Сценарий

      Смерть оказалась мягче, чем он себе представлял.       Тилл чувствовал, как кровь пропитывает рубашку, как немеют пальцы, сжимающие край чужого рукава. Холод поднимался откуда-то изнутри, затягивая мысли в вязкую п у с т о т у. Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, он слышал её голос — Мизи плакала, звала его по имени, гладила по волосам.       —Ты превосходно сыграл, Тилл! Я почти заплакала по-настоящему.       Он замер. Рука, тянувшаяся к Мизи, дрогнула в воздухе.       Что?       Боль и с ч е з л а. Совсем. Ни крови, ни огня в груди, ни свинцовой тяжести в конечностях.       Вокруг — яркий свет, какой-то неестественный, плоский, совсем не похожий на тусклое освещение арены.       И, что самое странное, люди. Много людей.       Они ходили между декорациями, поправляли какие-то приборы, кто-то кисточкой подкрашивал щёку Луке — тому самому Луке, который только что с холодной улыбкой наблюдал за его агонией.       — Снято! Перерыв пятнадцать минут! — раздался чей-то громкий голос.       Тилл вздрогнул всем телом. Снято? Что значит «снято»? Где сегейны? Где трибуны с голосующими тенями, от которых зависили их жизни — скществование жалких людишек, рабов?       Почему вокруг так много людей — обычных, человеческих лиц, без бездушных сенсоров, сканирующих каждый его всхлип? Почему здесь так светло? Почему... почему...       Вопросы роились в голове, сталкиваясь друг с другом, рассыпаясь осколками, неспособные сложиться в единую картину. Словно рой насекомых, вмиг потерявших ориентир.       Тело ещё помнило, как пуля вошла в тело. Помнило липкий жар растекающейся крови. Помнило холод, поднимающийся от кончиков пальцев к сердцу, словно сама смерть медленно целовала его и з н у т р и.       Сейчас ничего из этого не было. Лишь гулкая, звенящая тишина, заменившая собой вой сирен и рёв инопланетной толпы.       Он судорожно вдохнул — и дыхание перехватило. Галлюцинация. Это была галлюцинация, иначе же... иначе же не может быть, правда?       «И ты для меня навсегда — В ночи скорбь.»       Сначала — просто знакомый силуэт в периферии зрения. Затем — чёрные волосы, развевающиеся от быстрого бега. Затем — улыбка. Широкая, живая, настоящая. И Тилл перестал дышать вовсе.       Сердце вновь разбилось на сотню осколков, а на горле сомкнулись призрачные пальцы мертвеца.       И в а н .       Взгляд зацепился за знакомое, и почему-то, ж и в о е лицо, как за единственную опору в рушащемся мире, и одновременно — как за источник самого страшного кошмара.       Нет. Нет-нет-нет-нет.       Иван не мог быть здесь. Не мог. Тилл собственными глазами видел, как он умирал. Видел каждую деталь, выжженную в памяти до чёрных провалов в душе.       Как в момент, когда его собственный голос сорвался, а цифры на табло дрогнули и поползли вниз, Иван вдруг отбросил микрофон. Звук упавшего прибора потонул в гуле толпы, но для Тилла он прозвучал оглушительно.       Как Иван уверенно шагнул к нему и притянув, впился в губы жадным, отчаянным поцелуем. А потом — его пальцы сомкнулись на горле. Тилл помнил этот миг с болезненной ясностью: он решил, что Иван хочет убить его. Задушить, чтобы победить.       Он был к этому готов. Почти принял эту смерть, как и з б а в л е н и е .       Но выстрелы грянули не в него. Они вонзались в тело Ивана, пока тот держал его, не разжимая рук, принимая пулю за пулей. А потом пальцы дрогнули, ослабли, и Иван начал падать — медленно, невесомо, как в замедленной съемке.       Последний взгляд, брошенный снизу вверх, был тихим, умиротворённым — словно он наконец-то сказал всё, что хотел. И в этом взгляде, устремлённом на Тилла, плескалась вся его невысказанная, жертвенная, невозможная любовь. Одержимость.       Этот парень всегда казался Тиллу странным. И даже его любовь была не как у всех нормальных людей. Хотя, разве кто-то из них мог знать, какого это, быть по-настоящему н о р м а л ь н ы м ?       