Единственный пропавший без вести

Билли много по чему скучал в его неправильной вселенной, но ему тяжело было представить, что когда-нибудь в жизни он будет рыдать как ребенок от того, что в аптечке не оказалось тайленола. Потому что по какой-то причине его тупая башка решила присоединиться к фестивалю боли, на котором он выступал главным экспонатом последние несколько часов. Он даже не мог понять, что хуже: боль в гораздо более израненной руке чем была его икроножная мышца, или боль в ноге, на которую приходилось наступать и ходить, чем в том, что осталось от его пожеванной руки. Обе конечности заживали плохо, и, по правде говоря, Билли уже устал ходить по кругу рассуждений о том, что ему делать дальше в сложившейся ситуации, и пока единственное, что приходило ему в голову чаще, чем другие возможные решения, — это выйти на улицу и заорать со всей дури, привлекая внимание всех возможных тварей помимо демопсов. Он всегда находил это в себе, этот неизведанный зов пустоты, который говорил ему сдаться и покончить со всем, хоть раз в жизни принять решение, а не слепо следовать чьим-то указаниям. Но Билли, либо из-за упрямости своей, либо из страха наконец узнать, что находится за чертой смерти, никогда не слушал этот голос. Он смотрел ему в лицо, слышал его зов, и чувствовал почти оргазмическое облегчение от того, что он может оставить все свои мирские проблемы позади, отдайся он крику из пустоты, но никогда не отвечал ему. Сейчас же, находясь в настолько подвешенном и неясном состоянии разума, он всё чаще ловил себя на мыслях о том, как это было бы просто: вот так вот уйти. Он знал, что боль от сотни острых зубов демособак заставит его почувствовать себя живым, как когда он разбивал свои костяшки в кровь о деревья в лесу, или как когда он резал себя, но если уж он решит покончить с собой, то ему нельзя будет забыть о том, что это просто адреналин, бушующий в его венах от ощущения неминуемой погибели. Потому что это происходит каждый раз, и это чувство каждый раз заставляет его бороться. Парадоксально, не правда ли? Он не чувствовал себя живым в школе, на занятиях литературы, на тренировках по баскетболу, когда тот же самый адреналин разгонял его кровь по венах, за рулём его зверя-машины, когда гнал по шоссе лишь бы чувствовать ветер в кудрях и шорох асфальта под колесами, ни когда он дрался на школьном дворе из-за дебильнейших причин на свете. Ощущение того, что он живой человек приходило к нему лишь тогда, когда он понимал, что вот-вот и линия его жизни оборвется навсегда. Когда Нил бил его сильнее обычного, и Билли задыхался, не имея возможности вздохнуть без пронзающей лёгкие боли, когда он не знал, проснётся он утром с небольшим сотрясением, перманентной инвалидностью или не проснётся вообще. Когда руки тряслись от потери крови, и он резал свою кожу глубже обычного, тут же начиная истерить и думать «О боже, что я наделал, я же сейчас сдохну». Он много думал о том, почему это происходит с ним, почему, когда он готов всё бросить и сдаться уже наконец, что от него требуют все, с кем он когда-либо контактировал в жизни, он находит в себе силы бороться. Или наоборот, чтобы сдаться нужно прилагать больше усилий. Это странный концепт, ему всегда казалось, что сдаться — это легко. Ты либо нападаешь, либо защищаешься, есть чёрное, а есть белое, добро и зло, действие и противодействие, ты либо борешься, либо нет. Но, видимо, не делать ничего — это что-то совершенно новое. Если он сейчас обольет дом на Черри-Лейн бензином, который сольет из ближайшей к нему тачки, и предаст его огню, после чего разденется до гола и будет орать, пока демопсы не придут по его душу, это будет считаться тем, что он сдаётся, эрго, не делает ничего? Скорее всего нет, ведь он сам поставил себя в настолько ракообразную позицию. В его понимании сдаться — это не принять решение