Сканер Разума

…А закончу я утренний эфир традиционным освещением личностей наших героев, чьё награждение состоялось в главном зале Пирамиды.

Сегодня я расскажу о — моём тёзке, кстати — Геннадии Котёночкине. Офицер награждён за верную и доблестную службу Объединению. На его счету не один десяток успешных операций по поимке мародёров в Мёртвых Землях. Администратором Службы Обороны был также отмечен героизм офицера, проявленный в его последней, на данный момент, облаве, которая перешла в боевое столкновение. Получив ранение, он не оставил свои обязанности командира. И благодаря его грамотному командованию, находчивости и опыту был спасён весь личный состав, попавший в засаду, а преступники ликвидированы.

В данный момент Геннадий проходит реабилитацию в Городе, но хочет как можно скорее вернуться в строй. Достойное стремление и несгибаемая воля. Давайте пожелаем ему наискорейшего выздоровления и возвращения к столь важной миссии. Ведь Мёртвые земли — это не только опасная зона, долгое нахождение в которой без спецсредств может привести к поражению организма даже сейчас, но и братская могила солдат и мирных жителей, что стали невинными жертвами бессмысленной жестокой войны.

Архитектор напоминает: те, кто переступил порог Мёртвых земель с целью наживы, не просто враги Объединения, а враги каждого гражданина, каждой семьи, чьи родные и близкие навсегда остались там. Они порочат и наживаются на нашей памяти.

И такие люди, как сегодняшний наш герой, делают всё, чтобы эти враги народа не посмели жить среди нас.

Кстати, на мой вопрос: как же человеку с такой миролюбивой фамилией служится в армии, Геннадий Котёночкин в шутку ответил, что «зато у его сослуживцев ещё с учебки никогда не было проблем с выбором ему позывного». И офицер прав, потому что, как и гласит Аспект Архитектора, не фамилия или другие характеристики, которые мы получили при рождении, должны определять нас, а наши заслуги и стремление служить на благо Объединения.

Что и доказали граждане, о которых я с гордостью рассказываю в начале каждого эфира: Объединение должно знать своих героев.

В очередной раз с вами был Геннадий Очередной, народный диктор и «Голос Города». Хороших выходных, Объединение…

Под знакомый голос, раздающийся из радиоприёмника, так и стоявшего на столе Игоря, Александр скинул китель, повесил его на спинку стула и сел за свой рабочий стол. Он положил перед собой папку с новым делом, которую только-только получил от Архивариуса, но едва её раскрыл для изучения, как почувствовал, что земля уходит из-под ног, на шее появляется холодная испарина, а голос, вещающий новостную сводку, сразу стал неразборчивым фоном гудеть в ушах. В соответствующей строчке было написано имя «Мусин Амир», а описание поставленной задачи удивило Александра ещё сильнее. Не это он ожидал получить после совершенно обычного дела и уверенности, что вся история с допросами для него осталась в прошлом. Сканер сразу потянулся к термиту

Сканер №26> Куратор, я ознакомился с новым делом.

Александр готовился в подробностях расписывать причину своего недоумения, но Куратор ответил раньше.

Куратор> Все претензии не ко мне. Это дело тебе передали Надзиратели напрямую.

Дело не от Регулятора, а от отдела надзора — и это не могло не настораживать.

Сканер №26> Но зачем? Это нестандартное дело. Вся собранная информация пригодна не для лечения. «Удостовериться в лояльности Аспекту» — больше похоже на допрос.

Куратор> Допрос и есть, верно подметил. Убийство Власова произошло на участке, которым заведует Мусин. Он попал под подозрения в сговоре с Верумом, когда СлГосБез начала проверку.

От мысли, что его давний знакомый мог быть связан с террористами, мужчина почувствовал холодок по коже. Но ведь безопасники просто перестраховываются, правда же? Если бы вина Амира в нападении была доказана, его бы уже давно взяли в оборот Дознаватели, разве нет?

Сканер №26> И то, что это дело попало ко мне, не случайность?

Куратор> Более чем. Как мне кажется, это проверка.

Сканер №26> Кого? Меня или его?

Куратор> Вас обоих.

Сканер №26> Меня в чём-то подозревают?

