Сканер Разума

Следующий день также прошёл для Александра тяжело: он просидел в кабинете, ожидая, когда все обсуждения вышестоящих закончатся, и ему позволят вернуться к его непосредственной работе, дадут новое дело, и он забудет об этом эксперименте. В идеале. Но тишина комнаты, где теперь стол Игоря по-настоящему был пуст, не давала ему уйти от мыслей о вчерашнем дне. Картины допроса всплывали в голове яркой вспышкой, словно кадры военной кинохроники. Оглушающие крики верумца раздавались в голове, словно выстрелы пулемёта. А собственные пальцы, что лежали на переключателях и приближали гибель подопытного, словно снова упирались до упора в спусковой крючок автомата. Александр периодически смотрел на свои дрожащие руки и думал, как он снова может вернуться к лечению подопечных, когда этими оборудованием и руками он убивал. Как не сорваться, когда ему вновь дадут дело, как не навредить и не допустить ошибку… Так мысли и водили его в водовороте отчаяния, сожаления и страха. Закончилось самоистязание только под вечер, когда Куратор сообщил, что ожидать дальше нет смысла: сегодня к новому заданию всё равно уже поздно приступать, поэтому отпустил с работы пораньше. Александр разрешением воспользовался с радостью, решив это время потратить на визит к дочери. Вчера он Лизу не навестил: не хватило сил, но сегодня он надеялся, что сможет скрыть собственные переживания, чтобы не тревожить ещё и дочь.

