Единственный пропавший без вести

— И следующая песня, которая будет радовать ваши уши сегодня — это небезызвестная The Chain от восхитительных Fleetwood Mac. Немного интересных фактов об альбоме Rumors, на второй стороне которого и притаилась наша гостья: альбом вышел в 1977 году, и содержит в себе 11 треков. Музыканты использовали студию звукозаписи как место для выяснения отношений, ведь во время записи альбома все участники группы проходили через расставание — два развода и один разрыв отношений. К примеру, композиция Go Your Own Way — это нелицеприятное послание Линдси Бакингема к Стиви Никс, в то время как песня Dreams — её ответ. Запись альбома заняла целый год, но оно определено того стоило: Rumors был удостоен премии Грэмми в номинации «Альбом года» в 1978 году. The Chain — единственная композиция, написанная всеми пятью участниками группы. Она была склеена из нескольких демо-дорожек. Так же стоит отметить, что с 1978 года соло на бас-гитаре от Джона Макви из этого трека ежегодно открывает трансляцию Формулы-1 на телеканале BBC. А теперь, наконец, предлагаю вам насладиться этим спортивным рок хитом. Сквозь шорох радио внезапно прорезается гитара — сухая, чуть приглушённая, будто записанная не в студии, а в полутёмной комнате с голыми стенами. Первые аккорды звучат осторожно, почти лениво, с характерным, немного хриплым тембром старого винила. В них есть эта странная «пустота», пространство между нотами ощущается так же сильно, как сами звуки. Струны звенят негромко, с лёгкой металлической горечью, и звук будто не заполняет пространство до конца — он оставляет за собой тени. Каждая нота тянется, медленно оседает, как пыль в неподвижном воздухе, и на мгновение кажется, что она не исчезает вовсе, а просто прячется где-то рядом. В этих аккордах есть что-то упрямое и тихо тревожное — они не просятся к вниманию, но и отпустить себя не дают. И в приглушенном стуке барабана слышно чье-то просыпающееся сердцебиение. Listen to the wind blow, watch the sun rise. Ему видятся фейерверки, яркие огни и далекие звезды, музыка, гитарные рифы и соло басов, чей-то голос, чьи-то восторженные крики, чьи-то вопли хтонического ужаса, чьи-то возгласы радости и чьи-то стоны отчаяния. Но вся эта какофония звуков умолкает так же скоро, как и появляется вновь, словно вспышки в уставшем, отравленным неоновым светом огней мозгу. Break the silence. Damn the dark, damn the light. Он пытается открыть глаза, но его голова словно раскалывается на мириады осколков и каждое движение любой, даже самой маленькой мышцы в теле, отзывается в черепе жгучей ядреной болью. Он не может пошевелиться, несмотря на все усилия руки не хотят подниматься, а ноги отказываются сотрудничать: его собственное тело предает его душу и разум. Это поистине ужасающее чувство. I can still hear you saying: you would never break the chain. Он больше не чувствует чужого присутствия в своей голове. Лишь спокойная, приятная и знакомая ему пустота мыслей. Ветер, отдаленно похожий на океанский бриз, свободно пляшет между его извилинами, такой тёплый, и такой родной. Возможно, что незваный гость слишком хорошо прячется в глубинах его сознания, но с этим можно будет разобраться позже. Пока он слышит смазанные сливочным маслом ноты электрогитары, ему не хочется об этом думать. Chain, keep us together. Runnin’ in the shadow. Что-то держит его здесь, что-то не дает ему уйти, словно кто-то схватил за лодыжку и, ломая собственные кости, тянет к поверхности воды. Вверх и вверх, вверх и вверх, пока он не всплывает и не глотает с жадностью воздух запаха морской травы и соли. Песня в его голове угасает, но неестественно, не так, как задумывалось при записи, а словно кто-то медленно убавляет звук динамиков, пока не остается лишь всепоглощающая тишина. Он ждал услышать разговор, или чье-то возмущение о том, что они остались без музыки, но вокруг него сгрудилась удушающая тишина. Не тихий спокойный ночной лес, не тишина пустыни, где нет шелеста деревьев и травы, не тишина дома ночью, где лишь иногда скрипят неровные половицы, не тишина темного кинозала, когда на секунду перед заставкой весь мир словно замирает, не тишина неловкой паузы, когда вы оба не знаете что сказать и просто пялитесь друг на друга, слушая чужое дыхание. Эта тишина подразумевает лишь отсутствие всего, словно вокруг него нескончаемая пустота, протянувшаяся на сотни тысяч миль во все стороны. И всё вокруг мертво, лишь он один пытается дышать. Пока он не открывает глаза. Он оказался на каком-то пустыре, вокруг нет ни одного источника света, но это место похоже на огромную парковку. Он стоит в самом её центре, машины, которые стоят здесь не выглядят гнилыми, но они покрыты лианами и пылью, брошенные. В воздухе клубятся снежинки пепла, и он понимает, что ему тяжело дышать. На улице явно ночь, но на небе нет звёзд и Луны, лишь тёмная древняя синева, куда не посмотри. Как он здесь оказался? И почему это место разит отчаянием и болью? Последнее воспоминание, которое осталось в его голове это дорога. Он куда-то ехал, но, кажется, не сильно спешил. Или это воспоминание о чём-то другом? Дорога, путь, зеркало заднего вида, девочка на переднем сиденье, сигарета в зубах и открытое окно. Ночь. Нет, это другое воспоминание. Он приложил руку ко лбу и сжал виски, поставив вторую ладонь на свою талию. Дорога, точка назначения, бассейн, солнце, люди. Чёрт. Дорога, музыка, зеркало, сигареты, утро, школа. Чёрт! Пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, он почувствовал, как голова снова начала трещать по швам. Виски сдавило режущей болью, а по затылку словно били молотком, и казалось, что если его