой, и только потом, будто вспомнив, отпускает.       Камера чуть задерживается на них — случайно, на секунду дольше, чем на остальных.       И потом уходит дальше.       Снимать что-то другое.