***

Палата встретила его привычным белым светом, одновременно холодным и чистым, говорящим, что надежда ещё жива и сражение с болезнью продолжается. Александр вошёл с привычным, натренированным спокойствием. Он постарался выпрямиться, стереть усталость с лица, шагать легко, словно последние дни не выжигали его изнутри. Лиза сидела на кровати, аккуратно и воодушевлённо складывала в стопку учебники и тетради и хмурилась, размышляя: по какому предмету стоит начать догонять программу. Александр сразу заметил, что некоторые тетради были помяты от частого использования и явно принадлежали не Лизе, а рядом на тумбочке стояла импровизированная ваза: маленькая банка с букетом мать-и-мачехи, с кривыми ножками и собранной второпях. Ему стало ясно: её кто-то навещал. Едва она заметила его, как её хмурые брови расправились, а на лице взыграла улыбка. — Папа! — её голос тут же разрезал воздух и тяжесть в его душе. Девочка метнулась к нему, хлопая босыми пятками по полу. Башня из учебников развалилась, книги упали, но ей было не до них. Александр едва успел распахнуть руки, прежде чем дочь добежала до него и обняла с такой силой, что могла вытолкнуть всё плохое из его груди. И действительно смогла: впервые за последние дни мужчина улыбнулся, позволив себе хоть на мгновение забыться от тяжести, лежащей на плечах. После этого маленького ритуала, сопровождающего каждую их встречу, девочка посмотрела на отца снизу вверх горящими глазами и улыбкой, а затем схватила за руку и повела его к кровати. Пока Александр устроился на краю кровати, Лиза начала суетиться, перетаскивать книги на стол, попутно рассказывая, что он пропустил. — Пап, представляешь, ко мне одноклассники приходили! — выпалила она. — Рассказали, как в школе. Как в старших классах. Сказали, что готовятся к контрольным. Особенно все боятся по истории. Так какой-то новый учитель, и он супер строгий. Ещё и нудный. — Нудный? — бровь Александра изогнулась в изумлении. — Ну да. Постоянно что-то скучное бубнит. Его никто не слушает. Только смеются над ним, старым называют. — Лиза, нехорошо так говорить об учителе, — не повышая голоса, но с присущей ему строгостью в воспитании произнёс Александр. — Это неуважительно к нему и его профессии. — Да это же не я — это они так говорят! — возразила девочка, а затем с хитрецой глянула на отца. — Тем более ты сам писал обидные слова у учителей на парте. Правда — я видела жалобу в твоём дневнике! — Только один раз: учительнице литературы, потому что считал, что она ко мне особо придирается, — не стал отрицать Сканер произошедшее в его школьные годы. — И мне было очень стыдно, когда она меня вычислила, поймала за ухо и потащила к завучу. Потом я перед ней извинился. Девочка захихикала. — Ладно. Тогда историка просто неинтересно слушать — так лучше? — Лучше, — снисходительно кивнул Александр, закрывая их маленький спор. — Понимаю, что так бывает. Закончив с книгами, Лиза села рядом с отцом, болтая ногами. — А ещё Варя и Пашка принесли свои тетради за три четверти — сказали, что я могу списать у них все контрольные. Обещали, что летом принесут все оставшиеся. Продолжала девочка делиться новостями. — И конфеты принесли. Скинулись для меня всем классом! Но Аркадий Никифорович забрал их, сказал, что медсестры будут выдавать по одной конфетке каждый день после обеда. Но только если всё съем. Пап, это нечестно! — Почему же? — усмехнулся Александр, прекрасно зная, что возмущение дочери было наигранным. — Конфеты, конечно, вкуснее, но они не заменят тебе обед. Чтобы поправиться, тебе нужно хорошо кушать. И теперь у тебя есть мотивация, чтобы доедать суп до дна. — Но они не все вкусные. Особенно тот, в котором белые нитки плавают — бя! — Я же тебе говорил: это просто яйцо. Белок, когда кидают в горячую воду, становится такой формы. — Всё равно гадость! Александр не сдержал смеха — споры с детьми об их вкусовых предпочтениях знакомы каждому родителю. Он обнял дочь, положил руку на её плечо и прижал её к себе. — Тогда давай так, — чуть склонившись, произнёс Сканер тихим голосом, призывающим к компромиссу. — Если снова будет этот суп, то ты можешь вытащить все «нитки», но всё остальное обязательно съешь. Это тоже будет считаться — и конфета твоя. — Правда? Не будешь говорить, что это трата продуктов? — спросила девочка, подняв голову и вопросительно посмотрев на отца, но её голос уже выдавал радость и хитрые мысли. — Если ты вообще не будешь есть суп — это будет ещё большей тратой. А так хоть что-то усвоится, — ответил Александр, но потом чуть строже посмотрел на дочь. — Но это правило работает