сейчас не вырвет, череп просто треснет, как переспелый арбуз. Он не знает, сколько прошло времени, пока он вот так вот приходил в себя, просто стоял и слушал своё дыхание. Прислушивался к стуку сердца и шуму крови в ушах. Всё вокруг казалось неправильным, словно находится не на своем месте. Или это потому, что ему здесь не место? Если да, то где это здесь? Мысленно задав себе этот вопрос, он почувствовал, как все воспоминания разом нахлынули на него, больно ударившись в затылок, голова закружилась так сильно, что казалось, будто всё вокруг вращается, или вращается он сам. Он согнулся в три погибели от внезапного приступа рвоты, опираясь руками в свои коленки. Калифорния, мама, отец, Макс, Сьюзан, переезд, Хокинс, баскетбол, школа, вечеринки, секс, пиво, баскетбол, школа, секс, машина, пиво, Макс, Макс, машина, баскетбол, отец, кулаки, синяки, ремень, разбитые бутылки, пощечины, Макс, слезы, Сьюзан, слезы, боль, драки, Макс, драка, шприц, кулаки и пощечины, ремень, утес, озеро, слёзы, Рождество, бутылки, школа, баскетбол, один, одиночество, Макс, отец, отец, злость, лето, бассейн, Хизер, вода, солнце, свисток, машина, свидание, бассейн, флирт, прическа, машина, дорога, злость, боль, страх, боль, боль, боль— — Блять, — он уже терял сознание, падая на холодный асфальт, когда услышал как кто-то зовёт его по имени. — Билли! — Я здесь..., — едва шевеля губами прошептал он, понимая, что его никто не слышит. Когда он снова пришел в себя, вокруг него всё так же было темно, словно ночь никогда не покидает это забытое всеми богами место. Он сел на земле, потирая голову, и единственное, что было для него предельно ясно: он умер. Он помнит как врезался в фонарный столб, помнит, как его куда-то тащат, но после этого ничего. Тишина и темнота. Он умер, и он, очевидно, в аду. С его стороны, конечно, глупо было рассчитывать на место поприятнее, чем это, в его загробной жизни, но всё же он надеялся на хотя бы чистилище. Он поднялся на ноги, отряхивая коленки и зад. В воздухе всё так же кружились пепельные снежинки, но дышать стало чуть легче. Он сунул руки в карманы, проверяя, с чем его отправили на тот свет отмывать свои грехи: пачка сигарет, зажигалка, ключи от его Камаро, жвачка, солнцезащитные очки и ключи от дома на Черри-Лейн. Он надел очки, надеясь, что это хоть как-то защитит его от пепла в воздухе, и принялся идти по дороге, которую он начал узнавать. Парковка, на которой он пришел в себя, была местом, где построили новый молл — Старкорт. Вот только самого молла там не было, лишь пустырь и Степан машины, которые он не рискнул трогать и не попытался завести. Обстоятельства его смерти обрастали всё большим количеством вопросов: например, как он оказался у Старкорта, если он, очевидно, погиб у заброшенного завода Бримворкс? И почему ему кажется, что перед тем как сознание покинуло его бренное тело, у него было чувство, что в его голове поселился незваный сосед? Это и был Бог? Если загробный мир реален, значит Бог забрал его и отправил в ад, чтобы он покаялся? Мама всегда говорила ему, что Бог — это любовь. Тогда почему эта сущность сочилась ядом и злостью? Он молча шел по пустой дороге, лес слева от него был покрыт белой плесенью, чёрные гнилые деревья выглядели мертвыми, но он чувствовал, что они смотрят на него, следят за каждым его шагом. Скрежет его потертых конверсов об асфальт эхом раздавался в пространстве вокруг. Он надеялся, что ближе к городу он найдет больше заблудших душ; дружба никогда не прельщала его, этот социальный конструкт прошел мимо него, но сейчас, находясь в абсолютном одиночестве в его личном молчаливом аду, он поймал себя на мысли, что если он услышит чей-то голос, то побежит к его источнику не думая ни секунды. Но в городе было так же тихо, и ни души вокруг. Тусклый синеватый свет фонарей мерцал, когда мимо него пролетали снежинки из пепла. Дышать снова становилось труднее. Он решил вернуться в дом на Черри-Лейн, в ещё один его личный ад, но теперь этот дом пуст, и возможно он сможет наконец сделать его своим домом. Пока он шел по улицам города, его не покидало чувство неправильности этого места. Да, Хокинс не самый живописный и многолюдный город, но каждый раз, когда он проезжал по его улицам, он видел людей на лужайке их домов, кто-то гулял с собакой в парке в центре, люди сидели под зонтиками у единственного кафе, и это было нормально. Даже ночью, в свете фонарей, можно было встретить толпу подростков, которые шумят и галдят вслед его резвой Камаро, или просто пожилые пары прогуливаются перед сном. Этот же Хокинс больше напоминал город-призрак: забытый всеми и заброшенный, заросший лианами и заволоченный пылью и едким туманом. Возможно, при свете дня, если такое время суток существует здесь, он будет больше походить на настоящий город, пусть даже с одним единственным жителем. Почему-то, подходя к его дому, и увидев его в таком заброшенном виде, на душе стало тошно. И даже не немного. Интересно, какие бы чувства он испытал, увидев их дом в Калифорнии в таком виде. Впервые в жизни он задал себе вопрос, на который не хочет знать ответ. Он медленно подошел к двери своего дома, прислушиваясь к звукам внутри. Но за дверью его ждёт та же тишина что и снаружи: холодная и жестокая. Однако, было что-то необычное: его ключ не подходит к замку. — Интересно, — прошептал он почти беззвучно. Слегка отойдя от входной двери он осмотрел здание повнимательнее: оно было заветревшимся, окутано темными толстыми лианами, на белой стене было видно разрастающуюся грибницу плесени, а окна были темными, словно их очень очень давно не мыли. Дом казался таким же неправильным, как и все вокруг, но это