о том, что сегодня я вскрою себе вены, а после этого долго планировать этот ритуал, а именно в моменте остановиться и просто… перестать бороться. Если на него сейчас накинется свора псов с гладкой кожей, и сначала он будет с ними сражаться, превозмогая боль и заливая его гостиную их и своей кровью, а спустя какое-то время решит, что он устал, и лучше он приляжет, это будет означать что он опустил руки. Потому что нельзя сдаться, если ты не борешься. А бороться Билли ох как любил, он в совершенстве овладел этим мастерством и улучшал владение им всю свою сознательную жизнь, и скорее всего именно поэтому, в моменты, когда перед ним вставал реальный, а не мнимый, выбор жить завтра или умереть сейчас, он выбирал покоптить мир своим присутствием ещё немного. Возможно, что страх перед неизвестным играл бóльшую роль, чем он признавал, но он явно не пересиливал его любовь противиться всему, что ему навязывают. И, посмотрев на свою ситуацию со стороны, он решил, что конкретно сейчас он сам себе навязывает суицид. Еще одно из сотни его любимых занятий — бороться с самим собой. Он собрал сумку с запасными бинтами, сменил те, что были сейчас на нем, и измазал их в грязи с его двора, чтобы демонособаки не учуяли запах его ранений. Он нашел в подвале дома пустую пластиковую канистру на пару литров, у которой была крышка, и приготовился взять её с собой в поход. Ему повезло, что, кто бы не жил в этом доме, среди них была женщина, потому что в хозяйской спальне он нашел кучу шпилек и разложил их на кухне. И раз уж он вернулся к этой теме, он так и не понял, почему дом на Черри был лишен всех предметов обихода, принадлежавших семейству Харгроув-Мэйфилд, но опять же, время относительно, соответственно ему ещё представится возможность подумать об этом. Пару шпилек он взял с собой и решил обзавестись картой Хокинса — так ему будет проще запомнить, какие дома он уже обшманал, а какие нет. Он повязал свою бандану на лицо, осторожно и очень медленно отодвинул шкаф от входной двери, взял в руки канистру, покрепче взялся за свой топор и вышел на улицу. Тишина окружающего мира встретила его не как незнакомца, а уже больше как знакомого её друга, которого она видела в баре один раз, но слишком много выпила и не запомнила, как того зовут, хотя лицо казалось ей знакомым. Он шел медленно и осторожно, стараясь контролировать дыхание, чтобы его пыхтение не раздавалось эхом на всю округу. Пепел, осевший в воздухе словно взвесь, не упрощал эту задачу, и впервые за последние пару дней у Билли была причина похвалить себя: он додумался защитить органы дыхания и не вдыхать всё подряд своими прокуренными лёгкими. Отойдя на приличное расстояние от дома, но не так далеко, чтобы ему было тяжело нести канистру обратно, он принялся раскладывать свои инструменты, коих было немного конечно, но он решил тщательнее подготовиться к операции. В первую очередь он попил сок из лиан сам, он начал привыкать к этой чёрной жиже, и его рвало гораздо меньше, после чего он набрал в канистру столько жидкости, сколько мог унести и, закончив, поплелся домой. Дорога обратно заняла гораздо больше времени, чем он рассчитывал, и он был измотан, и сильно устал, и его голова всё ещё горела желанием расколоться на сотни кусочков и распластать его мозги по всем поверхностям дома, но теперь у него был запас «воды», и это было… Не хорошо, но Билли решил, что это приемлемо. Он попил ещё немного сока и нашел небольшой блокнот с выцветшими желтыми листами и ручку. Если он твёрдо решил побороться с силами природы ещё немного, ему нужен план. — Итак. Он принялся записывать, что ему нужно. Первым в списке была пластиковая посуда. Когда ноге станет полегче, ему нужно будет забраться в хозяйственный магазин и припастись этим добром: в основном ему нужны стаканы и вилки, может быть ложки. После этого ему нужно будет