только для одного супа. Не хитри и не обманывай поварих: Лариса Олеговна мне всё расскажет. — Ладно-ладно, — покорно ответила Лиза и обняла отца, заодно спрятав лукавый взгляд. Через пару секунд, вернувшись к новостям, Лиза посмотрела на тумбочку и произнесла: — А ещё мне цветы принесли, — указала она на букет, от вида которого её взгляд теплел. — Красивые, — кивнул Александр, признав ценность этого скромного подарка. Ни один дорогой букет, купленный напоказ, не мог подарить тех же эмоций, как тот, который нарвали и принесли друзья с искренним желанием сделать приятное. Но подарок мог иметь и обратный эффект: стать напоминанием того, что произошло за этот год. — Они сказали, что очень скучают. Ждут меня в следующем году. Девочки на танцах тоже ждут… Вроде изначально бодрый рассказ девочки перешёл в тоску. Она сложила руки на коленях, опустила голову, а её плечи, тонкие и хрупки, потянулись вниз. — Я, наверное, в следующем году их больше не увижу. Они пойдут в шестой класс, и про меня забудут… — гораздо тише произнесла девочка, будучи уже на целый учебный год оторванной от друзей и одноклассников. Мужчина тут же обеспокоенно глянул на дочь, уловив, как изменилось её настроение, как весёлый голос сменился тоской. — Эй, — стараясь её поддержать, Александр крепче сжал её плечо и произнёс наигранно бодро. — Солнышко, не волнуйся. У нас ещё всё лето впереди — больше новых уроков задавать не будут, и мы успеем нагнать старые. Будем заниматься вместе. И ты сдашь экзамены. За словами Александра скрывалась только неуверенность: он не знал, хватит ли у Лизы сил освоить программу самостоятельно, хватит ли у него времени после работы, чтобы помочь ей с обучением, сможет ли она сдать экзамены хотя бы на тройку. Но он пытался говорить бодро, не хотел её расстраивать. Ведь хуже всего для девочки, жизнь которой и так перевернулась, потерять связь со школой и одноклассниками. Остаться на второй год — значит оказаться в кругу совсем других детей, некоторые из которых не упустят возможности посмеяться над её неуспеваемостью. Лиза только кивнула, вздохнула и попыталась улыбнуться, пусть и получилось натянуто. Она тоже не хотела расстраивать отца. Через минуту девочка решительно вытерла с лица предательски подступившие слезы, шмыгнула носом и решила сама сменить тему. Она выбралась из объятий отца и залезла под подушку. — Знаешь, — с тем же тоном, неискренним, но бодрым и не задевающим больную тему, произнесла она. — Я уже попробовала одну конфету, а вторую спрятала, — достала она спрятанную конфету и гордо, как сокровище, протянула отцу. — Для тебя — лучшего папы! Попробуй. Она вкусная, правда-правда. Его губы дрогнули в улыбке, он был по-настоящему тронут. Однако, когда он потянулся к маленькому, но такому дорогому подарку, его руки предательски задрожали. Лиза это заметила. Она подняла голову и посмотрела на него обеспокоенно, с тревогой. Девочка увидела, что он скрывает что-то по-настоящему тяжёлое за словами, за интересом, с которым её слушал, за строгостью, с которой её поправлял. — Папа, ты… не заболел? Что-то случилось?.. Ты весь дрожишь… Александр не был готов к этому вопросу, её глазам, в которых вместо привычной детской игривости поселилась взрослая тревога. Он отвёл взгляд, сжал конфету в руке. — Всё… всё нормально, Лиз. Правда. Я просто… Просто тяжёлая выдалась неделя на работе… Вот и устал. Он не мог доказать, что всё так, как он говорит, не мог взглянуть в её глаза, соврать и успокоить. Не мог. Не мог рассказать о том, что его гложет, — как можно сознаться в подобном ребёнку? Как сознаться в чём-то ужасном своей маленькой дочке, для которой он всегда был героем, хорошим человеком, объектом для гордости, а не мучителем? Может, ему и нужно было обсудить пережитое, но не с ребёнком же. Однако девочка была упряма, как и её отец. Она не желала отступать, когда видела, что единственного родного человека гложет что-то страшное, и это не просто усталость — это то, что разрушает его изнутри. — Пап, расскажи. Лиза пододвинулась к нему, обхватила маленькими ладошками его руки, тонкие костлявые пальцы, снова дрожащие, наклонилась, попыталась заглянуть в его глаза, которые он старательно от неё прятал. Он зажмурился, всё ещё пытаясь взять себя в руки. — Лиз, это неважно… — Пожалуйста. Александр сдался. Он сам всегда учил её честности, говорил, что ложь разрушительнее любой правды, а молчание порой может ранить ещё хуже лжи. Как он мог теперь идти наперекор собственным словам? Сканер вздохнул, глубокого, с надрывом, и, не поднимая головы, начал говорить: — Мне… предложили одно