определенно был его дом: 4819, Черри-Лейн. Он попробовал вставить ключи снова, но очевидно, что они не подходят к замку, который сейчас стоит в двери. — Хм. Первой мыслью было разбить окно и пролезть внутрь, но почему-то ему казалось, что за всей этой угнетающей душу тишиной кроется что-то нелицеприятное, и нарушив её может произойти нечто непоправимо ужасное. Он обошел дом с боку и пробрался к черному ходу, который, на удивление, был не заперт. Дверь со скрипом открылась, и он прошел внутрь. В коридоре было темно, но за тот год, что они прожили в этом доме, он хорошо запомнил его планировку и без труда нашел на ощупь дверь внутрь. Планировка была та же, это определенно его дом, но опять же, всё было неправильно. В гостиной не было его установки с гантелями и штангой, мебель была совсем другая, а в его комнате не было его вещей, там лежали лишь коробки, видимо кто-то использовал его комнату как кладовку. Он прошел в комнату Макс, её постеров тоже не было, не было её одежды в шкафу, не было её скейтборда, ничего, что говорила бы о том, что тут живёт девочка подросток. Судя по обстановке, в комнате жил парень скорее его возраста, чем возраста Макс. На стене висела электро гитара, везде валялись пластинки и диски, на столе вместо учебников и тетрадок стоял громовое и магнитофон, так же стоял небольшой синтезатор. Ему понравилось это место, но, очевидно, что даже в аду, дом на Черри-Лейн не был его домом. Он решил, что может позволить себе немного поспать, и более подробно разведать обстановку вокруг с утра: опять же, если концепт смены дня и ночи всё ещё существует. Он выложил свои немногочисленные пожитки из карманов и лёг в чужую кровать, и лишь тогда он понял, насколько ему холодно. Он дрожал и стучал зубами, и никак не мог уснуть. Возможно, ему больше не нужен сон. Или ему настолько холодно, что умрет здесь второй раз, так и не поспав. Отсутствие света и звуков давило на его уставший разум как тиски, к середине «ночи» ему начало казаться, что он слышит тихое урчание в лесу, но по некоторым причинам это было невозможно: первая — он физически не мог слышать то, что происходит в лесу, несмотря на гнетущую тишину, его слух не был настолько острым, и вторая — он всё ещё не верил в то, что демоны с вилами придут мучать его грешную душу за все его грехи. По крайней мере, пока не встретится с ними лицом к лицом. Когда он проснулся, лучи утреннего солнца не били ему по глазам, за окном всё так же стояла синяя тёмная ночь. Он лениво поднялся с кровати и прошел вглубь дома. Ноги ломило от усталости после прогулки от старкорта до Черри-Лейн, и, по началу он не заметил, но его мучала жажда. Он заглянул в холодильник, нашел там пару банок консерв, но вся остальная еда была испорчена. Так же в холодильнике стояла пара банок пива, но от жажды они ему не помогут, а только усугубят положение после того как алкоголь выветрится из крови. То, что консервы были съедобными, хоть и слегка суховатыми и почти безвкусными, было хорошей новостью, потому что, он всё ещё чувствовал легкий голод. В какой-то момент он начал сомневаться, что умер, потому что необходимость во сне, кислороде, еде и воде, даже банальная необходимость отлить, всё это казалось слишком живым для того, чтобы какая-то высшая сила, создавшая это место, заботилась о сохранении этих базовых потребностей внутри него. Какой смысл в вечной жизни если ты всё так же устаешь и потеешь после долгой ходьбы, если тебе нужен кислород чтобы дышать, если тебе всё так же нужно выводить токсины и продукты обмена веществ с помощью такого акта как «поссать»? Он устало провел рукой по лицу и запер заднюю дверь, открыв переднюю изнутри. Вода в доме не работала и унитаз был пустым, поэтому пришлось мочиться на улице. Сначала он не понял, что произошло. Как бы это ни было унизительно, он несколько секунд смотрел на головку своего члена, ожидая увидеть хоть малейший намёк на струю, но при соприкосновении с местной атмосферой моча моментально испарилась. Он застегнулся и вернулся в дом, тут же кинувшись к холодильнику. Он открыл одну банку пива, но не услышал характерного шипения и смены давления в банке. Она не была пустой, но то, что было внутри явно не было пивом. Найдя кухонный нож, он как можно тише разрезал банку пополам: на дне его встретило вещество, похожее на смолу. Густая и плотная масса темно-янтарного цвета источала запах солода и хмеля. Он ткнул в жижу пальцем и, на свой страх и риск, облизал его. Это очевидно было то, что от пива осталось, исключая воду, что-то вроде сухого остатка. Это не объяснило, но подтвердило его догадку о том, что здесь нет воды ни в каком виде, и если он не хочет пить бензин или растительное масло, ему придется найти другой источник жидкости, чтобы утолять жажду. Почти вся одежда в доме была наполовину сгнившей. Найдя в одной из коробок старую футболку, он порвал её, предварительно осмотрев на предмет наличия плесени, и повязал вокруг рта и носа как бандану. Его солнцезащитные очки слишком сильно снижали видимость, поэтому он решил пошариться в доме и найти что-то более подходящее для защиты глаз от насыщенного пеплом воздуха, но, к его сожалению, не нашел ничего. Однако, он нашел старую школьную сумку, которая была почти свежей и не пахла смертью, поэтому он взял её с собой на вылазку. Если вода не могла существовать в этом месте ни в каком виде, откуда берётся плесень? И почему гниют вещи из естественных материалов: почти весь лён и хлопок словно рассыпался в руках, исключением были только вещи из полиэстера, даже если на бирке было написано соотношение пятьдесят на пятьдесят, они выглядели почти новыми. Относительно всего