Там, где живут лошади

Декабрь пришёл незаметно, украв последние остатки осени. Сначала ударили заморозки – тонкая ледяная корка на лужах, хрустящая под сапогами, как стекло, и серебристый иней на голых ветвях яблонь по утрам. Тэхён, выходя на крыльцо с Хоу на руках, замирал на мгновение, глядя, как мир превращается в хрустальный: каждая травинка, каждый лист, забытый ветром, каждая паутинка между столбами ограды – всё было окутано белым, искрящимся в скупом декабрьском солнце. Воздух стал колким, звонким, и каждый вдох отдавался в груди приятной свежестью. Хоу таращился на это великолепие круглыми глазами и тянул пухлые ладошки, пытаясь поймать невесомые снежинки, которые уже начинали срываться с низкого неба. Снег он видел впервые. Хоу разглядывал снежинки, падающие на рукав его курточки, с таким сосредоточенным вниманием, будто пытался разгадать какую-то великую тайну. Сад заснул. Тэхён больше не работал там – всё, что нужно было сделать до зимы, они с дедушкой закончили ещё до первых серьёзных холодов. Теперь сад стоял тихий, укутанный, как спящий ребёнок, и ждал весны. Тэхён иногда проходил мимо, просто чтобы посмотреть на старую яблоню – ту самую, о которой говорил дедушка, – и думал о том, что она видела за свои долгие годы. Сорок лет рядом с человеком, который любил её и кого-то ещё. Наверное, она многое могла бы рассказать, если бы умела говорить. Кора её была тёмной, в глубоких трещинах, местами поросшая зеленоватым мхом, и ветви, сейчас голые, тянулись к небу с каким-то упрямым достоинством. А потом, в один из первых декабрьских дней, Юнги приехал с полным багажником. Тэхён как раз вышел на крыльцо, заслышав шум мотора – он уже научился отличать звук внедорожника Юнги от других машин фермы, может, дело было в том, что основная дорога проходила недалеко от дедушкиного дома, а ездил альфа куда-то частенько, и звук этот, не то что в городе, слыша его, почему-то становилось спокойнее, – и увидел, как тот выгружает коробки и пакеты. Много коробок и пакетов. Они громоздились в багажнике, как гора сокровищ из какой-то странной, очень практичной сказки, и Юнги, заметив Тэхёна, кивнул и, не говоря ни слова, начал заносить всё это в дом. Тэхён, всё ещё держа Хоу на руках, посторонился, пропуская его, и заглянул в ближайшую коробку – ту, что приоткрылась, словно заманивая, и он просто не мог не утолить внезапное любопытство, пока альфа пошёл за оставшимися. Внутри лежали крошечные зимние комбинезоны: один синий, с капюшоном на меху, другой серый, с забавными ушками. Рядом – тёплые кофточки, штанишки, носочки, варежки на верёвочках, шапочки, шарфики. В другой коробке обнаружилась зимняя куртка уже больших размеров – добротная, тёмно-зелёная, с плотной подкладкой и капюшоном, отороченным искусственным мехом. И свитер – толстой вязки, серый, мягкий на ощупь, пахнущий новой шерстью. И перчатки. И тёплые носки. И ещё что-то, что Тэхён даже не успел разглядеть, потому что коробки всё прибывали и прибывали, заполняя прихожую. Он заметил краем глаза упаковку подгузников, а рядом с ней – коробку с детским питанием: баночки с пюре, каши в ярких упаковках, какие-то печенья для самых маленьких. Влажные салфетки в огромных упаковках. Даже детская присыпка. Детский шампунь с пометкой «без слёз». Бутылочки, соски, прорезыватели для зубов – целый набор, и среди них один в форме лошадки, явно выбранный с особым вниманием. Одеяло – пушистое, нежно-голубое, с вышитыми на нём маленькими облачками. Погремушки, мягкие книжки с шуршащими страницами, деревянный конструктор. И ещё что-то в большой плоской коробке, что Тэхён не сразу опознал, а когда опознал – почувствовал, как к горлу подступает ком. Это была кроватка. Не люлька – настоящая детская кроватка, деревянная, светлая, с высокими бортиками и мягким матрасиком, который лежал отдельно, в упаковке. Разборная – видимо, чтобы удобно было везти в машине. – Что это? – спросил он, хотя ответ был очевиден. Голос его прозвучал глухо, растерянно, почти испуганно, и он сам услышал, как жалко это прозвучало. – Одежда, – спокойно ответил Юнги, ставя очередную коробку на пол в прихожей. – И не только. Зима на носу. У тебя ничего тёплого нет, у пацана тем более. Да и не только тёплого, если честно. Я заехал в город, прикупил кое-что. Консультанты в детском отделе теперь, кажется, меня никогда не забудут. Я их часа два мучил вопросами: что да как. Наверное, стоило тебя с собой взять, но я как раз по пути ехал и вспомнил, что дедуля последние две недели мне на уши присел, да не затыкался, а у меня всё никак времени не было – то одно, то второе, как обычно под конец осени. – Кое-что? – Тэхён обвёл взглядом гору вещей, которая теперь занимала почти всю прихожую, громоздилась у стен, загораживала проход. – Да это же целое состояние. Тут даже для одного Хоу всего этого много будет. Я не могу это принять. Это… слишком, Юнги, ты не должен был… Юнги выпрямился и посмотрел на него. В тёмных глазах не было ни снисхождения, ни жалости – только спокойная, непреклонная уверенность человека, который уже всё решил. Он стоял, чуть запыхавшийся после переноски тяжестей, снежинки ещё таяли на его тёмных волосах, превращаясь в крошечные капельки, и в этом было что-то до странности трогательное – эта его растрёпанность, этот румянец на скулах от мороза и усилий, эта готовность таскать коробки для людей, которых он знал меньше месяца. – Сразу говорю, ты ничего не должен, – сказал он ровно, и голос его прозвучал так, будто он гвозди забивал – коротко, весомо, не терпя возражений. – Это не подарок, не одолжение и не повод чувствовать себя неловко. Это необходимость. У ребёнка даже кроватки нет нормальной — люлька, конечно, хорошая, но он из неё скоро вырастет, если уже не вырос. Игрушек нет. Зимой тут бывает холодно, ветер с полей продувает насквозь. Вы будете мёрзнуть, заболеть можно запросто, а я буду чувствовать себя последней сволочью, потому что мог помочь и не помог. Мне это не нужно. А сколько это стоило – уже не твоя забота. Тэхён стоял, прижимая к себе Хоу, и чувствовал, как горят щёки. Ему было неловко – до дрожи, до спазма в горле, до жара, разливающегося по всему лицу и, кажется, добирающегося до самых кончиков ушей. Он привык, что за всё нужно платить. Привык, что любая помощь имеет цену, и цена эта часто оказывалась неподъёмной – деньгами, унижением, зависимостью, вечным ощущением, что ты кому-то обязан и этот кто-то в любой момент может потребовать оплаты. А тут – просто вещи. Просто «ты будешь мёрзнуть, а я буду чувствовать себя сволочью». Просто забота, высказанная так буднично, будто речь шла о том, чтобы передать соль за столом. Просто кроватка. Просто одежда. Просто человек, который два часа мучил консультантов вопросами о том, что нужно чужому младенцу. – Да как же… – начал он, и голос его дрогнул, сорвался. – Это же столько всего. Я не могу… я даже не знаю, как… – Тэхён, – перебил Юнги, и в его голосе не было ни раздражения, ни усталости, только спокойная, почти убаюкивающая уверенность. – В этом нет ничего такого. Не сотрясай воздух зря. Я купил то, что нужно. Тебе нужно. Лучше думай, куда всё складывать будешь, а я пока из машины возьму инструменты, чтобы кроватку собрать. Он говорил об этом так, будто они обсуждали, куда поставить новый стул, а не целое состояние, вываленное сейчас в прихожей. И от этой обыденности, от этого спокойного перехода к практическим вопросам Тэхёну вдруг стало легче. Неловкость никуда не делась – она всё ещё жгла щёки и скручивала внутренности в тугой узел, – но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Может, благодарность. Может, робкое, ещё не осознанное до конца чувство, что о нём