задание. Не помощь, не лечение, как обычно, а… допрос, — он бросил спешный взгляд на дочь, страшась, что уже одно только это слово разожжёт ненависть, но Лиза только молча слушала его, ожидая продолжения. — Они хотели допросить его нашими средствами, хотели получить информацию. Я… согласился. Но… он погиб. Я убил его, Лиз. — Он был плохим? — спросила девочка тихо, но серьёзно, как взрослый человек, которому рассказывали нечто важное. — Плохим, — рвано ответил Александр. — Он был из тех, из-за кого… из-за кого погибла мама. Он участвовал в нападении на одного из наших. Он… он убил моего друга. Рассказывал Александр ей, но как будто пытался успокоить и себя. — Но… — но это не помогало, от оправданий боль не становилась легче, — это ничего не меняет. Даже если он виновен. Даже если бы его судили и наказали. Есть специальные люди, кто должен, — он сглотнул, — заниматься таким. Но не Сканеры. Не я, Лиз… Я никогда не хотел этого… Он должен был замолчать уже давно, не должен говорить таких вещей ребёнку, не должен её ещё больше тревожить, но не мог остановиться, не мог и дальше держать это в себе, когда все вокруг делают вид, будто бы всё нормально. — И очень боюсь. Боюсь, что всё повторится, что снова предложат… использовать прибор так… — Так откажись, пап. Ты не обязан… — раздался её тихий, полный тревоги голос. — Я не могу, — закрыл он лицо руками от стыда перед дочерью. — Не могу. За это хорошо платят. Я не могу отказаться. Лечение дорожает. И нам нужны деньги. Сканер замолчал. Всё было высказано, правда вскрыта. И он ожидал приговора. Ожидал, что всё рухнет. Лиза ничего не говорила, думала. И с каждой секундой этой тишины ему всё больше казалось, что она разочаровалась, потеряла веру в него, следом возненавидит за то, что её отец, которого она всегда считала героем, уже никакой не герой, а обычный убийца. Однако девочка не ушла, не упрекла, а в один момент забралась на его колени. — Пап, посмотри на меня, — произнесла она и без колебаний, настойчиво убрала его руки с лица. Когда маленькие тёплые ладошки обхватили его лицо, впалые щёки, он увидел, что не было в ней ни укора, ни обиды — только решимость, желание защитить и удержать от той пропасти, у которой отец оказался. Взгляд её детских глаз был внимательным, взрослым, пугающе глубоким для её возраста. — Папа, — сказала Лиза твёрдо, — ты не должен этого делать. Не должен ломать себя. Ты же Сканер. Ты лечишь людей. Помогаешь. Я горжусь тобой, ты самый лучший. Пожалуйста, не делай то, что ты не можешь. Он судорожно вздохнул, пытаясь подобрать слова. — Но, Лиза… за это платят. Нам нужны… Её взгляд стал ещё строже, словно настало время ей поучать его. — А ты уверен, что этим поможешь мне? Александр замер, сглотнул. Пережитое не могло не оставить на девочке след. Но ему всё равно был нелегко смириться с мыслью, что его маленькая дочка так быстро повзрослела, понимала столь тяжёлые темы. В такие моменты ему казалось, что Лиза старше и мудрее своего отца. — Ты, правда, думаешь, пап, что я смогу выздороветь, если буду видеть, как ты мучаешься? Что из-за меня, из-за моих лекарств ты делаешь что-то плохое, ломаешь себя? Она замолчала на секунду, опустила взгляд, но он увидел, как блеснули слёзы в уголках её глаз. — Что… что когда-нибудь ты не придёшь… как мама? Лиза чуть отстранилась, начала судорожно стирать слезы. Несмотря на понимание, на взрослые слова, она всё ещё оставалась просто девочкой, тоскующей по маме и боящейся потерять последнего родного в этом мире человека. Особенно если он уничтожит себя из-за неё. — Я хочу, чтобы ты оставался Сканером, пап, — хныкнула девочка, — чтобы помогал людям… — Лиза, я… —Александр бережно коснулся её лица, постарался большим пальцем стереть бежавшие по щеке слёзы. Но слёзы не проходили, и он чувствовал вину, что стал их причиной. — Малышка, ты права, — произнёс Сканер, пытаясь успокоить девочку. — Я не должен был. Никакие деньги того не стоят. — Правда? — Лиза глянула на него с простой детской надеждой. Александр вздохнул глубже, кивнул, принимая окончательное решение: — Правда. Вдруг, словно точно подгадав момент, раздался сигнал термита. Александр не хотел отвлекаться, снова погружаться в работу, но тут Лиза, стерев слёзы ещё раз, сама потянулась к его подсумку, вытащив оттуда устройство связи. — Пап, напиши Куратору, скажи, что ты больше не будешь, — попросила девочка, протягивая ему термит. — Лиз, это может подождать. Напишу вечером. — Нет, напиши сейчас! — настояла она, боясь, что к вечеру отец может и передумать. Сканер вынуждено подчинился, взял термит и включил его.