остального, конечно. В то же время его собственная одежда была в полном порядке и за то время, что он провел здесь, не претерпела никаких изменений. Он пока не знает, что делать с этой информацией, поэтому решил лишь мысленно поставить галочку и вернуться к этому вопросу позже. Он безуспешно стучал в дома, надеясь найти хоть кого-нибудь, но это занятие быстро ему наскучило, так как становилось более чем очевидно, что он здесь один. За исключением созданий, которые урчали где-то в глубине леса, но никогда не выходили на свет тусклых городских фонарей. Он всё ещё сомневался насчет демонов с вилами, но решил, что пока он не будет более подготовлен к встречи с ними, он не станет соваться в лес. Он никогда не боялся темноты, даже когда отец закрывал его в ванной на несколько часов, он спокойно сидел там, и плакал лишь по началу, больше от обиды и злости, чем от страха. Но здесь, в этой неправильной вселенной, он четко осознавал свой животный страх перед этими лесами, словно его чутье говорило, нет, кричало, не лезь. Иррациональный страх неизвестного, как это примитивно. Учитывая все сложившиеся обстоятельства, а именно собственную смерть, и наличие его персонального ада в виде забытого богом городка на окраине Индианы, покрытого пеплом, пылью и плесенью, его страх перед местным лесом вызывал в нём смешанные чувства. «Лучше известное зло, чем неизвестное». С одной стороны, он мог бы с этим согласиться, если бы не несколько усложняющих ситуацию факторов. Он не имел представления ни об известном зле, которое может обитать в этой чаще, ни тем более о зле неизвестном. Зло есть зло, всё едино, пропорции условны, а границы размыты, и, по правде говоря, если бы ему пришлось выбирать между двух зол, он предпочёл бы не выбирать вовсе. В данной ситуации ему больше подходит философия скрытая в молитве о душевном покое. Его мама не была глубоко верующей, как и отец, но они стабильно ходили в церковь каждое воскресенье. Он сам никогда не верил в бога, и не верил в высшую силу, которая диктует человечеству, что такое хорошо, а что такое плохо, но если бы он рассматривал все церковные писания и проповеди с точки зрения вклада в развитие философии и широты мысли, он мог найти в себе веру во всю эту божественную чушь, которой пичкали его родители каждое воскресенье. — Дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу, и мудрость отличить одно от другого. Подходя к продуктовому магазину, он продолжал рассуждать об этом. Если у него есть возможность на что-то повлиять, то ему как минимум нужно собрать больше сведений об этом месте. Потому что на данный момент весь затык этой философии в том, что он не может отличить неизбежное от доступного к изменениям, тяжело осознать границы своего влияния, если до сего момента он не влиял практически ни на что. Он не мог повлиять на свою смерть, и уж тем более не мог повлиять на то, что очутился здесь, но он здесь, и он существует, каком-то уровне сознания, который ранее был ему неведом, значит на что-то повлиять он всё ещё может. Очевидно, он может взаимодействовать с окружающей его, без сомнений враждебной, средой, но что ещё? Если он дух, чистое сознание без физической оболочки, может его потребность в пище, воде и сне — это лишь привычка? Инстинкт, жадно прилипший к нему за годы существования в виде кучи костей и мяса. Может ли он повлиять на это? Или, раз уж он бестелесный дух, может ли он влиять на реальный мир, который он оставил позади? Он дошел до стеклянных дверей продуктового магазина и неловко подергал за ручку. Закрыто. Присутствие неведомых ему сущностей было почти очевидно, но он должен проверить прилавки на наличие любых жидкостей, потому что, по правде говоря, даже если он может отвадить себя от приема пищи и потребления воды, ему пока ещё не хватает мужества, чтобы проверить, не помрет ли он от обезвоживания. И, судя по его состоянию, эта перспектива к нему ближе, чем его превращение в бессмертную сущность, которой более не нужны мирские потребности. Он обошел магазин со всех сторон в поисках какой-нибудь шальной скрепки или булавки, и, когда не нашел ничего, что могло бы помочь ему открыть дверь, решил довольствоваться малым. Он взял какую-то гнилую корягу, которая была излишне противной на ощупь, и одним резким движением разбил стекло двери. На несколько секунд он замер, ожидая, что полчища злобных тварей придут по его задницу, и когда тишина вокруг решила остаться безмолвной и удушающей, он пробрался внутрь. Как и предполагалось, выжили только консервы и, к его удивлению, замороженные продукты в холодильнике не разили гнилью. Не все, но некоторые. Взяв пару банок с собой в дом, он уложил их в своей-чужой сумке и покрепче затянул на ней ремень, чтобы она не болталась у него в ногах. Подойдя к холодильнику с напитками, он почти начал молиться любой высшей сущности, чтобы банки были хотя бы наполовину полными. Но, либо он молился плохо, либо не искренне, либо высшим сущностям было плевать на его стенания, потому что все бутылки с водой были пустыми, а банки с газировками были такими же, как банки пива — с сухим остатком на дне, похожим на смоль. Он всё равно взял пару с собой, возможно, здесь всё ещё есть какая-нибудь вода, даже если не в удобной стеклянной бутылке с крышкой, но какая-то жидкость должна здесь быть. Иначе, наличие в этом мире других существ сразу же отпадает: какими бы злобными, страшными и ужасными они ни были, ничто не может прожить без воды. И если он найдет этот самый источник жизни в этом мерзком месте, он хотя бы сможет превратить газировку в сладкий напиток. На случай, если местная вода будет такой же гнилой как и всё остальное здесь.