так открыто заботятся. Разрядил обстановку, конечно же, маленький Хоу. С тех пор как в их жизни появился Юнги, младенец будто чувствовал моменты, когда Тэхён начинал слишком много думать, слишком глубоко проваливаться в свою неловкость и неуверенность, и вытворял что-нибудь эдакое, от чего все мысли разом вылетали из головы. Тэхён периодически чувствовал себя рядом с альфой словно мокрая вафля – размякший, потерявший форму, не способный держать себя в руках, – а Хоу, маленький бессознательный гений хаоса, будто говорил: «Хватит рефлексировать, тут жизнь происходит». Вот и сейчас недовольный младенец, которому надоело, что Тэхён так долго стоит на месте, увлёкшись разговором и самокопанием, вдруг резко дёрнулся вниз, к яркому пакету, который привлёк его внимание – видимо, там было что-то особенно блестящее или шуршащее, что-то, что обещало невероятные тактильные впечатления, – и издал требовательный вопль. Не хныканье, не плач, а именно вопль – громкий, возмущённый, полный праведного гнева: «Почему вы стоите, когда там такое интересное?» У Тэхёна и Юнги от такого выкрутаса чуть сердце не остановилось. Время на мгновение замедлилось, растянулось, как резиновое, и Тэхён увидел всё будто со стороны: Хоу качнулся вперёд, всем своим маленьким весом подавшись к желанной цели, его пухлые ручки потянулись к пакету, а тельце опасно накренилось над пропастью между руками Тэхёна и грудой коробок на полу. На мгновение показалось, что он сейчас выскользнет, словно мыло, и полетит вниз, прямо на острые углы картонных коробок, и Тэхён уже представил этот ужас – глухой стук, плач, может, кровь, – и внутри всё похолодело. Оба дёрнулись одновременно. Тэхён вцепился в Хоу мёртвой хваткой, прижимая его к груди с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а сердце сначала ухнуло куда-то в пятки, а потом подскочило к самому горлу и застряло там, мешая дышать. Юнги бросился вперёд, выставив руки, готовый ловить младенца уже чуть ли не у самого пола – его лицо на мгновение стало таким испуганным, таким открытым и беззащитным в этом испуге, каким Тэхён его ещё никогда не видел. Всегдашняя сдержанность слетела, как шелуха, и под ней оказался просто человек, который боится за чужого ребёнка так, будто это его собственный. И в этом общем порыве, в этой панике на двоих, они столкнулись. Лбами. Не сильно – скорее по инерции, чем от настоящего удара, – но ощутимо. Глухой стук, сухой и какой-то даже комичный в своей неожиданности, раздался в тишине прихожей, и у обоих из глаз посыпались искры, а в голове зазвенело тонким, противным звоном. – Ай! – вырвалось у Тэхёна. Он отшатнулся назад, прижимая Хоу к себе так, будто от этого зависела его жизнь – да так, собственно, и было, жизнь младенца только что висела на волоске, и этот волосок удержали их общие руки. Младенец, совершенно не понимая, какой переполох устроил, затих и теперь таращился на взрослых круглыми, блестящими глазами, полными невинного, почти оскорбительного любопытства: «Чего это вы тут столкнулись? Я просто хотел вон ту блестящую штуку». Юнги выпрямился, потирая лоб. На его лице – там, где только что был испуг, – медленно расползалась улыбка. Сначала робкая, неуверенная, дрожащая в уголках губ, будто он сам не был уверен, имеет ли право улыбаться после такого, а потом всё шире и шире, пока не превратилась в ту самую, редкую, которая делала его лицо совсем другим – моложе, мягче, почти мальчишеским, без привычной брони сдержанности. – За жеребёнком и то легче следить, а они тоже, считай, дети, – сказал он, всё ещё потирая лоб, и в голосе его звякнули смешинки, лёгкие, как колокольчики на ветру. — Я в прошлом году с одним возился, пока Чонгук в отъезде был, обычно молодняком он занимается, — носился по загону, как угорелый, копытами махал, один раз чуть меня не пришиб, когда испугался собственной тени. Тэхён хотел что-то ответить, но не успел. Входная дверь, которую Юнги оставил приоткрытой, пока заносил всё в дом, вдруг распахнулась сильнее, и на пороге возник дедушка. Он был в своей старой куртке, в шапке, надвинутой на самые брови, и с корзиной яиц в руках – видимо, только что вернулся из курятника. Лицо его выражало крайнюю степень возмущения, какая бывает только у человека, который шёл по собственному дому, никого не трогал, а потом споткнулся о чью-то нерадивость. Тэхён замер. Дедушка обвёл взглядом прихожую, заваленную коробками, пакетами, свёртками, и его брови поползли вверх, а потом сошлись на переносице в грозную линию. Корзина в его руках качнулась, яйца звякнули друг о друга, но, по счастью, уцелели. – Это что за склад устроили? – прогремел он, и голос его, казалось, отразился от всех стен разом. – Я тут чуть нос себе не расквасил об эти ваши коробки! Шёл себе спокойно, никого не трогал, а тут – бац! – и целая баррикада! Вы что, решили, что мне жить скучно, и надо добавить острых ощущений? Юнги, уже подхвативший коробки с деталями кроватки, даже не обернулся. Его голос прозвучал ровно, с той самой непоколебимой уверенностью, которая, кажется, была у него врождённой – или впитанной за годы жизни с дедушкой. – Сам же галдел мне на ухо, что я бездарь, не могу до магазина доехать. Вот, получите и распишитесь. Всё исполнено в лучшем виде. Дедушка перевёл взгляд на коробки, потом на Тэхёна, который всё ещё стоял с Хоу на руках, вжав голову в плечи, как провинившийся школьник, потом на Юнги, который с невозмутимым видом уже двинулся к лестнице, ловко лавируя между оставшимися пакетами. Лицо старика медленно менялось: возмущение уступало место чему-то другому – может, удивлению, может, одобрению, которое он не хотел показывать слишком явно. Морщины на лбу разгладились, брови перестали хмуриться, и в выцветших глазах мелькнул тот самый огонёк, который появлялся у него только тогда, когда он был по-настоящему доволен, но не хотел признаваться в этом даже себе. – Ну-ну, – проворчал он уже тише. – А предупредить нельзя было, что полдома завалите? Я старый человек, мне покой нужен, а не полосы препятствий в собственном коридоре. Я, между прочим, яйца нёс. Свежие. Чопа знаешь как меня своими глазищами сверит, когда я захаживаю к его подопечным за ними. Он аккуратно, бочком, протиснулся мимо коробок, держа корзину с яйцами на вытянутых руках, как величайшую драгоценность, и скрылся на кухне. Тэхён слышал, как он там гремит посудой, что-то бормочет под нос – вроде бы про «молодёжь бестолковую», «в моё время такого бардака не разводили» и «хотя бы догадался, и на том спасибо», – но в голосе его не было настоящей злости. Скорее привычное ворчание, как шум дождя за окном: есть, но не мешает. Юнги, уже стоящий на первой ступеньке лестницы с коробками в руках, перехватил взгляд Тэхёна и чуть заметно улыбнулся – уголками губ, почти незаметно, но достаточно, чтобы Тэхён понял: он тоже это слышал. – Не обращай внимания, – сказал он тихо, одними губами, чтобы дедушка на кухне не расслышал. – Это он так радуется. Просто по-другому не умеет. Ты ещё привыкнешь. У него «спасибо» звучит как «пошевеливайся», а «я скучал» — как «чего припёрся так поздно». И, скорее всего, сейчас он уже готовит что-то вкусное, чтобы нас накормить, пока мы тут возимся. Тэхён кивнул, прижимая к себе Хоу, который наконец-то угомонился, уже не пытался вырваться к заветному пакету – сосредоточенно жевал резиновую лошадку, которую ему, наконец, вручили, выудив из того самого пакета, и пускал слюни на свитер Тэхёна, смотрел на Юнги с тем особым, изучающим вниманием, с каким дети смотрят на людей, которых постепенно начинают признавать своими. Тэхён машинально вытер ему подбородок краем рукава и пошёл следом за Юнги наверх. Лестница скрипела под