Куратор> Сканер! Наконец-то прислали отчёт. Дознаватель тебя нахваливает. Мне аж завидно. Если начальство тоже всё устроит, то это точно не последний их запрос на Сканера.

Александр, ознакомившись с сообщением, крепко сжал в руках термит и набрал ответ.

Сканер №26> Куратор, я хочу попросить тебя подобные задачи больше мне не предлагать.

Куратор> Из-за самочувствия? Посмотрим, что скажут Диагносты. Если ничего серьёзнее головной боли, то тебе разрешат периодически повторять эту процедуру.

Куратор> Ты хорошо сработал, вытащил из этого ублюдка всё, что только можно. Так что безопасники щедро тебе заплатят. Дополнительный заработок — как ты и просил.

Сканер №26> Знаю, что просил.

Сканер №26> Но…

Александр не дописал, а поднял взгляд от устройства в поисках опоры. И нашёл её в дочери, которая всё также сидела перед ним, не подглядывала в переписку, но молча надеялась, что отец напишет тот заветный отказ. «Неужели ты посмеешь подвести её?» — в укор спросил он сам себя за то, что вообще позволил себе дрогнуть.

Сканер №26> Но это не то, чем я хочу заниматься. И не могу. Не этому нас учили.

Куратор> Не так просто, как ожидал? Хотя падаль этого и заслуживает.

И от этого вопроса Сканер завис на несколько секунд. Он боялся, что ему не хватит сухих букв на экране, чтобы передать свои мысли и чувства и добиться понимания. А Куратор, как видно, понял его раньше, чем он предпринял попытку объясниться.

Сканер №26> Совсем непросто для меня как Сканера.

Куратор> Хорошо. Больше тебе подобные запросы не поступят.

Куратор> Ты молодец, что вовремя остановился, раз уж чувствуешь, что морально не готов к такой работке.

Сканер №26> Спасибо, Куратор.

Сканер хмыкнул: если бы не Лиза… он бы не остановился…

Куратор> Раз ты теперь свободен, то передаю тебе новое дело, не самое простое. Завтра заберёшь.

Александр был рад: наконец-то утомительные дни в штабе закончились.

Сканер №26> Других у тебя и не бывает, да?

Куратор> И ты с ними идеально справляешься.

Куратор> Тем более дошёл до меня протокол твоего допроса Диагностами, которое они ещё «обследованием» назвали. После такого, уверен: сложное дело пойдёт тебе на пользу.

Куратор> Некогда будет самоедством заниматься. Твоим любимым.

Александр покачал головой — Куратор, как всегда, прекрасно знал привычки своего подчинённого.

Куратор> Поэтому вот: твоя пациентка Леонова Екатерина, школьница 15 лет. На той неделе стала жертвой ублюдка, который подстерёг её прямо на улице, когда девочка вечером возвращалась домой. Случившиеся переживает очень тяжело. Её мать обратилась к нам, когда девочка почти наложила на себя руки.

Сканер чувствовал ненависть к виновнику искалеченной жизни ребёнка в каждом написанном Куратором слове и разделял её.

Сканер №26> Его поймали?

Куратор> Почти сразу. Надеюсь, этой мрази стул пожёстче уже приготовили.

Сканер №26> Значит, лечение пройдёт чуть легче.

Сканер №26> Но есть риск, что моё появление её может напугать. Может, лучше передашь дело одной из наших сотрудниц?

Куратор> Подходящей кандидатуры в моём ведении нет. А передавать дело кому попало, я не люблю. И, по-моему, проблема тут в другом. Её мать утверждает, что с девочкой эффективно работал психолог, а мысли о самоубийстве у неё развились неожиданно, после возвращения на этой неделе в школу. Подозреваю, что её там затравили. И если это так, корректировка не поможет — снова затравят. Нужна твоя привычка совать нос во все тонкости дела.

Сканер №26> Это неправильно?

Не понял Александр: это комплимент или упрёк?

Куратор> Это особенность твоего подхода к работе. Которая иногда мешает. А иногда, как сейчас, необходима. Поэтому, передавая это дело тебе, я за девочку спокоен.

Сканер никогда не мог похвастаться той же уверенностью в себе и своих методах, с которой о них говорил Куратор и коллеги, но трудность предстоящего дела его не пугала, и он, не сомневаясь, за него взялся.

Сканер №26> Принял.

Убирая термит в сумку, Александр не мог не улыбнуться по-настоящему, потому что, сбросив с себя груз сомнительного решения, только сейчас почувствовал, что сделал всё правильно. Всё закончилось, он может снова вернуться к своей работе: спасать, а не калечить чужие жизни. — Пап, всё хорошо? — спросила Лиза, всё это время терпеливо дожидаясь его финального решения. Александр посмотрел на дочь с благодарностью, хоть и не мог выразить её вслух. Она не только давала ему сил бороться, но и не позволяла сойти с пути. — Да, солнышко. Куратор дал мне новое задание. Настоящее. Завтра приступаю. Услышав это, Лиза наконец-то тоже улыбнулась, так ярко, чисто и по-детски, что у него защемило в груди. Девочка потянулась к нему, её руки умело перевязали его галстук, а затем она крепко-крепко обняла его, и он обнял её в ответ. — Пап! Конфета! Ты её так и не попробовал. — Не волнуйся: она всё ещё у меня в руках. — Но она же совсем растаяла! — Но не стала же от этого менее вкусной, верно? — Всё равно — съешь сейчас, пока совсем её не смял! Александр, разворачивая конфетную обёртку, усмехнулся: всё же она ещё совсем ребёнок…