***

Как он и ожидал, смены дня и ночи не предусмотрено в этом неправильном Хокинсе, поэтому он не знает, сколько точно времени прошло с последней вылазки в город, но его внутренние часы подсказывают, что прошло около полутора суток, и жажда начала сильно его мучить. Как бы он не старался применять джедайские техники контроля и внушить себе, что вода ему не нужна, она всё-таки была ему нужна. И желательно срочно. Собрав силы в кулак, он вновь вышел из своего убежища и пошел в сторону небольшого ручья на севере города. Судя по всему до того как очнуться посреди парковки Старкорта, он уже находился здесь некоторое время, так как его симптомы обезвоживания уже прошли стадию слегка волнующих и перешли к этапу «если я не выпью что-нибудь в течение следующих суток, я сдохну». У него кружилась голова, слюна была вязкой и казалась сухой во рту, язык прилипал к нёбу, и, если бы у него было зеркало, он бы увидел в нём свои впавшие глаза. Его собственная кожа сидела на нём как туго натянутый мешок на мышцы, а под неё словно насыпали песка. Он медленно плелся к ручью и мысленно проклинал себя за то, что озаботился пищей прежде чем озаботился водой, потому что сейчас велика была вероятность, что он просто упадет замертво прямо посреди дороги. Когда он дошел до ручья, он не смог скрыть своего вселенских масштабов разочарования, увидев, что в ручье не было ни намёка на воду. На дне этого ручья переплетались черные лианы, словно пульсирующие жизнью. Они насмехались над его глупостью. — Нет уж, — его голос был сухим и уставшим, едва громче шепота, — Никаких глюков. Шальная идея промелькнула в его голове, лишь на секунду, но как же она была привлекательна. Он прошелся до ближайшего хозяйственного магазина, который вскрыл ранее, и нашел там топор с рукояткой из пластика: всё что было сделано из дерева с большой долей вероятности утратило свою целостность в следствии процессов, которые были ему незнакомы и неясны. В отчаянии и желании удалить удушающую его жажду, он вышел на улицу и ударил этим топором по лиане, которая росла на кирпичной стене здания магазина. Как он и предполагал, в ней была жидкость, она сочилась из раны «растения», похожая на чёрного оттенка сок, разбрызгиваясь, пока лиана извивалась в конвульсиях. — Не похожа на смолу, водянистая. Запах я переживу, поэтому, была не была, — прошептал он. Он крепко схватился за отросток и поднял его над головой. Он пил столько, сколько мог вытерпеть привкус болота и гнили на языке, пока его не вырвало на том же месте. Он пил ещё, и его снова рвало, и продолжать пить пока хоть что-нибудь не осталось в его желудке. Голова продолжала кружиться, а сознание было затуманено, поэтому он решил не оставаться больше на открытой местности, тем более после того как услышал знакомое урчание во тьме леса. Он вернулся в свою крепость, забаррикадировал все окна и двери по мере возможностей, пока сон не поглотил его и не унёс в царство Морфея. «Ночью» он проснулся и вышел на задний двор, выкурить свою первую сигарету, пока они не сгнили. Точнее, он предполагал, что они сгниют, знаний об этом месте ему по-прежнему не хватало, и сам находился в каком-то подвешенном состоянии: призрак Шрёдингера, как он себя назвал. Уверенности в том, что он умер у него было ровно столько же, сколько и уверенности в том, что он ещё жив, а это место либо очень подробная галлюцинация, либо его коматозный сон. Были и другие варианты, но более безумные, и он решил, что провел здесь не так много времени, чтобы позволить себе сойти с ума. Пока что. Проводя взглядом по черному небу, на котором не мерцали звезды, он заметил еле заметный всполох света далеко за горизонтом. Возможно, когда-нибудь у него хватит мужества проверить, что там, но дел и так было слишком много, а времени… время уже начинало казаться пережитком прошлого. Какой смысл во времени в месте, где цветет вечная ночь? Где ему не нужно вовремя забирать сестру из школы, быть дома к ужину, и просыпаться по утрам в одно и то же время, чтобы сварить отцу кофе. Он мог сказать, что у него куча времени в запасе, или что времени нет совсем ни на что, это было неважно — он изолировал зону своего влияния здесь и смирился с тем, что на отсутствие или наличие «времени» он не может повлиять. Он может лишать себя дополнительного сна или работать быстрее, но время от этого не пойдет быстрее или медленнее. Если он умер, он пробудет здесь столько, сколько нужно, кому бы там ни было, а если он жив, он точно так же пробудет здесь ровно столько, пока не предоставится возможность выбраться. Или он не умрет. Снова. Всё, на что он надеется, это если он умрет здесь во второй раз, его настоящий ад не будет похож на это место. Он потушил бычок об лиану, которая заползла по стене дома на Черри-Лейн на крышу, но та не приняла смиренно свою травму. Она взбесилась, извиваясь на стене и пытаясь окутать его. — Боже. Какие мы нервные, — он усмехнулся, — Не любим огонь, хм? Поэтому здесь так холодно? Трудно сказать, что им двигало в этот момент: любопытство, или же очередная глупость, которую всеми силами выбивал из него отец, но он щелкнул своей зажигалкой и поднёс кончик огонька к склизкой вене растения. То моментально подхватило огонь, и он понял, настолько же дебильное это было решение. Он не может позволить себе искать новое убежище, поэтому он сбросил свою куртку, и принялся тушить извивающийся отросток. Из леса снова доносилось урчание, но в этот раз оно было гораздо ближе, чем ему бы хотелось. Из темноты выскользнуло два существа на четырёх лапах, дёрганые, слишком быстрые, с влажной тёмной кожей. У них не было ни глаз, ни ушей, ни пасти, голова по форме напоминала страусиное яйцо, и он почти прыснул от того, как нелепо они выглядели, пока одно из них