их шагами – старая, рассохшаяся, но родная. Тэхён уже научился различать её голос: когда скрипит просто так, когда в доме становится теплее и древесина расширяется, а когда – под чьими-то ногами. Сейчас она пела свою привычную песню, и в этой песне не было тревоги. В комнате Юнги опустил коробки на пол и начал распаковывать детали кроватки – аккуратно, не торопясь, раскладывая их на полу в том порядке, в каком собирался собирать. Деревянные планки, бортики, матрасик в упаковке, пакетик с болтами и креплениями, инструкция, которую он демонстративно отложил в сторону, даже не заглянув в неё. Тэхён сел на кровать, устроил Хоу на коленях и стал смотреть. В том, как Юнги работал, было что-то завораживающее. Он двигался неторопливо, но без лишних движений – каждая деталь находила своё место, каждый болтик закручивался с первого раза. Его руки, большие и на первый взгляд грубые, на самом деле были удивительно ловкими, привыкшими и к тяжёлой работе, и к тонкой. Тэхён вспомнил, как эти же руки держали Хоу – неумело, но так бережно, будто младенец был сделан из тончайшего фарфора. И как они же таскали коробки, не выказывая усталости. И как потирали ушибленный лоб. Хоу на его коленях завозился, выкинул игрушку куда-то на кровать и потянулся к Юнги – не с требовательным воплем, а просто так, с любопытством. Тэхён перехватил его ручку, мягко отвёл в сторону и поцеловал в тёплую макушку. – Почти готово, – сказал Юнги, закручивая последний болтик. – Сейчас матрас положим, и можно застилать. У тебя есть что-то? Простынка, одеяльце? Тэхён кивнул в сторону двери, намекая на коробки, оставшиеся внизу. – Там, кажется, было, но сначала нужно всё это перестирать. И я даже не знаю, куда всё складывать. У меня комод небольшой. Юнги хмыкнул и выпрямился, отряхивая руки. – Ничего, не проблема. У дедули на чердаке, по-моему, мебели хватит на три дома. Он просто забывает, что у него там есть. Надо будет напомнить. Или самим слазить, пока он не видит, а то опять будет ворчать, что мы его добро трогаем и выбросить порываемся. Он говорил это легко, почти небрежно, но Тэхён слышал в его голосе что-то ещё. Заботу, может быть. Или просто привычку думать наперёд, устраивать всё так, чтобы другим было удобно. Он смотрел, как Юнги расправляет матрасик, как укладывает его в кроватку, как проводит ладонью по поверхности, проверяя, нет ли неровностей, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. В голове пробежала шаловливая мысль, что он хотел бы иметь такого человека рядом. Не просто временно, не просто потому что так сложились обстоятельства, а по-настоящему. Быть рядом с ним. Просто быть. Смотреть, как он собирает кроватку, как хмурится, закручивая болтики, как убирает волосы за ухо тем самым машинальным жестом. Слышать его голос – низкий, с хрипотцой, удивительно спокойный. Чувствовать его присутствие рядом – надёжное, как земля под ногами. Лицо вспыхнуло в ту же секунду, как Тэхён осознал, о чём сейчас подумал. Жар поднялся от шеи к щекам, залил уши, и он поспешно опустил голову, делая вид, что поправляет рукавчик Хоу, хотя в этом не было необходимости. Сердце колотилось где-то в горле, и он молился про себя, чтобы Юнги не обернулся, не заметил его пылающего лица, не спросил, в чём дело. Что бы он ответил? «Я просто подумал, что хочу быть с тобой»? Нет. Невозможно. Слишком рано. Слишком нелепо. Слишком похоже на то, чего он не заслуживает. Хоу на коленях затих, убаюканный мерным стуком и теплом. Тэхён гладил его по спинке – машинально, успокаивая скорее себя, чем младенца, – и смотрел, как Юнги заканчивает с кроваткой: поправляет бортик, проверяет, не шатается ли, проводит ладонью по дереву, будто прощаясь с работой. В комнате было тихо, только снег шуршал за окном да снизу, с кухни, доносилось ворчание дедушки и запах чего-то вкусного – кажется, он решил приготовить свой фирменный омлет с беконом. Юнги наконец выпрямился и обернулся. Тэхён, всё ещё красный, но уже чуть меньше, встретился с ним взглядом и тут же отвёл глаза – слишком поспешно, слишком заметно. Юнги, кажется, ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он просто кивнул на кроватку и сказал: – Готово. Можешь застилать. Я пока вниз спущусь, помогу, а то, чувствуешь, как пахнет? По-моему, он бекон пережаривает. Он вышел, и его шаги застучали по лестнице – тяжёлые, но удивительно тихие. Тэхён остался один в комнате, с Хоу на коленях и пылающими щеками. Он прижал младенца к себе, уткнулся носом в его тёплую макушку и глубоко вздохнул. Что это было? Откуда взялась эта мысль – такая неожиданная, такая пугающая в своей простоте? Он не знал. Но она пришла и осталась, засела где-то внутри, как семечко, брошенное в землю. И Тэхён не был уверен, хочет ли он, чтобы оно проросло. Следом за привычной будничной рутиной появилась и бумажная. Тэхён и не заметил, как это произошло, – просто однажды утром, уложив Хоу спать после завтрака, он наткнулся на Юнги, зашедшего к дедушке по делам. Сначала просто спросил про счета, которые альфа упоминал вскользь, потом уточнил про поставщиков, потом слово за словом – и не понял, как уже стоял на пороге чужого дома, оставив Хоу под дозором дедушки. Тот только хмыкнул вслед, что-то пробормотал про «наконец-то за ум взялись» и утащил младенца на кухню – показывать, как правильно месить тесто для пирогов. Дом альфы стоял намного дальше от дедушкиного, практически на другом конце фермы, там, куда Тэхён за всё время так и не дошёл. Не потому, что не хотел, – просто руки не доходили, да и какая-то робость удерживала: чужой дом, чужое пространство, неловко соваться без приглашения, словно переступать невидимую границу, которую он сам себе нарисовал. Здесь, неподалеку, стоял манеж – длинное приземистое здание с высокой крышей, откуда даже сейчас, в декабре, доносился ритмичный стук копыт и приглушённые голоса: кто-то тренировал лошадей, несмотря на холод. Главная конюшня – добротное строение из потемневшего от времени дерева, с широкими воротами, сейчас приоткрытыми, из которых тянуло теплом и запахом сена, навоза и лошадиного пота – запахом живым, густым, почти осязаемым. Лечебница – небольшое белое здание с красной черепичной крышей, у крыльца которого стояли вёдра и лежали свёрнутые бинты, а из трубы поднимался дымок: внутри, видимо, топили печь, главным в ней был молодой омега по имени Чимин, о котором Тэхён пока только слышал от дедушки. Это было сердце фермы – её живой, дышащий центр, где всё двигалось, звучало, работало, где люди и лошади существовали в едином ритме. А ещё здесь росли виноградники. Тэхён заметил их не сразу – сначала его взгляд зацепился за ровные ряды шпалер, тянущиеся вдоль пологого склона за конюшней. Сейчас, в декабре, лозы стояли голые, обрезанные, укутанные на зиму лапником и соломой, и только тонкие, узловатые ветви торчали из-под укрытия, будто тянулись к низкому серому небу. Но даже в этом спящем виде чувствовалась сила – та самая, что весной вытолкнет почки, потом листья, потом тяжёлые гроздья. Тэхён представил, как это выглядит летом: зелёная стена листвы, сквозь которую пробивается солнце, и тёмные, почти чёрные ягоды, наливающиеся соком. Дедушка как-то обмолвился, что Юнги сам ухаживает за виноградниками, что это его личный проект, начатый несколько лет назад, и что вино из этого винограда получается «так себе, пока тестируем, но сидр из яблок и виноградный сок – лучшие в округе». Тэхён тогда не придал значения, а теперь, глядя на ровные ряды спящих лоз, подумал, что это многое говорит об альфе. О его терпении. О готовности вкладываться в то, что даст плоды не сразу, а через годы. Дом Юнги располагался чуть в стороне от этого шумного, живого