Час от часу не легче. Не зря в Службе Разума слова о том, где Надзиратели — там проблемы, уже стали своеобразно приметой, и все сотрудники стараются держаться от отдела надзора подальше.

Куратор> Не в этом дело. Реальных обвинений нет, иначе разговор был бы другим. Думаю, Надзиратели нашли удобный случай проверить, не нарушаешь ли ты конкретные пункты Протокола.

Куратор> Если при сканировании ты выявишь, что твой дружок причастен к нападению на Сканера, и скроешь это, то у тебя начнутся большие проблемы.

Это точно — большие. Арест, судебные разбирательства и увольнение с позором… увольнение прямиком в лабораторию отдела создания в роли подопытной крысы.

Сканер №26> А если нарушений они не выявят?

Сорвалось у Сканера от горящих в груди сомнений.

Куратор> Ничего. На время оставят тебя в покое. И пойдут донимать кого-то ещё. Меня, например. Тебе ещё повезло: ты постоянно находишься в городе, поэтому они не могут заявиться к тебе посреди рабочего дня и начать капать на мозги.

Слова Куратора не до конца развеяли беспокойство, но стращать самого себя ещё больше не было смысла: что задумали Надзиратели, они как обычно узнают в самый последний момент.

Сканер №26> Куратор, ты уверен, что тебе позволено всё это мне выдавать? В чем смысл проверки?

Куратор> Ничего я не выдаю — это лишь мои домыслы. Если я сломал всю конспирацию — то это их проблемы. Они не оставили мне никаких инструкций, а рассуждать мне никто не помешает.

Сканер №26> А как они узнали о моей связи с Амиром?

Не то, что бы Сканера возмущала подобная манипуляция, почти попытка спровоцировать ради проверки: это нормально в госорганах, где лояльность сотрудников первостепенна. И всё-таки ситуация показалось ему неприятной.

Куратор> Почему ты год не дослужил до конца войны, а был отправлен в тыл?

Сканер №26> Из-за контузии. Мне потребовалось долгое восстановление в госпитале — я стал небоеспособен.

Александр хоть и ответил, но всё равно удивился такой резкой смене темы.

Куратор> С таким объяснением тебя отослали с фронта, да. Но ещё были и неофициальные причины.

Сканер №26> Не понимаю.

Куратор> Нет, понимаешь. Сколько раз твой ротный тебя на ковёр вызывал? Явно не за хорошую службу. Будем честны: ты умеешь помогать, но не воевать.

Куратор> А в тот раз ты спас вражеского солдата. Официально — это было задержанием, но кто захочет, легко пришьёт тебе дезертирство.

Эти слова заставили Александра не на шутку забеспокоиться. После окончания войны он надеялся, что больше никогда к тем событиям не вернётся.

Сканер №26> Как давно Служба нашла и расспросила моего бывшего командира, чтобы получить эти подробности?

Куратор> Давно. Твоя кандидатура была предложена рекомендательно, и досье начали готовить ещё до твоего прихода в СлРаз.

Александра подобное откровение удивило: кто его мог рекомендовать? Как Куратор и сказал (а до него так говорил майор Дулов — тот самый командир), воевать он не умел, а значит, считался плохим солдатом.

Сканер №26> Что я тогда здесь делаю? С такими обвинениями моё досье должны были отправить в военную прокуратуру, а не оставить в Службе.

Куратор> Потому что это не обвинения. Версия, составленная твоим командиром, силу не потеряет. Всё остальное — лишь твоя характеристика, по которой решалось, что ты пригоден для службы здесь. В Сканеры и набирают таких сердобольных и идейных, а не штампованных солдат.

Слова Куратора успокоили Александра. Однако, раз все всё знают, но закрывают глаза, мужчина недоумевал: зачем Куратор решил ворошить прошлое?

Сканер №26> Зачем тогда ты поднял эту тему?

Куратор> Чтобы ты знал, чем владеет на тебя Служба, и больше не удивлялся, что Надзирателям известен твой круг знакомых, тем более такой спорный, как этот Мусин.

Положив термит на стол, Александр с тяжёлым вздохом потёр руками лицо и помассировал веки. Куратор был прав: больше Александр не удивлялся, но легче от этого ситуация не становилась. Когда его глаза снова наткнулись на чёткое имя друга на бумаге, его мысли сами унеслись в то далёкое прошлое, о котором ему не так давно напомнил психосканер.