не раскрыло *лицо*, словно бутон тюльпана, и на него из темноты не посмотрели сотни острых как иглы зубов в пятилистной голове. Из глубины их тел вырвался тихий, прерывистый стрекот, влажный, захлёбывающийся, как будто создания пытались дышать и рычать одновременно, и между этими звуками коротко щёлкнули зубы, нервно и нетерпеливо. Оба «пса» не долго думая бросились на него, но он успел спрятаться за дверью заднего хода его укрытия. Он понимал, что это их не задержит, и, по правде говоря, предпочитал, чтобы дверь осталась целой. Он забаррикадировал её заранее приготовленной тумбочкой и вернулся за своим топором. Выйдя на улицу уже из главной двери, он увидел ещё одно такое создание: склизкое, холодное на вид, без ушей и без глаз, но когда он открыл дверь, оно точно знало, куда поворачивать голову. Он приготовился защищать свой дом и себя от неведомой твари, но та не двигалась с места. Он слышал, как в заднюю дверь ломятся псы, как под весом их тел и силой столкновения крошатся деревянные доски. Он почувствовал, как во рту у него пересохло, а по виску скатилась капля холодного пота. Он медленно начал красться к задней двери, не сводя глаз с чёрной псины, которая по прежнему не двигалась с места, следя за ним. Подставлять спину врагу всегда было плохой идеей, но он был окружен, и пока третья тварь размышляет над тем, съесть его или нет, он решил попробовать прогнать хотя бы тех двух, которые уже точно приняли решение закусить его костями. Он дрожал, то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от страха, но продолжал крепко держать топор обеими руками. Когда он выскочил из-за угла, одно из существ словно ждало его и моментально впилось своими зубами ему в предплечье. Резкая острая боль, словно сотни игл впились ему в кожу одновременно, пронзила всё его естество. Пёс повалил его на спину, и ему пришлось взяться за топор лишь одной рукой, пока со второй ему заживо сдирали кожу и снимали мясо с кости. Он сжимал зубы так крепко, насколько это возможно, и со всей силы рубил топором тварь в район шеи. Её кожа была плотной, как будто сотни лет эволюции готовили её именно к этому моменту. Он молча рубил и рубил, пока второе существо не впилось ему в икру, а слёзы не покатились из его уставших глаз, и он не закричал от боли и отчаяния. Псина, что грызла его руку, наконец начала ослаблять хватку, и только сейчас он заметил, что своими когтями она впивается в его бок. Он наконец смог скинуть её с себя и, откинув руку с топором в сторону, собрал как можно больше силы и нанес последний удар по её толстой шее. Тварь шаталась и почти скулила своим загробным голосом, он решил, что вернется к ней, если та решит продолжит начатое, а пока он сосредоточился на той, которая пожирала его ногу. Стараясь не вопить от боли в предплечье он взялся обеими руками за рукоять топора и полоснул псину ровно по голове. Та умерла моментально, но чтобы расцепить её лицо в виде цветка на своей ноге, ему пришлось с силой разжимать её лепесткообразные челюсти. Он тяжело дышал и захлёбывается слезами, которые он не мог себе позволить проливать. Убедившись, что оба существа не подают признаков жизни, он поднял с земли свою куртку и понял: третья тварь просто убежала. Окружающмй мир снова погрузился в мертвецкую тишину, в которой было слышно лишь его рваное и хриплое дыхание. — Нихуя себе, — его голос надломился на середине фразы, от чего он слегка дернулся: он слишком давно не слышал самого себя. Он вернулся в дом и заколотил досками заднюю дверь и все окна, пока у него ещё были силы. Он не хотел благодарить бога за то, что нашел аптечку и кучу бинтов в коробках в своей бывшей комнате, поэтому лишь тихо прошептал: — Спасибо, Билли. Он замер на месте. Билли? Так его зовут? Воспоминания снова накрыли его волной, все те ощущения, что он испытывал раньше больше не казались ему чужими, они были его. — Чёрт, — снова зашептал он едва громче собственного дыхания, — Чёрт. Да, я — Билли Харгроув. Живу на 4819, Черри-Лейн, отец Нил, мачеха Сьюзан, сводная сестра Макс. У меня есть машина, синяя Шевроле Камаро. Мне... Мне 18 лет. Он повторял эти слова как мантру, пока его разум постепенно вставал на место. Кое-как протащив свою тушу до ванной, он сел на кафельный пол и принялся изучать свои ранения. Те, что были на ноге, не выглядели так страшно, рука пострадала гораздо сильнее, и это было плохо. Билли сильно сомневался в том, что он будет в состоянии зашить себя сам, учитывая то, что, даже если он доковыляет до больницы, скорее всего все баночки с морфином будут пустыми. Он разберется с этим завтра. Зажав в зубах свой кожаный ремень, он очень скрупулезно полил рану на ноге спиртом, который, видимо, был настолько чистым, что не испарился, как все остальные жидкости, за что он был сильно благодарен предыдущим владельцам. Он плотно затянул её бинтами и принялся обрабатывать руку. Он достал из своей кожи два зуба тех собак, и, кажется, видел собственные сухожилия, поэтому, чтобы избежать обморока и необходимости париться о сотрясении, если вдруг, теряя сознание, он ударится головой, он осторожно поднялся на ноги и просто пытался дышать. Этот дом по прежнему был не его, и Билли не знал, где что лежит, но ему повезло, что степлер он нашел довольно быстро. Сильнее сжав ремень в зубах, он зажмурил глаза так сильно, что почти увидел свет в конце тоннеля. Он смог всадить в свою кожу три скобки до того как пошатнулся и впечатался бедром в шифоньер, шипя и кряхтя. Он так же плотно замотал руку бинтом и, ввалившись в комнату, которую теперь считал своей, упал на кровать. Уже сквозь полусон-полупотерю сознания Билли показалось, что кто-то стучит в дверь, и едва он успел пробубнить «войдите», как моментально провалился в бессознательность.