И Тилл очень хорошо запомнил, что произошло потом.       Как его, обезумевшего, кричащего, волокли за кулисы.       Как он вырывался, ломая ногти о металлические захваты охраны.       Как через плечо — последний, рваный кадр — он увидел, что к телу Ивана подошли фигуры в серых комбинезонах. Они подняли его, словно сломанную куклу, словно мусор, словно ничто, и понесли прочь, оставляя на сцене только тёмное пятно, которое позже замыли равнодушные механизмы.       Иван-Иван-Иван — стучало в висках.       Его молитва. И его чёртово проклятие. Имя, которое он так и не успел произнести правильно, с тем чувством, которое заслуживал этот невозможный, одержимый, любящий до самоуничтожения человек.       Но... вот он был здесь. Ж и в о й. Целый. Без пулевых отверстий в груди. Без струйки крови из уголка губ, которую Тилл пытался стереть дрожащими пальцами, когда стоял над ним на коленях.       Без того жуткого, умиротворённого выражения, с которым Иван рухнул на сцену — словно наконец-то получил то, чего желал больше всего.       Сейчас на его лице была улыбка. Широкая, почти детская. Он бежал к Тиллу, лавируя между членами съёмочной группы, с огромным букетом в руках и сияющими глазами.       — Тилл! Это было невероятно! Ты актёр, достойный всех премий мира! Серьёзно, я чуть не разревелся, когда ты...       «О бедствии кричи, В конце, зияют кляксами кровь и тепло...»       Договорить он не успел.       Мир перед глазами Тилла разбился на острые осколки. Всё, что он сдерживал с того самого момента, как очнулся в этом непонятном «снято», — всё рухнуло в один миг. С губ сорвался звук — не крик, а какой-то надломленный, животный вой.       Тилл рванулся вперёд, не чувствуя собственного тела, не осознавая, что делает. Он вцепился в Ивана с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Вжимался в чужое тело, словно пытался врасти, стать единым целым, чтобы больше никогда, н и к о г д а не отпустить.       И зарыдал. Громко, навзрыд, взахлёб. Так, как не плакал никогда в жизни. Даже когда Суа упала в первом раунде, и Мизи закричала так, что у него до сих пор звенело в ушах. Даже когда его самого тащили в карцер после неудачных буйных периодов, и он, скорчившись в темноте, выл от бессилия и боли. Сейчас это было иначе. Глубже. Страшнее.       Как же ему было страшно.       Это был плач человека, который потерял всё, включая рассудок, и внезапно получил обратно самую невыносимую, самую драгоценную потерю.       «Рань же глубже, рань же сильнее,       Причини мне боль - дай я в ней       Растворюсь до капли, бесследно исчезну:       Станешь мне бездной?»       Он рыдал, уткнувшись лицом в плечо Ивана, в его рубашку, пахнущую не кровью, не металлом, а чем-то простым и человеческим — стиральным порошком, кофе, жизнью. И сквозь всхлипы, захлёбываясь словами, выкрикивал:       — Идиот... Ты идиот... Зачем... Зачем ты это сделал... Ты не имел права... Не имел права так поступать... так тупо... так тупо умирать... выбирать за меня!       Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний.       C u r e       Шестой раунд. Голос Ивана, поющий «Cure».       «Подпусти на кончики пальцев,       Разреши у ног твоих пасть мне,       Разум свой в глазах потерять...»       Его губы, внезапно накрывшие его собственные. Жестокий, отчаянный поцелуй украденного мгновения. А потом — падение. И счёт на табло, растущий для Тилла, пока у его ног угасала чужая жизнь.       Но это было не всё. Тилл помнил, что было потом. После.       Финал. Лука. Его вкрадчивый голос, обволакивающий, и удушающий, словно смертельная удавка.       «Blink Gone»       Каждое слово чемпиона прошлого сезона «Чужой сцены» било в незаживающую рану:       «В свете померкни, сдайся       Назад пути нет, растворись...»       