***

Секунды растянулись в бесконечность. Он стоял неподвижно, чувствуя, как время будто застыло. Перед ним — дуло пистолета, направленное прямо в лицо, и осознание собственной беспомощности. Повреждённая голова с трудом воспринимала происходящее: гул в ушах, боль, туман перед глазами. Всё вокруг казалось размытым, как будто он стоял в полусне, а над ним нависала смерть, готовая ударить в любой момент. Он не мог ни заговорить, ни оценить ситуацию. Даже дышать стало невозможно, как будто грудь сжало стальными тисками. Ему оставалось лишь ждать, ждать выстрела, который разорвёт эту мёртвую тишину и заберёт его жизнь. Но выстрел не прозвучал. Вместо этого его дыхание сорвалось в хриплый кашель, пронзая грудь болью. Он согнулся пополам, кашляя так сильно, что в глазах потемнело. Каждый вдох разрывал лёгкие, каждая секунда тянулась мучительно долго. Он пытался держаться, не делать резких движений в надежде, что не спровоцирует неизвестного. Однако кашель был неуправляем, а боль — невыносимой. Прошло несколько долгих секунд. Возможно, пять, может, десять… а он всё ещё был жив. Он постепенно выпрямился, ожидая, что пистолет вновь окажется перед его лицом, но… ничего. Вместо выстрела — лишь приглушённый хриплый смех. Сначала смех перешёл в кашель, а затем снова раздался — глухой и ироничный. Он снова заметил черные очертания пистолета, но теперь тот лежал на земле, отброшенный, словно ненужный хлам. Всё вокруг казалось нереальным. Он всё ещё плохо осознавал происходящее, но боль вернула ему фокус. Сквозь мучительное оцепенение его взгляд остановился на фигуре солдата в «песчаной» форме, лежащего в высокой траве. Едва различимый среди убитых. Но живой. Его несостоявшийся убийца. — А я подумал: поглумиться над нашими пришёл. Ан нет. Выглядишь ещё хуже меня, «зелёный», — слышит он голос с сильным акцентом и тот же смех, переходящий в кашель. Нет. Не убийца. Стрелять он не хотел изначально — лишь пытался защитить честь своих павших соратников. И врагом он не выглядел. Всё ещё переваривая услышанное, мужчина вдруг чётко осознал, что его ничуть не коробит такое панибратское обращение, как и смех. Смеялся «враг» с усталой иронией, без злобы и ненависти, в равной степени над ним, над собой и над всем пережитым безумием. Следующей мыслью «зелёного» было согласиться, что его видок точно тот ещё. Стоит весь потрёпанный, взлохмаченный, в крови — своей и чужой — с глупым выражением лица и ошалелыми глазами, а взгляд после контузии не отражает и десятой части былого сознания. Поддавшись чужому смеху, как попытке справиться с увиденным побоищем, он бы и сам усмехнулся, если бы одеревеневшие лицевые мышцы не изобразили на его лице кривой оскал. Заодно теперь без задней мысли и страха за собственную жизнь он мог лучше осмотреть «песчаного» солдата. Единственного, кого нашёл живым. И что можно сказать? При столь неестественном изгибе ноги в суставе мужчина чрезмерно спокоен и словоохотлив. Точно не обошлось без сильной дозы промедола. — Последним, что помню, — взрыв, — заметив на себе изучающий взгляд, мужчина охотно объяснился. — А очнулся здесь, в кустах. Не зря в десантники не взяли: приземляться не умею, — он попытался рассмеяться, но его смех снова оборвался кашлем. «Зелёный» невольно кивнул, ощущая, как вместе с кашлем приходит осознание того, что они оба чудом выжили. Лишь несколько часов назад они были врагами, но теперь война для них закончилась. Осталась только пустота, тишина и обломки их жизней. — Победил. Кто. Едва «зелёный» осознал, что убивать его не собираются, так вопрос, мучающий его с самого пробуждения: чем бой закончился, сам непроизвольно вырвался. Правда, даже эти два слова дались ему непросто, а передать вопросительную интонацию и вовсе не получилось, но «песчаный» никак не дал понять, что услышал что-то невнятное: ему было достаточно уже того, что он после неопределённого времени, которое провалялся среди гор мертвецов и неизбежно умирающих раненных, встретил живого брата по несчастью. — Самому бы знать. Ты первый, кого вижу на ногах: после бойни здесь только мертвецы и остались. Ну и будущие мертвецы. Прям как я. Бойня, точно подмечено. Это был не бой — это была бойня. Запоздало «зелёного» схватило недоумение, почему обе стороны войны решили бежать, не биться до последнего, не спасать своих недееспособных товарищей. Но затем к нему также запоздало пришло понимание, что если бы они задержались здесь, то лежали бы сейчас рядом или также бы рвали лёгкие в приступах кашля. — Территория. Заражена, — без чёткой интонации на этот раз не было понятно, спрашивал он или сам наконец осознал, что случилось, пока пробыл без сознания. — Как давно. — Недавно, думаю. Да и мы сейчас не в очаге: концентрация гадости в воздухе ещё не убойная. Но трава уже пожухла. Трава… Стоило «зелёному» оторваться от силуэта собеседника, как головная боль дала о себе знать с новой силой. Растительный массив пестрил, постоянно мельтешил, был полон множеством мелких деталей, и его расплывчатый взгляд буквально ни за что не мог уцепиться. Однако где-то спустя минуту усилий он смог заметить то, о чём ему говорил «песчаный». Трава постепенно всё ниже склонялась к земле, а на листьях начала проявляться желтизна. И запах — мерзкий, химический, едкий, оставляющий горечь во рту и жжение в лёгких. Он знал этот запах. Не впервые. Эта война не дымом пахла и даже не кровью — а вот так. — З-зарин? — Эт ты, брат, загнул. Иначе встретились бы мы уже не здесь, — хохотнул «песчаный», ведь было от чего. Тот, чьё помутнённое сознание не успевало за словами, вскоре и сам понял, что спросил очевидную глупость. Будь действительно сегодня применено нервнопаралитического боевое отравляющее вещество, они бы умерли в течение нескольких минут, и никакой антидот тут бы уже не помог. И конечно, к фитотоксикантам — вещества, предназначенные для уничтожения растительности — зарин не относится. «Песчаный» какое-то время терпеливо наблюдал, как его собеседник снова буквально поплыл от слишком уж бурного потока мыслей. И только потом решился вновь вернуть его внимание. — Амир, — добродушно представился солдат с переломанной ногой и сделал над собой усилие, чтобы приподняться над землёй и протянуть руку. Сознание контуженного солдата вновь не поспевало вовремя за столь шокирующим развитием непозволительного знакомства. Но даже так он чётко ощущал, что кроме удивления всё ещё не испытывает ничего… что следует при виде того, кого учили рассматривать только лишь как мишень. Их обоих так учили. Столь непосредственный и искренний человеческий жест сразу заворожил и заставил поддаться. — Александр… Саша… — Ну будем знакомы, Александр-Саша, — «песчаного» вновь не отпугнул столь путанный и заторможенный ответ, и он лишь усмехнулся. И два врага действительно закрепили их знакомство крепким рукопожатием. Точнее: враги несколько часов назад. А сейчас какая разница? Здесь они одни, посреди мертвецов — плода этой изматывающей и уже потерявшей всякий смысл войны. Рукопожатие вышло лишь по возможности крепким, ведь сил у обоих было не так уж и много. А потом попытка Амира приподняться с земли и вовсе закончилась тем, что он вновь завалился навзничь, схватился за грудь. Кашель разрывал его лёгкие, а тело сотрясала боль. Александр невольно почувствовал жалость к этому человеку. А тем временем внешний мир вновь напомнил двум солдатам о себе, когда над головой раздался гул самолётов. Вопреки шальной мысли, они летели не добивать уцелевших, а вероятнее, несли следующую порцию отравляющего вещества. — О, ваши с добавкой полетели, — хрипло усмехнулся Амир, сквозь боль наблюдая за небом. — Наши? Но как же… Это ваши нанесли удар. Так нам сообщили. — А нам сказали — ваши, — снова усмехнулся «песчаный». В его голосе не было ни ненависти, ни злобы — только горькая ирония. Кто прав, они всё равно не узнают. Впрочем, не столь это важно. Война лишила их даже смысла искать виноватых. Если раньше, когда конфликт двух коалиций только набирал обороты, применение химического оружия считалось чем-то немыслимым, то теперь, когда боевые действия безнадёжно затянулись, в