***

Он очнулся спустя несколько часов, тянущая боль в его ранах, казалось, не усилилась, что определённо было хорошим знаком. То, что он хромал по пути на кухню было знаком плохим. Он встретился лицом к лицу со своими демонами и теперь, зная об их существовании, он понимал, что больше никогда в жизни не будет чувствовать себя в безопасности. И у него заканчивалась «вода», он решил назвать ту жидкость из лиан «чёрный сок» или просто сок для краткости, потому что настолько мерзотный напиток, от которого его до сих пор выворачивало по несколько раз, пока он не умудрялся побороть тошноту и рвотные позывы, у него не поворачивался язык называть водой. Билли прошелся до кухни и открыл банку консервов, лениво ковыряя их вилкой. Его ранения были очень не кстати: он не запасся соком, потому что не ожидал, что демоны, чье урчание он иногда слышит, окажутся реальными, а после вчерашнего происшествия он твёрдо решил больше не ебаться с лианами вблизи убежища. Он мог бы подыскать другое место для ночлега, но всё-таки это был его дом, он знал все его слабые и сильные стороны, а несколько месяцев, что он пробирался ночью в дом после вечеринок, оказались как нельзя кстати: он мог с закрытыми глазами найти любую дверь, при этом избегая скрипучих половиц. Он поставил пустую банку на стол и кинул вилку в раковину. Так как с водой всё ещё напряженка, возможно стоит запастись пластиковыми приборами. Его больная нога начала ныть с удвоенной силой, поэтому он оперся поясницей о кухонный гарнитур и поставил на него руки по бокам от себя, глубоко задумавшись. Ему нужен план, хороший план, солидный план. Нужно как-то передвигаться без необходимости напрягать больную ногу, пока она не заживёт. Возможно, он найдет какую-нибудь машину, которая заведется, но риск того, что те твари услышат рев мотора велик и явно того не стоит. Он может найти какой-нибудь велосипед, но тогда ноги придет пиздец, она никогда не заживёт. Он устало провёл рукой по лицу, тут же начав отплевываться и отряхиваться от засохшей крови, которую не смог отмыть по очевидным причинам. Он смотрел на стол на кухне, который стоял на том же месте, как и у них, и понял, что его зрение по бокам начало размываться. Он пытался проморгаться, как будто что-то попало в глаз, но вместо того, чтобы избавиться от мыльности взгляда, картинка перед его глазами начала меняться каждый раз, когда он закрывал глаза. Он выпрямился, и в следующий раз, когда он моргнул, он оказался на настоящей кухне дома на Черри-Лейн. Слегка приоткрыв рот, он попытался выдавить из себя хоть одно слово удивление, но ком в горле не давал ему произнести ни звука. За их круглым столом сидела Макс, сцепив пальцы в замок и нервно перебирая ими. Напротив неё сидел шеф полиции Хокинса, Билли узнал его по значку на форме. Они о чем-то говорили, так как он видел, как шевелятся их губы, но звук был такой, словно проходит через толщу воды, прежде чем достигает его самого. Он замер на месте и сосредоточился. Так как они не подпрыгнули со своих стульев, когда он внезапно появился посреди кухни весь в крови, они явно его не видели. Дом был озарен светом, никаких лиан, никакого пепла в воздухе, значит на дворе был день. Если он здесь, но его не видят, значит он всё-таки умер? Он мстительный дух? Или он просто дух? И как он это сделал вообще, как он оказался дома? Сейчас не время отвечать на эти вопросы, ему нужно сосредоточиться на предмете беседы, о чем вообще шеф полиции может говорить с Макс? Он навострил уши и сконцентрировался на движениях их губ. — Макс, послушай. Я понимаю, что ты скорбишь, но прошло уже очень много времени. Вы видели его последний раз когда? Второго, третьего июля? Я боюсь, что он, как и все остальные, стал пищей для этого.. Истязателя, или как вы там его зовете. — Нет. Я точно знаю, что нет. Ты сам сказал, что Оуэнс, или как там его, что они не нашли следов его ДНК в этой массе. Значит Билли жив! О как. Значит они говорили о нём. Ну что ж, Билли, сейчас самое время как-то обозначить свое присутствие. Он попытался трогать столовые приборы, которые сушились у раковины, попытался открыть воду в кране, сделать хоть что-нибудь, но его руки не соприкасались ни с какими с предметами, они словно проходили насквозь. Но он заметил, что может нащупать банку консерв, которую оставил на столе в своем аду. Об этом он тоже подумает позже. — Макс. — Нет. Нет! Эта тварь забрала и так слишком много жизней, нельзя, чтобы одной из них стал Билли, это просто неправильно. Полицейский тяжело вздохнул. Как же его зовут? Хоппер, кажется? — След, который он оставил после того как сбежал из сауны обрывается в лесу. У нас нет ни зацепок, ни улик. — Хорошо. Хорошо, а где его машина? — Машину мы пока не нашли, — мужчина снова вздохнул, — У меня есть. Мысль. Одна. — Ну, говори тогда, какая! Билли ждал, что грозный мужчина в форме не станет долго терпеть выебоны Макс и как минимум попросит её захлопнуть варежку, как максимум ударит, но полицейский терпеливо сидел на стуле, пока его сводная сестра махала руками и была на грани истерики. — Если даже Билли и смог вырваться из порабощения Истязателя, что маловероятно, ты сама это знаешь, — Макс скривила губы, но ничего не ответила, — Мы предполагаем, что он сбежал. Пока мы не найдём машину либо тело, либо и то и то, он по прежнему будет числиться пропавшим без вести, но… — Нет! — девочка сердито стукнула ладонями по столу, — Он не мог сбежать, и он не погиб! Он бы не оставил меня здесь! Билли стоял, скрестив руки на груди, и лишь усмехнулся на это. Макс понятия не имела, сколько раз он почти собирал все свои монатки и просто хотел уехать из Хокинса обратно в Калифорнию, забив на школу, на отца и на саму Макс. Парень слегка нахмурился: девочка слишком хорошо его знала, и была права; она — единственное, что останавливало его все эти месяцы. Она была упрямой занозой в заднице, слишком яростная, слишком прыткая, и если бы Билли уехал, он знает, что терпения Нила не хватило бы надолго, он сломал бы ее так же как сломал самого Билли. И это было последнее, что Харгроув младший хотел видеть в этой жизни. Потому что. Потому что это просто неправильно. Макс не может вырасти таким же чудовищем, как был его отец, и в кого превратился он сам, не должна. Потому что она хорошая девочка. Большую часть времени. Вопрос лишь в том, откуда Макс знает, что он бы не бросил её. Он поклялся никогда в жизни не говорить этого вслух, её сопли на его рубашке от Армани вряд