центра, за невысокой живой изгородью, сейчас запорошённой снегом. Изгородь была из шиповника – Тэхён узнал его по тонким, колючим ветвям, на которых кое-где ещё держались сморщенные, прихваченные морозом красные ягоды. Летом, наверное, здесь была густая, цветущая стена, полная пчёл и аромата, а зимой – только снег, укрывающий колючки, да тишина. Дом стоял достаточно близко, чтобы быть в гуще событий: слышать ржание лошадей из конюшни, стук копыт из манежа, голоса работников, гул трактора, – и достаточно далеко, чтобы чувствовать себя отдельно. Своего рода островок уединения посреди большого, шумного хозяйства. И дом этот разительно отличался от старого, скрипучего, пахнущего сушёными травами и временем жилища дедушки. Если дедушкин дом был как старая яблоня – потемневший от лет, с глубокими трещинами в коре, но живой и плодоносящий, каждая ветвь которого помнила десятки зим и вёсен, – то дом Юнги был как молодая, сильная лошадь: светлое дерево, чистые линии, большие окна, которые сейчас, в декабре, отражали серое небо и падающий снег. Внутри – ровные стены, окрашенные в спокойный светло-серый цвет, никаких выцветших обоев в цветочек, что десятилетиями держались на дедушкиных стенах, выгорая до бледных, почти неузнаваемых узоров. Полы – тёплые, подогреваемые, а не скрипучие половицы, помнящие шаги нескольких поколений и грозящие занозой босой пятке. Мебель простая, но добротная, современная, без вытертой до блеска обивки и продавленных подушек, в которые проваливаешься, как в яму. Техника – новая: большой холодильник с тихим, почти неслышным гулом, а не дребезжащий агрегат, что дедушка ласково называл «мой старый друг» и гладил по дверце, когда тот снова начинал тарахтеть. Стиральная машина, которая не тряслась при отжиме, как дедушкина, норовя уползти в другой угол кухни. Посудомойка, встроенная в кухонный гарнитур, – предмет роскоши, о котором дедушка говорил: «Руки есть – вот и мой». Даже чайник здесь был электрический, с мягкой синей подсветкой, а не старый, со свистком, который дедушка ставил на плиту и который пронзительно заливался, когда вода закипала. Тэхён каждый раз, заходя сюда, чувствовал себя немного не в своей тарелке. Не потому, что ему было неуютно – наоборот, здесь было очень комфортно, тепло, чисто, как-то… по-взрослому, что ли. Просто этот дом был другим. Более современным, более «городским» в каком-то смысле, хотя и стоял посреди фермы, окружённый яблонями и загонами для лошадей. Дедушкин дом был живым, дышащим, со своей историей в каждой трещине на потолке, с фотографиями на стенах и пучками трав под потолком, с запахом времени, въевшимся в каждую половицу. Здесь история тоже была – но она пряталась в деталях: в старой подкове, висящей над дверью, в фотографии родителей Юнги на полке в гостиной – молодые, улыбающиеся, они стояли на фоне этой же фермы, только много лет назад, – в потёртом ремешке кожаной сумки, которую альфа, кажется, носил ещё с тех пор, как, наверное, был подростком и только начинал вникать в дела. Кабинет находился в пристройке, куда вёл отдельный вход с улицы – чтобы не ходить через весь дом, объяснил Юнги, когда впервые показывал его Тэхёну. «А то я могу быть в грязи после конюшни, а ты тут сидишь, бумажки раскладываешь». Внутри было светло и просторно – не тесная каморка, которую Тэхён почему-то представлял себе поначалу, нафантазировав тёмный чулан, забитый хламом. Большое окно выходило на конюшню, и сейчас, в декабре, сквозь него лился мягкий, рассеянный свет, от которого на светлых стенах плясали тени голых ветвей старого вяза, что рос у входа. На подоконнике, как и в дедушкином доме, стояла кружка – но не с засохшим чаем, а чистая, пустая, будто ждала, когда её наполнят. Рядом лежала пара подков – старая дань прошлому, – и стоял небольшой кактус в глиняном горшке, который Юнги, видимо, поливал раз в месяц, не чаще, но тот упрямо выживал, выпуская крошечные новые колючки. Стол был широкий, из светлого дерева, с удобным креслом на колёсиках, в которое Тэхён усаживался почти каждое утро и которое принимало его с мягким, пружинистым вздохом. На столе – монитор, не новый, но и не древний, как тот громоздкий компьютер, что Тэхён ожидал увидеть, памятуя о дедушкином радио, которое тот слушал ещё с восьмидесятых. Рядом – принтер-сканер, аккуратная стопка чистой бумаги, стаканчик с ручками, каждая на своём месте. Никакого хаоса. Юнги, оказывается, умел поддерживать порядок – просто не в бумагах. Всё, что касалось вещей, инструментов, пространства, было разложено, расставлено, прибрано. А бумаги… бумаги были его личным врагом, с которым он вёл затяжную партизанскую войну и неизменно проигрывал. Документы и правда были повсюду. Они громоздились в пластиковых лотках на столе – некоторые стопки опасно накренились и грозили рухнуть от малейшего сквозняка. В выдвижных ящиках – вперемешку с какими-то гайками, старыми ключами и, кажется, засохшей конфетой. В картонных коробках на полу, подписанных кривым почерком Юнги: «Разобрать», «Важное», «Не знаю». Счета, накладные, договоры, чеки, записки от руки на клочках бумаги, салфетках, оборотах конвертов – всё это ждало своего часа, и час этот настал, когда появился Тэхён. Юнги, показывая ему это богатство, только развёл руками и сказал: «Я честно пытался. Но у меня голова другим занята. Ты уж прости». Вид у него был виноватый и немного смущённый, как у школьника, который не сделал домашку и теперь оправдывается перед учителем. Тэхён не упрекал – он просто взялся за работу. Потому что в этом хаосе, как ни странно, он чувствовал себя на своём месте. Здесь, в этом светлом, заваленном кабинете, с видом на конюшню и кактусом на подоконнике, он мог дышать полной грудью. Мог сосредоточиться на цифрах, на датах, на поставщиках, и мир за окном сужался до этих простых, понятных вещей. Мог просто делать своё дело – раскладывать, сортировать, вносить в таблицы, – и не думать о том, что было раньше. О городе. О проблемах. О ночных съёмках и липких взглядах. О похоронах под серым дождём, родителях. Частенько здесь бывал и Хоу. Пока Тэхён разбирал завалы, младенец сидел тут же, на полу, обложенный со всех сторон мягкими подушками и пледами – целая крепость, сооружённая Юнги, который всерьёз озаботился безопасностью «маленького человека», пришлось даже провести здесь влажную уборку. Вокруг валялись игрушки: погремушки, мягкие книжки с шуршащими страницами, деревянные кубики, тот самый прорезыватель для зубов, уже изрядно обслюнявленный. Хоу играл, гулил, что-то лопотал на своём языке, но главной его целью, главной миссией, которую он, казалось, сам на себя возложил, было уползти. Как только Тэхён сильно отвлекался на документы, высчитывая каждую строчку, сверяя цифры с накладными и хмуря лоб, Хоу, пользуясь моментом, начинал своё медленное, но неумолимое продвижение к краю подушечной крепости. Он пыхтел, кряхтел, перебирал ручками и коленками, толкая себя вперёд, и в его тёмных глазах горел азарт первооткрывателя. Порой он даже показывал характер. Если Тэхён вовремя замечал его манёвр и возвращал обратно в центр крепости, Хоу издавал возмущённый вопль – громкий, пронзительный, полный праведного гнева. Он сжимал кулачки, краснел от натуги и всем своим видом выражал крайнее недовольство тем, что его гениальный план побега снова провалился. Тэхёну в такие моменты приходилось трудновато – и работать надо, и за младенцем следить в оба глаза, и успокаивать его, когда тот входил в раж. А вот с Юнги всё было иначе. Хоу почему-то слушался его. Не то чтобы он становился пай-мальчиком – нет, характер никуда не девался, – но при альфе он как-то утихал, успокаивался, переставал рваться на