ход пошли любые средства, и в «этом» успели замараться все. Уже тысячи километров превратились в бесплодные земли, не пригодные для выращивания культур и жизни на года и десятилетия вперёд. Когда-нибудь потом это станет проблемой для победителей, а пока идёт война, и два солдата могут лишь наблюдать за началом гибели очередного леса. В отличие от «песчаного», которому очень комфортно, лёжа на земле, наблюдать за небом, «зелёный» не решился поднимать голову, иначе бы это грозилось новым головокружением и помутнением рассудка. Но следить за самолётами необязательно: и так понятно, что к вечеру концентрация безымянного фитотоксиканта на этой территории будет способна потягаться по смертоносности с ипритом, а то и — зарином. — Нужно покинуть зону поражения, — произнёс Александр вслух самую отчётливую за сегодня мысль. — С какой стороны мы на вас вышли? Этот вопрос тоже можно отнести к глупым, озвучь его здоровый человек, но Амир вновь только снисходительно указал направление и озвучил всё, что знал сам на момент, когда на их линию обороны нарвался противник. Очевидно, контуженному человеку, терявшемуся в пространстве, сложно ориентироваться даже в сторонах света и сопоставить, откуда его рота пришла и куда держала путь. — Время есть. Если поторопишься, то успеешь не хватануть ещё этой дряни, — «песчаный» ничуть не препятствовал спасению другого, наоборот, решил подтолкнуть его к действиям. А затем, задумавшись, вынул из кармана гимнастёрки тонкую оранжевую коробочку-аптечку и без сомнений протянул новому знакомому. — Здесь второй антидот. От жеста, ещё более неожиданного, чем рукопожатие, «зелёного» аж отшатнуло, словно поражённого током. Такой манёвр чуть не стоил ему падения. — У меня тоже остался второй, — позже сумев сосредоточиться, ответил Александр и приложил руку к карману, где покоилась похожая аптечка. — Мне его хватит. — Ну, значит, теперь будет два. В два раза больше времени, чтобы убраться подальше. Бери. Хоть в дело пойдёт, а не сгниёт. Я, знаешь ли, лёжа здесь, себе «удовольствие» продлевать не собираюсь. Лучше уж пуля, чем это, — Амир красноречиво покосился на брошенный пистолет. Несмотря на настойчивость, «зелёный» не сделал ни шага в сторону протянутой аптечки, наоборот, задумался, из-за чего неприлично долго завис, а затем и вовсе поднял голову в ту сторону горизонта, куда ушли, если выжили, остатки его роты. Точнее хотел, но в итоге в глазах потемнело, а его самого повело. Он мог различать чёткие образы, вроде тел других людей или черный пистолет на фоне травы, но вот чем ближе к горизонту, тем больше постоянно мельтешащей зелёной растительности попадается на глаза, и поражённое создание с болью отказывается весь этот массив данных обрабатывать, предпочитая отключиться. — Сам не уйду. Даже не вижу, куда идти, — простонал он, хватаясь за голову. Точнее идти-то сможет, да только, имея сбившееся чувство пространства, он скорее заблудится в трёх соснах, чем хоть на полкилометра отойдёт от этого места, а то и вовсе — свернёт к очагу. Сегодня они оба чудом выжили, и оба оказались неспособны к спасительному рывку. Но только причины для этого у них разные, и частично могут быть устранены… В голове Александра, всё так же полной посторонних шумов и гудения, возникла вторая за сегодня чёткая мысль, и именно с ней он повернулся к собрату по несчастью. — Мы пойдём вместе. Я помогу тебе идти, а ты будешь указывать направление. Того, кто уже смирился, что вскоре присоединится к своим товарищам, сегодня павшим, услышанное по-настоящему оживило. Он даже не стал тратить время на упрёк в возможной плохой шутке или выказывать недоверие. — Это ты, конечно, здорово придумал, — хмыкнул Амир, — но как только нарвёмся на моих, тебя сразу застрелят как врага, а меня — как перебежчика. — А если — на моих, то наоборот. — Ага. Так и будет. На мгновение они замешкались, борясь с проскочившей пагубной мыслью, что план был глупостью и они обречены погибнуть, что бы ни предприняли, но потом на потерянном лице контуженного промелькнуло заманчивое