решить, стоит ли поход в больницу риска, и скорее всего да, так как он понятия не имеет, какие ещё демонические создания обитают здесь, и какие из них хотят его сожрать. Скорее всего все, но не стоит пока зацикливаться на этом. Так же ему нужен запас еды на несколько дней, а лучше неделю вперед, на случай, если его ранят снова. Возможно, ему пригодится какое-то оружие дальнего боя, но вряд ли он найдет здесь рабочий пистолет или ружье, а если и найдет, и он решил не врать себе, он не умеет стрелять и с бóльшей вероятностью он прострелит себе колено, чем сможет защититься от кого-либо. Об этом можно подумать позже. Если все эти этапы пройдут хорошо, он сольёт пару канистр бензина, опять же на случай внезапной атаки демопсов. После того, как все дела были описаны, он решил отдохнуть. Если он и правда решится на вылазку до больницы, ему понадобится очень много сил. Он лёг на кровать, не раздеваясь, потому что иу, и думал о том, что дом нужно как-то обезопасить, насколько это возможно. Потому что время шло, а он всё так же лежал на спине в комнате Макс, и прислушивался к звукам снаружи. Он не мог учуять его, но он знал, что дом пропитан запахом его крови, и так его и обнаружат скорее всего. Это перевернутое измерение не пахло практически ничем, поэтому потный Билли, весь в своей человеческой и такой чуждой этому месту крови быстро привлечет внимание всевозможных хищных демонов, которые только и ждут чтобы закусить его душонкой. Может, поэтому он и не встретил здесь другие грешные души: их попросту съели, потому что они плохо прятались. Если бы у него была возможность, он бы залез на самое высокое дерево, которое есть в этом страшном лесу, и сидел бы на нём до скончания времён. Пока горы не превратятся в пыль, а здешние высохшие реки не заполнятся чёрной водой. Если он умрет здесь снова, куда он попадёт? Если здесь кроме него никого нет, значит после смерти в этом месте все души отправляются дальше. В место лучше или хуже чем это? Хорошо было бы знать заранее, возможно, умирать было бы не так страшно. Получается, Данте был прав? Ад бесконечен и на каждый грех он свой. Интересно, за какой именно грех Билли оказался в этом месте. Может, это лимб, и Бог оправил его сюда, чтобы он уверовал, потому что он ведь никогда не верил в бога, и теперь всевышний наказывает его за это. Или он на втором кругу, как сладострастник, потому что, и он опять же решил не врать самому себе, он любит секс. Любил. Любит? Можно ли любить то, чего у тебя больше никогда не будет? Билли до сих пор любит маму, несмотря на то, что её самой уже нет. Или же он в аду для гневливых, потому что, очевидно, у него были проблемы с удержанием гнева внутри себя. Он снова вспоминает Макс. Интересно, как она. Он видел, как она орала на Хоппера, что тот не смог найти его. Значит ли это, что она типа скучает? Или Билли оказался в реверсивной ситуации, как когда Нил послал его найти Макс, чего бы это не стоило, так же и тут? Скучает ли по нему отец? Ждёт ли он, что когда-нибудь Билли вернется домой, и тот обнимет его, и скажет «Здравствуй, сынок. Наконец-то ты дома»? Билли зажмурился так сильно, что в глазах у него заплясали белые пятна, лишь бы не проронить ни единой слезы. Лучше вернутся к рассуждениям о том, за что Господь наказывает его, от этого не так больно и тошно на душе. Он повернулся на бок, лицом к заколоченному досками окну, и поджал ноги к груди. Холодно. Сейчас, когда он наконец позволил себе расслабиться, он заметил, как же ему холодно. Хочется есть так сильно, что начинает сводить живот. Билли чувствует себя побитой собакой, и если бы он таковой являлся, он бы заскулил. Сон никак не хотел приходить к нему, поэтому он тихонько прокрался в кухню в поисках перекуса. Хоть что-нибудь, что угодно, он готов был есть туалетную бумагу и жевать кожаные ботинки, лишь бы хоть чем-нибудь забить