волю. Может, дело было в низком, спокойном голосе. Может, в том, как уверенно и бережно Юнги брал его на руки. А может, младенец просто чувствовал в нём какую-то надёжность, которая действовала убаюкивающе. И Хоу даже научился коверкать его имя. Вернее, это было похоже на то, что он звал его – протяжное, долгое «И-и-и», которое он издавал, едва завидев альфу в дверях. Он тянул к нему пухлые ручки, улыбался своей детской улыбкой и требовательно гулил: «И-и-и! И-и-и!» – и Юнги, кажется, таял каждый раз, хотя старался не показывать виду. Только уголки губ подрагивали, да в тёмных глазах загорался тот самый мягкий свет, который появлялся у него только при виде младенца. А Юнги заходил. Часто. Иногда – с новой порцией бумаг, которые он «где-то нашёл»: в бардачке машины, в кармане куртки, в конюшне под стопкой попон. Он выкладывал их на стол с видом нашкодившего кота и говорил: «Вот, ещё немного. Я знаю, что обещал больше не терять, но… ты уж прости». Иногда – просто так: садился на край стола, спрашивал, как дела, заглядывал к Хоу, который тут же тянул к нему руки с требовательным «И-и-и!», брал его на руки, ходил с ним по кабинету, показывая подковы, кактус, снег за окном. Младенец затихал у него на плече, убаюканный мерным шагом и низким голосом, и Тэхён, глядя на них, чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, чему он всё ещё боялся дать имя. Они привыкали друг к другу. Медленно, шаг за шагом, без резких движений. Тэхён перестал вздрагивать, когда Юнги неожиданно появлялся в дверях – тот, кажется, нарочно стал ходить чуть громче, предупреждая о своём приходе: то кашлянет за дверью, то нарочно громко потопает ногами, стряхивая снег с сапог, то звякнет ключами, будто случайно. Он перестал сжиматься, когда альфа садился на край стола слишком близко – а Юнги имел привычку садиться именно так, не напротив, не на стул для посетителей, а прямо на угол, свесив одну ногу и опираясь рукой о столешницу. Перестал ждать подвоха в каждом слове, в каждом жесте, в каждой затянувшейся паузе. И однажды, когда Юнги, уходя, задержался в дверях и, обернувшись через плечо, сказал: «Ты молодец, у тебя прям талант», – Тэхён не стал отводить взгляд и бормотать что-то невнятное, как делал раньше. Он просто кивнул и ответил: «Спасибо». И улыбнулся. И в этой улыбке, в этом простом «спасибо», произнесённом ровно, без самоуничижения, было что-то новое – что-то, чего он сам в себе раньше не замечал. Может, росток уверенности. Может, просто усталость от вечного страха. И всё чаще Тэхён ловил себя на том, что ждёт этих визитов. Что прислушивается к шагам за дверью – теперь уже знакомым, отличимым от всех прочих: у Юнги была привычка ступать тяжело, но мягко, как человек, привыкший ходить по конюшне и не пугать лошадей. Что улыбается, ещё не успев поднять голову от бумаг, когда слышит, как открывается дверь и в кабинет врывается холодный воздух, пахнущий снегом, сеном и чем-то ещё – морозной свежестью, которую Юнги приносил с собой на куртке, в волосах. Что его сердце начинает биться чуть быстрее, когда низкий голос произносит: «Ну, как тут у вас дела?» – произносит буднично, почти небрежно, но в этой небрежности, в этой простоте было что-то, от чего внутри разливалось тепло. Иногда Юнги задерживался дольше обычного. Не потому, что были дела, – просто садился на край стола, брал Хоу на руки, если тот не спал, и они разговаривали. О ферме, о лошадях, о том, что зима в этом году снежная и это хорошо для озимых. О том, что Ветка, старая кобыла, всё ещё прихрамывает, но Чимин говорит, что это возрастное и нужно просто следить. О том, что виноградники, кажется, хорошо перезимуют – Юнги сам укутывал каждую лозу и теперь с гордостью говорил, что «ни одна не замёрзнет, я лично проверял». О том, что дедушка опять ворчал на Чопу, который повадился клевать его сапоги, и ему приходится отгонять его палкой, чтобы петух не добрался. Обо всём и ни о чём – о той самой повседневности, из которой и состоит жизнь. Тэхён слушал, кивал, иногда вставлял слово, и с каждым таким разговором чувствовал, как невидимая стена между ними становится тоньше, прозрачнее. Юнги уже не казался ему чужим, далёким, непонятным. Он был просто человеком – уставшим после долгого дня, с мозолями на ладонях и вечно падающими на лицо волосами. Человеком, который любил лошадей и виноград, который помнил, как зовут каждую курицу в дедушкином курятнике, который не умел разбирать бумаги, но умел слушать. Который говорил «ты молодец» так, будто это само собой разумелось. И однажды, в один из таких долгих декабрьских вечеров, когда за окном уже стемнело, а снег всё падал и падал, укрывая ферму белым одеялом, Юнги вдруг выдал робкое откровение. Он уже взялся за ручку, уже приоткрыл дверь, впуская в кабинет холодный воздух и запах снега – морозный, чистый, пахнущий дымом из трубы, – но вдруг остановился, замер на пороге, и его широкая спина, обтянутая тёмным свитером, напряглась. Он обернулся и посмотрел на Тэхёна. В тёмных глазах мелькнуло что-то – не вопрос, не просьба, а скорее раздумье, та самая пауза, которая возникает перед тем, как сказать что-то важное. Будто он хотел произнести это давно, но всё не решался, а теперь слова сами сорвались с губ. – Знаешь, – сказал он наконец, и голос его прозвучал тише обычного, почти интимно в тишине кабинета, нарушаемой только тиканьем настенных часов и сопением Хоу, – хорошо, что ты здесь. Что вы здесь. С тобой и с пацаном тут как-то… живее стало. Дедуля вон расцвёл, у него теперь каждый день – событие. То пироги печёт, то носки вяжет, и рассказывает мне, как Хоу громит своими игрушками ему кухню. Я его таким давно не видел. Ещё с тех пор, как… – он осёкся, не договорив, и Тэхён понял: с тех пор, как умер его друг, владелец фермы. – И я… в общем, я тоже рад. Последние слова он произнёс почти шёпотом, будто признавался в чём-то постыдном, и тут же вышел, не дожидаясь ответа, будто испугавшись собственной смелости. Дверь закрылась с мягким, аккуратным стуком, отсекая холод и снег, и Тэхён остался один в кабинете – с Хоу, который мирно спал в куче пледов, раскинув ручки и пуская слюни на мягкую игрушку, и с тишиной, которая вдруг стала оглушительно громкой, звенящей в ушах. Он сидел, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Простые слова. Ничего особенного. «Хорошо, что ты здесь». «Я тоже рад». Но от них внутри всё переворачивалось, сжималось и разжималось, как старая пружина, которую наконец-то ослабили. Тэхён не знал, что с этим делать. Он просто сидел, смотрел на дверь, за которой только что скрылся Юнги – его шаги уже стихли, растворились в шуме ветра за окном, – и улыбался. Глупо, счастливо, не в силах остановиться. Улыбка сама расползалась по лицу, и он даже не пытался её сдержать. А за окном падал снег. Крупный, пушистый, он укрывал ферму белым одеялом, заметал дорожки, ложился на голые ветви яблонь и виноградных лоз, на крышу конюшни, на манеж, на лечебницу. Мир становился тихим, приглушённым, будто засыпал, укутанный в снежную перину. И в этой тишине, в этом мягком, обволакивающем покое Тэхён вдруг почувствовал что-то, чего не чувствовал уже очень, очень давно. Предвкушение. Не тревогу, не страх перед завтрашним днём, а именно предвкушение – лёгкое, почти детское, как перед праздником. А праздник и правда приближался. До Нового года оставалось чуть больше недели, и ферма, обычно погружённая в зимнюю спячку, начала потихоньку оживать. Дедушка достал с чердака старые гирлянды – выцветшие, с большими цветными лампочками, какие уже давно не продавали в магазинах, – и теперь каждый вечер зажигал их на веранде, и они горели тёплым, уютным светом, отражаясь в