озарение. — Действовать будем в зависимости от того, на чьих наткнёмся. Один назовётся пленником, второй — его схвативший. — Хм, либо рисковать попасть в плен к «зелёным», либо остаться здесь и выхаркать свои лёгкие… Вновь вернув себе былой задор, с театральной задумчивостью произнёс Амир. Конечно, шатко-валкая ситуация, потому что они не могут сказать, поверят ли им, выслушают, а если и выслушают, то оставят ли в живых того, кому не повезёт стать в их дуэте пленником. Но и иного выхода они не видели. — Складно стелешь, червяка, — хмыкнул Амир. «Чертяка», — всплыло в голове Александра желание поправить очевидную оговорку слишком словоохотливого южанина, но сил для этого он не нашёл. — Знаешь, не видь я твоей блаженной перекошенной рожи, подумал бы, что тебя специально подослали: языка взять, насыпав ему в уши песка о спасении в плену. — Вы, «песчаные», слишком высокого о себе мнения. — Не привыкли, в отличие от вас, «зелёных», свою гордость с подошв соскабливать. Александр усмехнулся, и на этот раз, действительно, получилось что-то похожее на улыбку, а не на кривой оскал. Они оба приняли этот план. За следующий час совместными усилиями они соорудили импровизированную шину для фиксации повреждённой конечности и нашли длинную палку, выступившую опорой при ходьбе. Так начался мучительный путь двух выживших солдат через Мёртвую землю. Впереди их ждал шанс, а позади только смерть, поэтому они не смели останавливаться, оборачиваться, пытаясь не думать ни о чём, в том числе об отдыхе. Они не знали, как сильно отстали, кого встретят они и как встретят их, но шли. Даже когда почувствовали, что кашель не стал сильнее, и наоборот, спазм снизился, то не подумали расслабиться, а только приложили ещё больше усилий… какие остались. Шли долго. Это можно судить по освещённости: тот самый судьбоносный приказ об уходе с позиций прозвучал рано утром, а сейчас на округу опускались сумерки. Шли, спотыкались о корни, падали, валялись в прелом хвойном опаде, поднимали друг друга, держали и снова шли дальше. И однажды всё решилось. Тогда же они узнали, кто победил в очередной стычке и ждал за пределами очага. Их, потрёпанных, уставших и голодных, в один момент стремительно окружили люди с оружием, выскочив тенями из окружающего сумрака. Это оказались солдаты… в зелёной форме. На этом гонка со смертью двух чудом уцелевших солдат, которые никогда не должны были встретиться, подошла к концу. А затем начались разбирательства. Когда его вызвал на разговор сам ротный, Александр не мог не подумать о худшем. Несмотря на разницу между званиями и обязанностями они нередко сталкивались во время службы. Майор Дулов не понаслышке знал о подчинённом с чрезмерно сердобольным характером, который умел помогать, но не воевать, и относился к нему в меру снисходительно… Ну то есть никогда не доводил до угроз расстрела или разжалования, ограничиваясь выговорами или наказаниями. Но, одно дело, без согласия непосредственного командира лезть в лазарет и навязываться в помощники или в пылу боя не стрелять в противника, как приказали, а ползти под пулями, чтобы помочь раненным, и, совсем другое, быть пойманным на том, как тащил на себе через лес врага, которому ещё и помог с переломом. Тут сколько ни разыгрывай сцену о пленении, а любой, если захочет, притянет и дезертирство. Но майор не захотел. В тот день версия про взятого языка со скрипом, но была принята. «Языку» спасут ногу, затем он пополнит ряды военнопленных, а после войны даже успеет поучаствовать в строительстве Пирамиды, за что получит долгожданную свободу и гражданство. А «захватчик» будет отправлен в тыл проходить долгое восстановление после контузии. Официально это и стало причиной его ухода из армии. Александр не знал, как сложилась жизнь майора, выжил ли Фёдор Дмитриевич в той мясорубке, но он не переставал быть ему благодарным за проявленное милосердие. Иначе, не скрой командир сомнительные подробности того дня — и Александр никогда бы не был приглашён в Службу Разума и не получил работу, которую всей душой любил…