желудок. Он вышел на задний двор и закурил. На земле всё ещё лежали два трупа демопсов, которые Билли не успел закопать. — Ну нет… Он медленно сглотнул и долго смотрел на покалеченные тела существ с тёмной кровью. Потушив окурок о подошву своего кеда, он вернулся в дом и закрылся в комнате. Он поспит и «завтра» пойдет на «охоту». Как же много неоднозначных слов с неопределенным значением в новой парадигме его существования. Единственное, что было точно как белый день, который никогда не наступит в этом проклятом месте, так это то, что пока в городе есть хоть одна банка консерв, он не станет есть демопсов. Когда консервы кончатся или испортятся, или у него уже сил не останется есть одно и то же на протяжении нескольких месяцев, лет, десятилетий, тогда он подумает. А пока можно просто поспать.

***

Спустя пару условных дней нога Билли была в полном порядке, однако, стыдно признаться, но ему пришлось вломиться в соседний дом и объесть их, после чего его рвало почти сутки, так как он явно съел что-то очень несвежее. Но к тому, что почти всё в этом месте заставляет его выворачиваться наизнанку он почти привык, да и сока было ещё много, чтобы восполнить запас жидкости в организме, так что в целом всё было хорошо. Единственное, что его беспокоило, — это довольно крупная рана руке: она воспалилась и явно заживала плохо, несмотря на то, что все остальные ранения затянулись даже без наложения швов. К тому же, у него закончился спирт для дезинфекции, антибиотики он в доме не нашел, да и даже если бы и нашел, он не был уверен, что они бы сильно ему помогли: он чувствовал, что сейчас его иммунитет проходит настоящую проверку на прочность, а печень, хоть и было проспиртована бесконечными вечеринками, вряд ли справилась бы и с той жижей, которую он хлещет вместо воды, и препаратами, которые даже вряд ли ему помогут. Похода в больницу было не избежать, но Билли был к этому готов. По пути можно будет набрать еды и заскочить в хозяйственный магазин за пластиковыми приборами. Если, конечно, его не съедят по дороге. Билли долго думал о том, чем можно будет замаскировать его запах, ведь очевидно, что слепые, а если точнее, банально не имеющие органов зрения, демособаки находят добычу либо по запаху, либо обладают очень острым слухом, возможно даже у них есть что-то типа эхолокации, как у летучих мышей или дельфинов. Скорее всего и то, и то, потому что зачем богу, или дьяволу, раз уж он в аду, упрощать ему жизнь. Или смерть. Билли покрепче натянул свою бандану и вышел на улицу. Умом он понимал, что хлипкий деревянный дом вряд ли защитит его от своры псов, но в четырех стенах ему было гораздо спокойнее. Он решил свалить эту иррациональную мысль на эволюцию и психологию человеческого поведения. Он нашел на стене его дома лиану потолще и, взяв топор ближе к лезвию, сделал длинный надрез. Из раны тут же потек сок, и Билли облил им свою одежду. Рана на растении быстро затянулась, но лианам явно надоело, что парень юзает их как ему угодно: он увидел, что к его ногам ползут несколько отростков. Он отступил на асфальт и оставил организм в покое. Возможно, так его будет сложнее обнаружить, да и будучи во всём чёрном он чувствовал себя безопаснее в темноте этого мира. Ещё одна иррациональная мысль, так как очевидно слепым созданиям было наплевать, какого цвета его одежда, если он сильно пахнет кровью или топочет как слон. Он неспеша пошел в сторону больницы Хокинса. По дороге он заметил, что бóльшая часть асфальта была свободна от лиан, возможно, идея взять велосипед или что-то типа того и не была такой дурацкой, какой показалась ему на первый взгляд, но он боялся потерять мобильность. Даже на колесах он вряд ли перегонит демособак, а без них у него всегда была возможность вскарабкаться куда-нибудь. Он не знал, могут ли эти существа карабкаться, но иметь такую возможность