снегу. На кухне пахло имбирём и корицей: дедушка пёк печенье, которое обещал раздать «всем своим», и Тэхён, заходя к нему в кухню, каждый раз получал горячую, рассыпчатую печеньку прямо из печи. Хоу, сидя в своей личном стульчике на кухне, тянул к ним пухлые ручки и требовательно гулил, и дедушка, ворча «мал ещё», всё равно давал ему крошечный кусочек, который тот тут же обгрызал и вымачивал слюной. А потом случилось знакомство. Не запланированное, не подготовленное – случайное, как и всё важное в этой жизни. Тэхён как раз возвращался из кабинета в дедушкин дом, неся Хоу на руках. Малыш, закутанный в пушистый синий комбинезон с капюшоном на меху, из которого торчал только любопытный нос да пухлые щёки, раскрасневшиеся от морозного воздуха, вертел головой по сторонам, разглядывая снег, гирлянды на веранде, тёмные окна конюшни. Снежинки падали на его ресницы, и он смешно моргал, будто не понимая, откуда берётся эта холодная щекотка. Тэхён шёл по расчищенной дорожке, вдыхал морозный воздух, пахнущий дымом и хвоей – где-то на краю фермы жгли лапник, готовясь к празднику, – и думал о том, что вечером они с дедушкой будут печь пирог с яблоками, из тех самых, что хранились в погребе с осени и до сих пор пахли летом. Из-за угла конюшни вдруг вышли двое. Тэхён замер на мгновение – старая привычка, въевшаяся в кровь: сначала оценить опасность, потом действовать, – но тут же взял себя в руки. Он здесь свой, ему нечего бояться. Эти люди не причинят ему вреда. Он глубоко вдохнул, выдохнул, и облачко пара растворилось в морозном воздухе. Первым шёл высокий, широкоплечий альфа в промасленной куртке, с руками, привыкшими к тяжёлой работе – на костяшках виднелись старые шрамы, бледные, почти незаметные на обветренной коже, и, кажется, что-то похожее на татуировки на левой руке, уходящие под рукав куртки тёмными, размытыми линиями. У него было спокойное, уверенное выражение лица, какое бывает у людей, которые точно знают своё место в мире и не нуждаются в том, чтобы кому-то это доказывать. Тёмные волосы были коротко подстрижены, а взгляд – прямой, открытый, но без навязчивости. Он смотрел на Тэхёна так, будто уже знал о нём всё, что нужно, и этого было достаточно. Рядом с ним – омега, чуть ниже, с забранными в небрежный пучок волосами, из которого выбились светлые пряди, прилипшие к щеке, влажной от растаявших снежинок. У него были внимательные серые глаза – такие, какие бывают у людей, привыкших замечать детали, те мелочи, что ускользают от других, – и лёгкая, почти незаметная улыбка, застывшая в уголках губ, будто он всегда находил в жизни что-то, достойное тихой радости. Он был в тёплой куртке и высоких сапогах, и от него пахло лекарствами, сеном и чем-то ещё – может, мятой, а может, просто морозной свежестью. Видимо, тот самый Чимин, ветеринар, о котором Тэхён столько слышал от дедушки и от Юнги: и про то, как он выхаживал больного жеребёнка прошлой весной, и про то, как он умеет успокоить даже самую нервную лошадь, и про то, что он живёт здесь уже несколько лет и стал почти членом семьи. Они заметили Тэхёна одновременно. Альфа – Тэхён не знал его имени, – кивнул, просто и спокойно, как кивают знакомому, с которым не нужно играть в формальности. В его кивке не было ни снисхождения, ни настороженности – только признание: ты здесь, я здесь, мы в одной лодке. Чимин улыбнулся – открыто, дружелюбно, без тени настороженности или оценки. Его улыбка была тёплой, как свет в окне, и Тэхён невольно ответил тем же, хотя всё ещё чувствовал лёгкое смущение, комком застрявшее где-то под рёбрами. – О, а вот и наш таинственный паренёк, – сказал Чимин, и голос у него оказался тёплым, с лёгкой хрипотцой, будто он только что долго разговаривал или смеялся. – А мы всё гадали, когда же ты к нам выйдешь. Юнги тебя так хвалит, что мы уже начали ревновать. Даже интересно стало, что ж там за чудо человек такой у нас завёлся. А ты, оказывается, не чудо, а вполне себе живой. И красивый к тому же. Тэхён почувствовал, как щёки теплеют – то ли от мороза, то ли от смущения, то ли от того, что Юнги, оказывается, говорил о нём с другими. Говорил хорошее. Хвалил. Эта мысль отозвалась где-то глубоко внутри тёплой волной, разлилась по груди, поднялась к горлу, и он неловко улыбнулся в ответ, не зная, что сказать. Слова застревали, путались, и он просто стоял, прижимая к себе Хоу, и чувствовал, как уголки губ сами ползут вверх. Хоу на его руках, завидев новых людей, замер, перестав вертеть головой, и уставился на Чимина круглыми, изучающими глазами. Его пухлые щёки раскраснелись от мороза, а из-под капюшона выбились мягкие тёмные волосики, припорошённые снегом. Мгновение он просто смотрел, будто оценивая, достоин ли этот человек его внимания, а потом вдруг потянулся к нему обеими руками и издал своё фирменное «И-и-и!», которое, видимо, означало высшую степень одобрения и требование немедленного знакомства. Звук получился громким, требовательным, и эхо его разнеслось по заснеженному двору, вспугнув стайку воробьёв, притаившихся на ветвях старой яблони. Чимин рассмеялся – легко, искренне, запрокинув голову, и снежинки, падающие с неба, запутались в его светлых волосах, застряли в ресницах. Смех у него был заразительный, живой, и Тэхён невольно улыбнулся ещё шире. – А это, я смотрю, у нас главный переговорщик, – сказал Чимин, делая шаг ближе и заглядывая в лицо Хоу. Малыш тут же ухватил его за край шарфа – мягкого, вязаного, с неровными петлями, – и потянул в рот с самым решительным видом. – И, кажется, мой шарф ему приглянулся больше, чем я сам. Ну, пойдёмте, что ли? Холодно стоять, да и пацану нечего мёрзнуть. Заодно познакомимся по-человечески. Мы как раз идём за печеньем – дедуля Чону наказал в обязательном порядке получить свою порцию, а то «старый уже, сам не донесу, а кого другого пошлёшь — половину сожрут по дороге, знаю я вас, оболтусов». Чонгук у нас молчун, но печенье дедушкино любит. Правда, Чонгуки? Тот самый, названный Чонгуком, хмыкнул – низко, утробно, – но возражать не стал. Его губы дрогнули в подобии улыбки – сдержанной, едва заметной, но тёплой, как угли в печи, – и он просто шагнул вперёд, пропуская Тэхёна с Хоу, будто принимая их в свой маленький отряд. Его присутствие ощущалось физически – не давящее, а скорее обволакивающее, как стена, за которой можно укрыться от ветра. На крыльце Чимин первым потянул дверь на себя, впуская в морозный вечер волну тепла и густой, пряный аромат выпечки. Тэхён шагнул внутрь следом за ним, и его тут же окутало знакомым, домашним теплом дедушкиного дома. Здесь пахло не только печеньем, но и сушёными травами, развешанными под потолком, и старым деревом, и чем-то ещё – может, временем, которое пропитало каждую половицу, каждую балку. Дедушка уже стоял у плиты, перекладывая готовое печенье на большое блюдо. Увидев гостей, он хмыкнул и вытер руки о передник – тот самый, льняной, с вышитыми по краю васильками. – Явились, – проворчал он, но без злости. – Я уж думал, вы там замёрзли. Садитесь давайте, чай сейчас будет. И печенье. Только руки сначала помойте, а то знаю я вас – с улицы и за стол. Чимин рассмеялся и первым направился к раковине, по пути стягивая куртку и вешая её на крючок у двери – привычно, по-хозяйски, будто делал это сотни раз. Чонгук последовал за ним, двигаясь всё так же молчаливо, но в каждом его жесте чувствовалась спокойная уверенность человека, который знает здесь каждый угол. Тэхён, чуть замешкавшись, снял свою куртку, повесил её рядом с другими и, прижимая к себе Хоу. Дедушка уже расставлял кружки – те самые, старые, с потрескавшейся глазурью и отбитыми ручками, но имеющими особую ценность. Чайник на плите засвистел, и дедушка, ловко