Лука знал, куда бить. Знал о его вине перед Иваном. Знал о его страхе. И он играл на этих струнах, как виртуозный палач, гладиатор, чёртов садист, победитель, превращая песню в пытку.       Тилл помнил, как его голос срывался, как он пытался сопротивляться, но музыка Луки, его харизма, его жестокое понимание чужих слабостей — душили, лишали самой в о л и .       И когда, в момент слабости, в момент, когда он увидел заветные глаза, — вот, там, в толпе, Мизи, живая! — стоило лишь зародиться надежде, как прозвучал последний выстрел. Тилл у п а л . Прямо так же, как когда-то упал Иван.       Сначала на колени, а потом — на руки Мизи. Тилл чувствовал только бесконечную, выжигающую душу усталость. И облегчение. Постыдное, горькое облегчение от того, что всё наконец закончилось.       «Забвением насладись       Моргнув, исчезни»       Всё это пронеслось в его голове за доли секунды, пока он вжимался в живого, тёплого, ошарашенного Ивана.       Иван замер. Букет выпал из его рук, рассыпавшись лепестками по полу.       Но это уже было не важно.       Он переглянулся с Мизи — в её глазах плескалась смесь испуга, такого же непонимания и сочувствия. С Лукой — тот стоял поодаль, и в его взгляде читалось скорее профессиональное любопытство, чем тревога. С подбежавшими ассистентами, которые не знали, что делать.       А затем... затем Иван осторожно, почти невесомо, обнял Тилла в ответ. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая его голову к себе, словно защищая от всего мира. И обычно грубый, такой уверенный в себе «коллега», ещё сильнее стиснул ткань рубашки Ивана, зарываясь в чужое плечо сильнее.       — Эй... Тилл, ты чего? — голос Ивана дрогнул. В нём слышалась растерянность, но, помимо этого... непонимание? Боль от того, что он не понимает, но видит чужую агонию. И ничем не может помочь. — Я здесь. Я... не умирал? Эй, Тилл, всё хорошо, слышишь? Всё хорошо.       «Покуда огня звездопад       Не будет забвеньем объят,       Читай на устах ледяных       Душу мою, душу...»       Тилл упрямо помотал головой, вжавшись в чужое тело сильнее. Из горла вырвался хрип.       Ты меня больше не обманешь.       «Позволь же своим зеркалам,       Мой сохранить образ...»       Я... я больше не поведусь на твой обман, чёртов придурок... чёртов Иван.       Кто-то из персонала попытался оттащить Тилла — аккуратно, но настойчиво.       — Ему нужно успокоиться, дайте ему воды...       Тилл дёрнулся, как от удара. Шокера, которым ему частенько доставалось за провинности в саду. Он вцепился в Ивана ещё крепче. Его пальцы судорожно сжимали ткань рубашки на спине Ивана.       Он не мог отпустить. Не сейчас. Не после всего. Не после того, как целый мир, полный боли и смерти, вдруг рассыпался, оставив его в этой непонятной реальности, где единственной константой оказался человек, которого он считал мёртвым.       — Пожалуйста... — прошептал он, всё ещё дрожа, захлёбываясь слезами. Голос был сорванный, хриплый, едва слышный. — Пожалуйста, не отпускай.       Иван замер всего на секунду. А потом его объятия стали крепче. Словно что-то решив, он бережно, но крепко прижал Тилла к себе, утыкаясь подбородком в его макушку, и тихо, но твёрдо произнёс:       — Не отпущу. Обещаю.       Всего два коротких слова, прозвучавшие глухо, с хрипотцой, с какой-то надломленной нежностью. А следом накатило тепло. Не только от рук Ивана, всё ещё сжимавших его плечи, но и откуда-то изнутри — робкое, почти забытое ощущение, что он не один.       И стук. Частый, неровный, но такой оглушительный стук ж и в о г о сердца, отдающийся эхом в его собственной груди.       Крошечный, едва заметный выступ под ногами почти не ощущался. Но он был.       Точка опоры, в которую Тилл вцепился всем своим истерзанным существом — как в единственное, чему ещё можно было верить.