было лучше, чем не иметь. Он дошел до перекрестка 1-ой улицы и Малберри-стрит и обнаружил здесь очень плотный осадок этого странного пепла в воздухе, здесь его было гораздо больше чем в районе его дома. Он решил заправить бандану в вырез на его футболке и осторожно пошел дальше. Не зная, какой радиус у этой мертвой зоны, обходить её было почти бессмысленно, да и к тому же городская больница Хокинса была всего в трех кварталах отсюда, нужно было просто дожать. Но чем глубже он уходил по первой улице в эту смертельную зону ядовитого воздуха, тем меньше становилась видимость. Помимо пепла вокруг сгущался и туман, словно он всё ближе подходил к эпицентру чего-то очень масштабного. У Билли всегда было хорошее зрение, идеальное даже, но сейчас, когда он не видел ничего дальше трех метров от себя, ему казалось что он слепнет. Он замедлил шаг настолько, насколько это возможно и изо всех сил прислушивался к любому подозрительному урчанию, которое могло ожидать его за углом магазина охоты. Жаль, что магазинчик оказался в центре этой странной пепельно-туманной бури: Билли бы он явно пригодился. Дышать становилось всё труднее, а глаза слезились. Он нащупал стену и двигался почти вслепую, стараясь не терять направление и сознание. Когда туман начал слегка ослабевать, он больше не мог сдерживать кашель, он кряхтел и задыхался, закрывая себе рот рукой, лишь бы его никто не услышал. Он часто моргал, пытаясь прогнать слёзы и пепел из глаз, но виделось ему всё ещё плохо и в глазах начало плыть. Он на ощупь шел по стене дальше, еле волоча ноги и понимая, что он скоро потеряет сознание, если не выйдет из этого проклятого тумана. Где-то сперва от себя он услышал знакомый стрекот и вжался в стену, едва дыша. Он успел увидеть лишь тёмно-синюю тень с оранжевыми пятнами, которая промелькнула в тумане, когда он зажмурил глаза. Осознав свою ошибку, он быстро распахнул слипающиеся ресницы, но на него никто не нападал. Вокруг всё ещё стояла кромешная тишина, и лишь тихое урчание доносилось откуда-то. Он сделал глубокий вдох, насколько это позволяла атмосфера и на цыпочках принялся бежать. Он слышал, что кто-то бежит за ним. Билли понял, что выбежал из мертвой зоны лишь когда наткнулся на магазин фермерских принадлежностей, тогда же он понял, что пропустил свой поворот, но возвращаться он естественно не стал; это было бы глупо даже с его стороны. Ему пришлось сделать довольно большой крюк, но он наконец добрался до больницы. Здание на фоне темного мрачного неба выглядело больше похожим на Аркхэм, чем на Городскую больницу Хокинса. Билли сразу же заметил, что на нём почти не было лиан, возможно это из-за запаха медикаментов, так как он чувствовал их даже стоя на улице. В некоторых окнах тускло горел синий свет, и разве это не похоже на начало какого-нибудь зомби-слэшера. Он выпрямил спину, покрепче сжал в руке топор и прошел внутрь. Жуткое, ужасное место натолкнуло его на мысли о его состоянии. Если он одновременно и жив, и мертв, и это никак нельзя объяснить, скорее всего он просто в коме. Ударился головой при аварии и теперь лежит овощем. Возможно, если ему будет не лень и не слишком боязно, он обыщет все палаты в этой больнице и в одной из них найдет себя, подключенного к ИВЛ со сломанной шеей. То, что он видел и слышал Макс наверно были просто обрывками разговоров, которые ведутся в его палате, пока он борется за жизнь. Интересно, сколько времени должно пройти, прежде чем на нём поставят крест и отключат от аппаратов жизнеобеспечения? Будет ли его отец жалеть об этом? Технически, Билли уже совершеннолетний, он сам может о себе заботиться и ему не нужна галочка в бланке с подписью кого-то из родителей, чтобы покончить с собой. Но так как он в коме, очевидно, сам он эту галочку поставить не может. Если бы Нил увидел Билли здесь, если бы был аппарат, который транслирует