подхватив его прихваткой, разлил кипяток по кружкам, заваривая травяной чай прямо в них – без заварочника, по-простому, как делал всегда. Вода тут же потемнела, отдавая мятой, чабрецом и чем-то ещё, чему Тэхён не знал названия. Хоу на его коленях завозился, потянулся к блюду с печеньем и издал требовательное «И-и-и!». Чимин, уже усевшийся напротив, рассмеялся. – О, этот парень знает, чего хочет, – сказал он, пододвигая к Тэхёну блюдо. – Весь в дядю, да? Тэхён не нашёлся что ответить, подметил про себя, что, кажется, все уже в курсе о том, кто он таков и что за ребёнок сидит у него на руках. Юнги, видимо, не только хвалил его, но и рассказал всё остальное – про Кёнхо, про Хоу, про то, как они появились на ферме. И от этого осознания почему-то стало не неловко, а наоборот – спокойно. Будто с него сняли груз необходимости объяснять, оправдываться, рассказывать свою историю заново. Здесь уже знали. И приняли. Он только улыбнулся и взял одно печенье – рассыпчатое, ещё тёплое, пахнущее имбирём и корицей, с тонкими трещинками на поверхности, из которых сочился сахарный сироп. Разломил пополам, протянул крошечный кусочек Хоу, и младенец тут же засунул его в рот, довольно причмокивая и размазывая липкую крошку по щекам. – Ну, рассказывай, – Чимин подпёр щёку рукой и посмотрел на Тэхёна с искренним любопытством. Его серые глаза блестели в свете лампы, а светлые волосы, выбившиеся из пучка, обрамляли лицо мягкими прядями. – Как тебе у нас? Освоился уже? Юнги, небось, замучил своими бумажками? Он у нас такой – всё в кучу свалить, а потом ходит и психует, будто это не он сам всё разбросал. А ты, значит, взялся за этот подвиг. Уважаю. Тэхён, всё ещё немного смущённый, пожал плечами, чувствуя, как тепло от печи и от этого разговора понемногу растапливает остатки внутреннего льда. – Мне несложно. Я люблю, когда порядок. А с бумагами… да, там было много всего, но я потихоньку разбираюсь. Только, кажется, их с каждым разом становится только больше, потому что Юнги находится что-то ещё. Вчера, например, принёс счёт за электричество за август. Сказал, что нашёл его в бардачке машины, под стопкой старых квитанций. – Находит, – хмыкнул Чонгук, и это было первое слово, которое Тэхён от него услышал. Голос у него оказался низким, с хрипотцой, как у человека, который много молчит, но когда говорит – говорит по делу. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его большие руки, покрытые шрамами и татуировками, спокойно лежали на столе, обхватывая кружку с чаем. – Ещё бы они не заканчивались. У него талант терять бумаги в самых неожиданных местах. Один раз я у него в конюшне под попоной нашёл договор с поставщиком овса. Он его туда, видите ли, «на временное хранение» положил. На полгода. Чимин рассмеялся, запрокинув голову, и его смех – звонкий, заразительный – разнёсся по кухне. Тэхён невольно улыбнулся – Чонгук точно описал то, с чем он сталкивался почти каждый день. Юнги действительно приносил бумаги отовсюду, с виноватым видом, потёртым лбом и неизменным «ты уж прости, я сам не знаю, как оно там оказалось». Дедушка, закончив с чаем, сел за стол и придвинул к себе кружку – ту самую, с отбитой ручкой, которую он, кажется, любил больше других. – Ты, Чимин, не смущай парня, – сказал он, но без строгости, скорее по привычке. – Он у нас только осваивается. А ты сразу с расспросами. – Да какие расспросы, – отмахнулся Чимин, отламывая себе ещё одно печенье. – Я просто рад, что у нас теперь есть ещё один нормальный человек. А то одни альфы вокруг – молчат, как партизаны, или ворчат, как ты. Скучно же. А тут – свежая кровь. Омега к тому же. Будет с кем поговорить о своём, омежьем, без этих вот, – он кивнул на Чонгука, который в ответ только хмыкнул и отпил чай. – Я тебе поворчу сейчас, – пообещал дедушка, но в его голосе слышалась улыбка, а в выцветших глазах плясали те самые бесенята, которые появлялись у него только в хорошем настроении. Тэхён смотрел на них – на Чимина, который, смеясь, отламывал кусок печенья, на Чонгука, который молча пил чай, но в его тёмных глазах плясали тёплые искры, на дедушку, который ворчал, но при этом пододвигал к гостям блюдо с печеньем и подливал чай, – и чувствовал, как внутри что-то разжимается. Вот так, наверное, и выглядит семья. Не по крови – по сути. Люди, которые собираются вместе зимним вечером, пьют чай, смеются, ворчат, молчат. Хоу на его коленях, устав жевать печенье, завозился и потянулся к Чимину – видимо, решил, что пора познакомиться поближе. Чимин, заметив это, расплылся в улыбке и протянул руки. – О, иди сюда, маленький, – сказал он, и Тэхён, чуть поколебавшись, передал ему Хоу. Малыш тут же устроился у Чимина на коленях, ухватил его за светлую прядь, выбившуюся из пучка, и потянул в рот с самым деловым видом. Чимин поморщился, но не отстранился, только тихо рассмеялся. – Рукастый какой, в кого, интересно, растёт, в прадеда? – В прадеда, вот уж, – тут же отозвался дедушка, не давая Тэхёну и рта раскрыть. – Я в его возрасте уже вовсю по дому помогал. А этот пока только печенье жевать и умеет. Чонгук, всё это время молча сидевший напротив, вдруг протянул руку и осторожно, одним пальцем, коснулся крохотной ладошки. Хоу тут же ухватился за его палец – большой, с удивительно ухоженным ногтем и старым шрамом на костяшке, – и сжал с неожиданной силой. Чонгук замер, глядя, как маленькое существо дёргает его за палец, будто проверяя на прочность, и в лице что-то дрогнуло – не улыбка, но её тень, та самая, что появляется у суровых людей, когда они сталкиваются с чем-то беззащитным и трогательным. Тэхён заметил это и почему-то улыбнулся сам. Даже самый молчаливый альфа не устоял перед Хоу. А Хоу, воспользовавшись моментом, когда все на него смотрели, вдруг дёрнулся и попытался засунуть палец Чонгука в рот. Чонгук, не ожидавший такого поворота, на мгновение растерялся – его брови поползли вверх, а рука замерла, – а потом осторожно высвободил палец и покачал головой. – Нет, – сказал он серьёзно, глядя на младенца с таким выражением, будто вёл важные переговоры. – Кто тебя приучил совать всё в рот? Это же не еда. Он взял с блюда печенье – аккуратно, двумя пальцами, – и положил перед Хоу на стол. Тот тут же переключился на новую цель, забыв о пальце, и с победным «И-и-и!» потянулся к угощению, только вот в рот брать не стал, а задорно швырнул в сторону дедушки. Печенье, описав короткую дугу, стукнуло старика прямо в грудь и рассыпалось крошками по его шерстяному жилету. Дедушка замер на мгновение, а потом поднял глаза на Хоу, который уже снова тянулся к блюду за новым снарядом. – Что за засранец маленький? Я тебе печенье пёк, старался, а ты им швыряться? В прадеда родного? Вот уж воспитание пошло нынче, никакого уважения к старшим! – заворчал он, отряхивая жилет. Хоу, ничуть не смутившись, выдал в ответ длинную тираду на своём языке – что-то среднее между «гу», «бу» и «дя», – при этом активно жестикулируя и указывая пальчиком то на дедушку, то на блюдо с печеньем, то на окно. Со стороны это выглядело так, будто он поступательно отвечал на каждое обвинение, приводя свои, младенческие, но, видимо, весьма весомые аргументы. Дедушка, слушая этот поток, только качал головой, но в его выцветших глазах плясали те самые бесенята, которые появлялись у него только тогда, когда он был по-настоящему доволен. – Ишь ты, – сказал он, когда Хоу наконец выдохся и замолчал, уставившись на него с видом победителя. – Адвокат растёт. Или политик. Слова не разберёшь, а убедительно – аж возразить нечего. Весь в нашу породу. Кимы всегда умели языком молоть, даже когда ещё ходить не научились. Чимин расхохотался, да так, что чуть не уронил Хоу с