ли того стоили, и тогда и тем более сейчас. По крайней мере, он так думал. Да и к тому же, Макс приобрела эту тупую привычку лезть в его дела: как бы сильно он не отстранялся, не отталкивал её, она всегда лезла туда, куда не просят. «Откуда у тебя этот синяк? Почему не занимаешься сегодня со своими тупыми штангами? Почему голова болит, ты плохо спишь? Так тебе и надо, осел», — но все её оскорбления с каждым днем становились менее колючими, словно она выдавливала их из себя, лишь бы не потерять лицо. И с каждым днем, когда его побои и наказания становились всё более жестокими, даже по меркам Нила, он находил в себе всё меньше сил быть тем козлом и ублюдком, которого она знала. Может быть, она догадалась о том, какое Нил чудовище, а может, её замучила вина, потому что Билли, уже очевидно, был мертв, а она продолжала жить. Вина выжившего, или как там её. А может быть, Нил уже потерял рассудок и приложил Макс головой о шкаф несколько раз, и привлекая внимание шефа полиции к пропавшему сводному брату, она пытается привлечь внимание к себе. Он не знает, и, наверно, никогда уже не узнает. Билли слишком глубоко задумался и пропустил часть их разговора, но едва ли это было важно, потому что полицейский встал со стула и явно направился к двери, Макс его провожала, и Билли последовал за ними. — В общем. Расклад такой. Если не появится больше улик, или хоть какой-нибудь информации о том, где сейчас Харгроув, через две недели и попрошу Оуэнса объявить его погибшим при пожаре. Прости, Макс. — Ты, лживый кусок дерьма, ты обещал, что найдёшь его! Четыре дня назад ты стоял здесь и клялся, что найдёшь его! — Мне правда жаль. Билли изо всех сил пытался удержать девочку от избиения служителя закона, но она ускользала из его хватки. Он мог лишь наблюдать, как она лупит того кулаками в грудь, в то время как полицейский не сдвинулся ни на йоту. — Эй, шеф! Как вас там, Хоппер! Я знаю, где моя машина, я покажу вам! Он выбежал за мужчиной из дома, и услышал, как за ним громко захлопнулась входная дверь. Хоппер с тяжелым вздохом сел в свой джип, пока Билли лупил кулаками по двери его машины и дергал за её ручку. — Я не умер, я здесь! Или я умер, я, блять, сам уже не знаю! Хоппер! Я здесь!! Машина двинулась с места, и Билли, недолго думая, кинулся бежать за ней, но картинка в его глазах снова стала моргать, и он снова очнулся в неправильном Хокинсе, упав на колени на холодный асфальт. — Чёрт! — он ударил кулаком больной руки по асфальту и тут же скорчился от боли, — Блять, блять, БЛЯТЬ! Ему хотелось кричать, не жалея лёгких, и плевать на демонов-псов; вот так вот дразнить заблудшую душу, показывать ей мир, которая она оставила позади, это слишком жестоко. Он упал на бок и перекатился на спину, распластавшись звездой на земле и тяжело дыша. Ему всё ещё нужен сок и нужно убрать трупы псов с заднего двора, и запастись консервами на несколько дней, но боже, где же найти силы на всё это. Он чувствовал, как по ноге и руке стекает на асфальт его кровь, значит всё заживление пошло по пизде, и теперь точно придется всё это зашивать, а значит нужно тащиться до больницы, а это далеко, а он так устал и. Он тяжело вздохнул. Есть одна безумная идея: может просто остаться лежать здесь, на холодном асфальте, и дождаться, пока собаки загрызут его? Он прикрыл глаза и попытался успокоить своё неровное дыхание. Когда он сел и нехотя открыл глаза, он снова увидел этот жуткий мир, где не светит солнце, где нет воды, и где за ним охотится стая, и скорее всего не одна, бешенных демонов-псов. Кроме жуткого темного Хокинса, словно из параллельной вселенной, в паре метров от него стоял один из тех псов и молча «смотрел» прямо на него. Билли замер на месте; возможно, лежать на открытой местности, когда буквально пару часов назад он видел трех псин у своего дома, и одна из которых сбежала, и истекать кровью не было лучшей его идеей. Он знал, что он ведет себя неосторожно, и скорее всего сейчас поплатится за это. Пёс стоял неподвижно, и хоть у него и не было глаз, Билли знал, что он «смотрит» прямо на него. Зверь не нападал, не рычал, и это сводило парня с ума. Он словно замер во времени, едва дыша. — Ну и че ты пялишься? — прошептал он, явно нарываясь на неприятности. Скорее всего нарочно, сегодняшний день, да и вчерашний, да и последние лет десять сильно ударили по его желанию жить так сказать. И сейчас, когда он толком даже не может понять, жив он или уже умер, всё кажется таким бессмысленным. Пёс лишь наклонил голову вбок, изучая его, и до сих пор не произнёс ни звука, и не сдвинулся с места. Билли робко поднялся на ноги, стараясь сильно не опираться на свою израненную ногу, и изучал псину в ответ. Он заметил, что она отличается от тех, которые его погрызли: на ней были желто-оранжевые пятна на спине и боках, и кожа казалась чуть светлее, не иссиня-чёрная, а больше цвета бушующего в ураган океана. Он закатил глаза от собственных мыслей, сравнивать такую страшную тварь с прекрасным океаном. С другой стороны, когда пёс не нападает и не пытается содрать с него лицо заживо, пока он бьется в агонии и задыхается от собственных воплей, он не кажется таким уж страшным. — Кыш, — Билли осторожно махнул в сторону зверя руками, надеясь, что он уйдёт и даст ему спокойно добраться до дома. Зверь не сдвинулся с места, — Твою мать. Кыш-кыш. Зверь сделал осторожный шаг вперед. — Нет-нет-нет, либо стой на месте, либо уходи, если не собираешься меня есть! Твою мать, ну что за пиздец. Билли осторожно прошелся боком до тротуара, не сводя глаз с псины, когда услышал знакомое урчание, доносящееся из леса. — Твою мать, ну что за пиздец! — прошипел он сквозь зубы. Времени пялиться друг на друга больше не оставалось, он был без оружия и ранен, и всё тело ломило, а в суставы словно насыпали песка, поэтому он, хромая, принялся бежать настолько быстро, насколько мог. Когда он услышал яростное рычание позади себя, он не удержался и ненадолго повернулся в сторону ужасающих звуков. Пёс, который так долго изучал его, рвал на части другого пса. У Билли было слишком много вопросов, примерно ноль ответов и критически мало энергии, чтобы думать об этом в его состоянии, поэтому он добрался до своего убежища так быстро, как только мог, заставил входную дверь кухонным шкафом, разбив почти все тарелки и, крепко держа в руках топор, сел на диван, ожидая вторжения своры демособак. Он уснул, так его и не дождавшись, продолжая крепко сжимать оружие в израненных руках.