мысли людей в коме на экран, как проектор, и он бы увидел, что Билли всё ещё сражается со своими демонами, он бы поцеловал его в лоб и сказал «Держись, сынок, ещё немного осталось»? Должно же в нем быть хоть что-нибудь, за что отец мог бы его полюбить. Если Билли обреет голову, чтобы быть меньше похожим на маму, услышит ли он сквозь свой коматозный сон слова поддержки от родного отца, или его всё равно отключат рано или поздно, и никто не дождется его возвращения, и он застрянет здесь навсегда, пока его тело не состарится, а разум не расколется и не сойдет с ума, и он не сломается наконец и не отдаст себя на растерзание его демонам, а его предсмертные крики никто не услышит и даже не вспомнит, что он когда-то ходил по этой земле, и он умрет в полном одиночестве, на холодной чужой земле и его даже не похоронят, а тело его будет гнить и разлагаться пока не превратится в пыль… Билли сдернул с лица бандану, тяжело дыша. Он оперся рукой о стену в темном коридоре больницы, пытаясь вернуть себе спокойствие и хоть какой-то баланс. Сердце колотилось в груди и он чувствовал, как из его лица стекает вся кровь и утекает куда-то вниз, по его ногам, разливается на полу и просачивается в бетонные плиты под его ступнями. Слюна во рту стала соленой и горькой, он чувствовал, что его тошнит, а голова пошла кругом. Он пошатнулся и ударился спиной о стену, прикрыв глаза. Он чувствовал, что ещё немного и ноги подкосятся, не в состоянии больше держать его вес. Над губой образовалась испарина холодного пота, сами его губы высохли, а волосы на всех частях тела вставали дыбом. Он осел по стене на холодный кафельный пол и прижался к нему горячей щекой. Возможно, он пролежал на том полу пару минут, а может час. В груди было тяжело, и каждый вздох давался ему не без боя с собственными лёгкими, но постепенно его дыхание выровнялось, а сердце перестало пытаться залезть к нему в глотку и выпрыгнуть на волю. Он поднялся с пола и оперся руками в свои коленки, поясницей прислоняясь к стене, постепенно приходя в себя. Он решил не думать об этом, ни сейчас, никогда более. Вообще. И пошел дальше по коридору на слегка ватных ногах. Чувство того, что за ним наблюдают не отпускало его, но раз уж он лежит в больнице в коме, наверно это было логично. В 85% случаев, когда вы просыпаетесь посреди ночи, за вами кто-то наблюдает, просто вы его не видите. Человек всегда знает, когда на него смотрят. Он долго бродил по пустым коридорам, отмечая, что в самом здании нет лиан от слова совсем, и воздух кажется не таким густым: в нём меньше пепла. Возможно, ему стоило обустроиться здесь, но, хорошо подумав об этом, он решил, что это плохая идея. Здание слишком большое для него одного, он не может узнать и быстро среагировать, если кто-то вломится. Да и до ближайшего запасного укрытия далеко бежать, во всех направлениях. Лучше вернуться на Черри-Лейн. Спустя какое-то время он набрел на комнату, в которой лежали бинты, марля, шприцы, какие-то повязки, утки. Наверно, это был склад для всей не медикаментозной помощи. Он брал всё, что может пригодится, но в основном набрал чистых бинтов в упаковке, эластичных повязок, пару шприцов на случай если он найдет какие-нибудь полезные препараты, и затолкал это всё в сумку. Так же он взял пару пледов и нашел сумку, с которой медики отправляются на места происшествий: она была гораздо больше чем его, и выглядела прочнее, поэтому её он тоже прихватил с собой, она пригодится для его больших походов за провизией и продовольствием. Если они будут, конечно. Он спустился на первый этаж и обшарил все доступные тележки с медикаментами. Да, глотать таблетки неизвестного происхождения плохо, но после панической атаки его голова раскалывалась сильнее, чем когда либо в жизни, поэтому, когда он нашел блистер тайленола, он не думая проглотил две таблетки. Даже если они не