колен, и поспешно прижал его к себе крепче, одной рукой поддерживая под спину, а второй придерживая за пухлый животик. Младенец, недовольный тем, что его так бесцеремонно схватили, издал возмущённое «у-у-у», но быстро успокоился, обнаружив, что с нового ракурса отлично видно и блюдо с печеньем, и дедушку, и Чонгука. – Чонгук, ты гений переговоров, – выдохнул Чимин сквозь смех, всё ещё всхлипывая и утирая выступившие слёзы свободной рукой. – Предложил младенцу печенье – и чуть не спровоцировал международный конфликт. Браво. Просто браво. Чонгук, всё это время наблюдавший за происходящим с невозмутимым видом, только хмыкнул и отпил чай. Но в его тёмных глазах плясали искры, а уголки губ подрагивали – видимо, даже он не мог остаться равнодушным к этому маленькому представлению. Тэхён, глядя на эту сцену, вдруг поймал себя на том, что смеётся вместе с ними – легко, свободно, без оглядки. И от этого смеха внутри становилось ещё теплее, будто он долго шёл по замёрзшему полю, а теперь сидел у огня, и мороз отступал, оставляя только приятное покалывание в кончиках пальцев. Он даже не заметил, как начал смеяться – просто в какой-то момент понял, что его плечи трясутся, а из груди вырывается тот самый, забытый звук, которого он не слышал от себя уже много месяцев. И от этого осознания стало ещё легче. Время за чаем пролетело незаметно. За окном уже совсем стемнело, и только гирлянды на веранде горели тёплыми огнями, отражаясь в сугробах и рассыпаясь цветными бликами по запотевшему стеклу. Снег за окном всё падал – крупный, пушистый, он укутывал ферму в белое безмолвие, и только редкие порывы ветра заставляли гирлянды покачиваться, разбрасывая цветные тени по стенам кухни. Чимин наконец засобирался, нехотя возвращая Хоу Тэхёну. Младенец, уже сонный, разморённый теплом и печеньем, даже не сопротивлялся – просто уткнулся носом в плечо Тэхёна и затих, причмокивая во сне, будто ему всё ещё снилось что-то вкусное. Его пухлые пальчики, ещё липкие от печенья, сжимали край Тэхёнова свитера, и от этого прикосновения внутри разливалось спокойствие. – Ты заходи, – сказал Чимин, уже стоя на пороге и заматывая шарф. – В любое время. Хоть просто поболтать, хоть чаю попить, хоть на лошадей посмотреть. Я почти всегда в лечебнице, если не на выезде. Скучно одному сидеть, а этот, – он кивнул на Чонгука, который уже ждал его у двери, прислонившись плечом к косяку, – вечно занятой, на десять минут если и зайдет, уже хорошо. А с тобой, я чую, мы подружимся. У меня нюх на хороших людей. Ты хороший, я вижу. Чонгук, услышав это, снова хмыкнул – на этот раз, кажется, одобрительно, – и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на согласие. Он коротко кивнул Тэхёну – не формально, а тепло, по-свойски, – и вышел вслед за Чимином в морозную ночь, придержав для него дверь. Дверь закрылась, отсекая холод, и в доме снова стало тихо. Только часы тикали на стене – мерно, убаюкивающе, – да печь потрескивала, остывая, да Хоу посапывал и пускал слюни на воротник его свитера. Дедушка, убирая посуду со стола и составляя кружки в раковину, бросил на Тэхёна короткий взгляд и хмыкнул. – Ну вот, – сказал он, вытирая руки полотенцем. – Наконец начал с другими знакомиться. Скоро всех тут знать будешь. Чимин – парень хороший, болтливый, правда, но душа добрая. Чонгук – молчун, но если что случится, первый придёт на помощь. Ты к ним привыкай. А я пойду спать, поздно уже. Старым костям покой нужен. Он прошёл мимо Тэхёна, по пути потрепал Хоу по спящей макушке – легко, почти невесомо, – и скрылся в своей комнате. Его шаги затихли, и в доме воцарилась та особенная, глубокая тишина, какая бывает только зимними ночами, когда весь мир за окном укутан снегом и сном. Тэхён думал о сегодняшнем вечере, аккуратно поднимаясь по лестнице. О Чимине – его открытой улыбке, заразительном смехе, о том, как легко он принял Тэхёна, будто они были знакомы сто лет. О Чонгуке – его молчаливом, но тёплом присутствии. О дедушке, который ворчал, но при этом светился изнутри, довольный тем, что его дом снова полон голосов и смеха. О Хоу, который, сам того не зная, растопил всех своей непосредственностью. В комнате было тепло – дедушка, видимо, заранее растопил печь, и она ещё дышала ровным, сухим жаром, отбрасывая на стены мягкие оранжевые отблески. Тэхён уложил Хоу в кроватку – тот завозился, причмокнул и затих, уткнувшись носом в мягкую ткань, – поправил одеяло, провёл ладонью по тёплой макушке, чувствуя под пальцами тонкие, шёлковые волосики. Стянул с себя свитер, оставшись в футболке, снял носки, аккуратно сложил одежду на стуле. И замер у зеркала. Старое, мутное, с потускневшей амальгамой и мелкими чёрными точками по краям – то самое, перед которым он стоял в первый день, в чужом свитере, с ввалившимися щеками и затравленным взглядом. Тогда оно показало ему незнакомца: измождённого, бледного, с заострившимися скулами и тенями под глазами. Он помнил это отражение – и помнил, как быстро отвёл взгляд, не в силах смотреть. Сейчас, в полумраке комнаты, освещённой только отблесками печи и снежным светом из окна, он снова увидел себя. И замер, не узнавая. Человек в зеркале больше не выглядел затравленным. Лицо округлилось – не сильно, но достаточно, чтобы исчезли острые углы, чтобы скулы смягчились, а щёки тронул лёгкий, почти незаметный румянец, какой бывает от долгих прогулок на свежем воздухе. Тёмные круги под глазами побледнели, стали почти невидимыми, и взгляд – его собственный взгляд, – смотрел спокойно, без вечного страха, без ожидания удара. Он даже заметил, как морщинка между бровей, та, что залегла за месяцы тревог и горя, почти разгладилась. Тэхён медленно повернулся вполоборота, разглядывая себя. Тело перестало быть тощим – тем, что он помнил по съёмкам, когда ключицы выпирали, а рёбра можно было пересчитать. Дедова стряпня, регулярное питание, работа на свежем воздухе сделали своё дело: плечи уже не казались такими хрупкими, руки налились силой, а запястья, хоть и оставались тонкими по природе, больше не выглядели так, будто могут переломиться от неосторожного прикосновения. Он провёл ладонью по своей талии, спустился ниже – и замер, чувствуя под пальцами новую, непривычную округлость. Бёдра прибавились в объёме, оформились мягкой, плавной линией, красиво описывая талию и создавая тот самый изгиб, который раньше можно было только подрисовать на фотографиях. Тело расцветало – не резко, не вызывающе, а так, как расцветает сад после долгой зимы: постепенно, неуверенно, но неизбежно. Оно наконец-то получало то, чего было лишено годами – покой, тепло, заботу. И отвечало на это благодарностью. Он всмотрелся в своё лицо. Глаза. Всегда тёмные, всегда серьёзные – сейчас они блестели. Не от слёз – от чего-то другого. От жизни. От того, что внутри, оказывается, ещё теплится огонь, который он считал потухшим. Он подумал о том, что завтра снова пойдёт в кабинет, снова будет разбирать бумаги, снова увидит Юнги. И от этой мысли внутри разливалось что-то, что-то, что уже не мог игнорировать. Большое, тёплое, обещающее. И оно отражалось в его глазах, в его новом, расцветающем теле, в его расправленных плечах. Тэхён коснулся пальцами стекла – холодного, чуть запотевшего снизу, – и впервые за долгое, бесконечно долгое время не отвёл взгляда от своего отражения. Просто смотрел. И принимал. Этого нового себя. Эту новую жизнь. Этот новый мир, в котором он больше не был чужим. Этой ночью ему снилась старая яблоня в цвету, и кто-то стоял рядом – высокий, с тёмными волосами, падающими на лицо, – и показывал на небо, где загорались первые звёзды. И Тэхён смотрел не на звёзды. Он смотрел на того, кто их показывал. И улыбался во сне.