действуют, даже если сработает эффект плацебо, даже если он следующие три дня будет корчиться от боли в животе и блевать дальше чем видит, это того стоит, если боль в его уставшем черепе утихнет хоть немного. Он кинул пару пачек в сумку и принялся дальше изучать содержимое тележки. К его удивлению он довольно быстро нашел шовный набор, но всё ещё сомневался в силе своего духа и возможности нормально зашить рану на руке. Он огляделся по сторонам и скинул куртку на пол, разматывая повязку. — Уффф.. ну и мерзость. Он взял тележку и закатил её в ближайшую палату. Сделав глубокий вдох, он сел на койку и избавился от повязки на руке, вспоминая его курсы спасателей в Кали. Он взял пинцет и осторожно удалил из раны всю видимую глазу грязь. Он сжал руку сильнее, раздвигая края раны пальцами. Кожа под ними была тёплой, пересушенной и жёсткой — не живой, а будто подпорченной. Вспомнилось, как он щедро залил всё спиртом пару дней назад, не жалея. Тогда это казалось правильным. Сейчас же края раны побелели, стянулись, и при каждом движении тянулись так, словно могли треснуть. Кожа казалась словно высушенной изнутри, как копченое на дыму мясо. — Прелестно, — процедил он. Он сделал глубокий вдох и приготовил иглу с нитью. Ещё один вдох, и он сильно сжал зубы, чтобы не прикусить себе язык, резко вгоняя иглу в кожу. Жгло сильнее, чем возможно должно было, не чистая боль от иголки, а боль злая, разъедающая изнутри, как будто рана всё ещё помнила тот проклятый спирт. Кожа сопротивлялась, неохотно поддавалась, и когда он протолкнул иглу насквозь, нить легла неровно, сразу стягивая края слишком грубо. Он потянул сильнее. Они сошлись: плохо, криво, будто не совпадали. На секунду ему показалось, что кожа сейчас просто разойдётся обратно. Он сильнее стиснул зубы и затянул узел. — Боже за что. На лбу выступила испарина, он тяжело, но более менее ровно дышал, вдыхая носом и выдыхая через рот. Он сделал ещё пару стежков, но даже здоровая рука начала сильно дрожать: он боится, что проткнет себе что-то не то. Ладони вспотели, а игра скользила в его пальцах. Как бы он не пытался успокоить бушующие нервы, рука всё равно не слушалась и протыкала кожу иглой не там, где ему было нужно. Когда он закончил, он со злостью кинул иголку куда-то в стену. Пальцы здоровой руки сводило и одновременно с этим они словно онемели. Он упал спиной на койку, пытаясь отдышаться. — Ёбаный в рот, — сквозь зубы прошипел он, но не смог удержаться от вздоха облегчения. Он снова сел на койке, заматывая шов чистыми бинтами. Рана ныла и пульсировала, кожа была горячей на ощупь даже через повязку, но свою часть работы он сделал, оставалось лишь ждать, что его организм справится. Он собрал ещё пару коробок с лекарствами, которые могут ему пригодиться, взял ещё пару шовных наборов, пару бутылочек спирта и, к его удивлению, нашел пузырёк морфина, который явно был уже не морфином, а каким-то серым порошком. Ему вспомнились уроки химии. «Сухой остаток любого активного вещества после извлечения из него воды становится либо бесполезным, либо непредсказуемым». Билли сунул пузырёк в сумку и осмотрелся по сторонам: ему нужно найти ещё таблетки, потому что, давайте будем честны, скорее всего это не последнее его ранение в этом аду, и, скорее всего, не самое серьезное. Может быть и хуже, поэтому: таблетки. Он долго бродил по коридорам медучреждения, пытаясь найти что-то типа склада с медикаментами или уже вскрытую тележку, в которой хранятся сильные обезболивающие. Спустя несколько часов поисков его конечный улов, с которым он вернется домой, составил: пара пачек парацетомола, несколько упаковок амоксицилина, пару пузырьков викодина в таблетках, ещё пара маленьких бутылочек с надписью «морфин» и серым порошком на дне, ещё несколько упаковок тайленола, несколько запакованных шовных наборов, два литра медицинского спирта, несколько бутылок йода, и ещё примерно десяток разных таблеток, про применение которых он прочитает уже дома. Он снова натянул свою повязку на лицо и вышел на улицу, еле таща медицинскую сумку. На улице стояла всё та же глухая ночь. Ни ветра, ни шелеста деревьев, никаких звуков кроме уже знакомого ему стрекота. Он оглянулся по сторонам и увидел в тени куста уже знакомый его узор из оранжевых и желтых пятен. — Опять ты. Он затянул ремни на его сумках потуже и направился в сторону дома. В прошлый раз этот пёс не стал на него нападать, и хотя воспоминания были слегка размыты, он почти уверен, что тот накинулся на своих сородичей, пока Билли убегал до дома. Но возможно у них так принято просто. А возможно он охраняет Билли как свою добычу, чтобы съесть попозже. Он нервничал, он боялся, что демопёс накинется на него со спины, когда он не будет этого ожидать. Сердце начинало биться быстрее, как бы сильно он не пытался взять себя в руки. Но пёс не нападал, просто шел чуть поодаль и иногда урчал. Вскоре Билли увидел ещё одного такого же окраса демопса справа от себя. У него было чувство, что его окружили, загоняют в ловушку, но он продолжал спокойно идти до своего дома на Черри-Лейн, обходя мертвую зону в центре города, а демопсы всё так же спокойно шли на расстоянии от него. Спустя какое-то время ему даже стало спокойнее, словно они его охраняют. Звучит дико, но от этой мысли становилось легче. Он остановился у хозяйственного магазина, как и хотел, набрал себе пластиковой посуды и нашел почти не заплесневевшую упаковку вяленого мяса. Соскрести всё белое и пойдет. Опять же, даже несмотря на шанс пищевого отравления или галлюцинации или смерть в очень крайнем случае, это лучше чем всю оставшуюся жизнь есть консервы. Он вернулся домой и закрыл за собой дверь, заставив её шифоньером, как всегда, и выглянул в окно через щель между деревянными досками. Собаки всё ещё шлялись по его двору, но он решил, раз они его не трогают, то и он их трогать не будет. Он разобрал свой улов, нагромоздил всё самое ценное в комнате Макс и от усталости свалился спать, но его быстро разбудило какое-то недоброе урчание, доносившееся с заднего двора. Он нехотя поднялся с кровати и, потирая красные глаза подошел к окну. Его охранники дрались за труп демопса. — Вау. Он задумался. Наверно, им тоже здесь не очень нравится. То, что ты вырос во враждебной среде и адаптировался к ней, не значит, что она автоматически становится тебе домом. Здесь было темно, холодно и наверняка голодно, если они дрались за тело их сородича, которое не один день провалялось на земле. Билли взял свой топор и упаковку мяса, которое нашел и подошел к двери на задний двор. Да, опять же, мысль дикая, она противоречила любому инстинкту самосохранения у всех живых существ, но в процессе эволюции человек решил, что он умнее всех, и любопытство перевесило, вытеснив выживание из списка первостепенных потребностей. «Человек перестанет быть человеком, если не проверит, что там, за холмом». Билли лишь доказывал очевидное. Он осторожно отодвинул шкаф, которым была загорожена дверь на задний двор и тихонько открыл упаковку мяса. Оба пса повернули к нему свои неестественные головы. — Стойте на месте.., — не так уверенно, как хотелось, произнес он дрожавшим шепотом. Он кинул один кусочек мяса подальше от себя, и пёс поймал его почти на лету. Второй посмотрел сначала на собрата, а потом на Билли, и парень не сомневался: если бы существо могло, оно бы заскулило. Он кинул ещё один кусочек, а вскоре высыпал на землю всю пачку, быстро закрывая за собой дверь и заставляя её шкафом. Он смотрел через щель между досками как демопсы играются с едой и выражение неподдельного удивления не сходило с его лица. — Хм. Интересно, — едва шевеля губами, произнес он. Впервые за то время, что он провел здесь, ему не было так одиноко.