Haunted

      Самолёт идёт на снижение, и у Дазая начинает закладывать уши. Он открывает рот, чтобы сбросить давление, и чувствует, как челюсть сводит от зевоты. Спать хочется до чёртиков. Вчера была ночная тренировка, потом сборы, потом такси в аэропорт, и всё это время мать молчала. Не ругалась, не советовала, даже не напоминала, что нужно делать. Просто сидела в кресле через проход и листала какие-то бумаги.       Дазай смотрит в иллюминатор на город. Бордо раскинулся вдоль реки, мосты перечёркивают воду светящимися линиями, огни домов тянутся к горизонту и теряются в темноте. Красиво. Наверное. Дазай не уверен, что вообще способен сейчас оценивать красоту. Он просто хочет добраться до отеля, лечь и не думать ни о чём хотя бы пару часов.       Но думать всё равно приходится. О заученной наизусть программе, о прыжках. О том, что будет завтра.       — Выпей воды, — говорит мать, не поднимая головы. — Завтра разминка.       — Хорошо.       Она снова замолкает. Дазай берёт бутылку с подлокотника, делает глоток. Вода тёплая и почти безвкусная, но горлу становится легче.       Грейс не разбрасывается словами по типу «удачи». Не говорит «я верю в тебя». Она вообще редко говорит что-то, что можно было бы назвать тёплым. Но Дазай давно перестал ждать. Он знает: если он выиграет, она скажет «молодец». Если проиграет — будет молчать. Не ругаться, не кричать, просто молчать. И это молчание будет длиться до тех пор, пока он снова не выиграет.       Так было в прошлом году, когда на очередном этапе Гран-при он взял серебро. Мать не сказала ни слова два дня. А когда он наконец выиграл следующий этап Гран-при, она посмотрела на него и похвалила. Коротко, совсем не так, как поступил бы нормальный родитель. Но, если честно, Дазай уже давно привык к этому холоду, его это больше не задевает.       Он отворачивается к окну. Огни Бордо приближаются, и в отражении стекла он видит своё лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, волосы спутаны после долгого перелёта. Он не улыбается.       Здесь, в полумраке салона, где никто на него не смотрит, он позволяет себе быть таким. Уставшим.       На льду он другой. На льду он — Дазай Осаму, надежда американского фигурного катания, мальчик с улыбкой, от которой, как говорят журналисты, «тают сердца зрителей». На льду он чувствует, что жив.       Самолёт касается взлётной полосы, и по телу проходит знакомая дрожь. Дазай сжимает подлокотник. Ещё один турнир.       Он выпрямляется, расправляет плечи. Когда трап откроется и в салон ворвётся холодный ночной воздух, Дазай уже будет улыбаться.       Не потому, что ему весело, а потому что так надо. Только так тебя полюбит и заметит не только публика, а и спонсоры, которые играют не менее важную роль в начале его карьеры. Ну, как в начале, начал он в четыре, и уже девять лет находится в спорте.

***

      Чуя выходит из автобуса и сразу поднимает голову к небу. Дождь. Конечно, дождь. Бордо встречает его мелкой моросью, которая лезет за шиворот, капает на нос и заставляет щуриться. Он не взял зонт на выходе.       — Накахара! — голос Коё летит из автобуса следом. — Не стой под дождём, простудишься!       — Не простужусь.       — Каждый раз одно и то же. Зайди в холл!       Чуя усмехается, но всё же идёт к дверям отеля. Коё права, спорить с ней бесполезно. Она всегда права, и это, наверное, единственное, что в ней бесит. Хотя нет, не единственное. Ещё она бесит тем, что заставляет его есть варёную курицу вместо нормальной еды, заставляет ложиться в десять вечера, заставляет по сто раз прогонять одну и ту же дорожку шагов, пока ноги не начинают дрожать. Но именно благодаря ей он сейчас здесь, а не где-нибудь в Париже, на катке, где тренируются местные любители.       В холле тепло и пахнет ванилью. Чуя забирает ключ от номера, кидает сумку на пол и садится в кресло, пока Коё разбирается с документами на стойке. Он смотрит на огромную люстру под потолком, на мраморные полы, на людей, которые снуют туда-сюда с чемоданами. Все куда-то спешат. У всех какие-то дела. А он сидит в кресле и ждёт, когда Коё закончит говорить с администратором о том, нужен ли ей утюг в номер и во сколько завтра завтрак.       — Всё, — говорит Коё, подходя к нему. — Идём. Третий этаж.       Они заходят в лифт. Коё нажимает кнопку, и лифт медленно ползёт вверх.       — Ты сегодня ужинал? — спрашивает она, глядя на своё отражение в зеркальной двери.       — Не успел.       — Я так и знала. Я закажу тебе что-нибудь в номер. Будешь есть и смотреть свои прошлые прокаты.       — Я не хочу есть.       — Это не обсуждается.       Чуя вздыхает. Спорить бесполезно.       Лифт останавливается, они выходят в коридор. Ковёр глушит шаги, и кажется, что вокруг никого нет. Только они и тишина.       — Твой номер сто двенадцать, — Коё протягивает ключ. — Я в сто четырнадцатом. Если что — стучи.       — Если что — я сам разберусь.       Коё смотрит на него. В её глазах что-то между строгостью и усталостью. За всё время, что она тренирует его, они успели и поссориться, и помириться, и снова поссориться. Коё всегда требует больше, чем Чуя готов дать. Но именно поэтому он остаётся.       — Завтра разминка в восемь, — говорит она. — Не опаздывай.       Накахара кивает головой.       — И поешь.       — Хорошо.       Коё кивает и уходит в свой номер. Чуя открывает дверь, заходит, кидает сумку на кровать. Комната маленькая, но чистая. Окно выходит на улицу, и сквозь шторы пробивается жёлтый свет фонарей.       Он садится на кровать, стягивает кроссовки и падает на спину. Потолок белый, гладкий, без единой трещинки. Чуя смотрит на него и думает о том, что начнется завтра. Разминка, потом короткая программа, потом произвольная. Два дня, которые решат, с чем он уедет отсюда.       Телефон пиликает в кармане. Накахара достаёт его, щурясь от яркого света экрана.       Акутагава: Ты уже в Бордо?       Чуя: Ага, только заселился.       Акутагава: Я завтра рано утром прилечу. Надеюсь, ты еще не пал духом без меня.       Чуя фыркает. Акутагава единственный человек, который может написать ему такое. Они познакомились два года назад на сборах в Швейцарии, и с тех пор Акутагава считает своим долгом напоминать Чуе, что проигрывать нельзя. Не потому, что он за него переживает. Просто потому, что если Чуя проиграет, Рюноске придётся самому выигрывать, а это, по его словам, «слишком хлопотно».       На самом деле он знает, что Акутагава переживает. Просто он не умеет это показывать. Как и Чуя, если честно.       Чуя: Не дождёшься. Я здесь, чтобы выиграть.       Акутагава: Посмотрим. Кстати, Накаджима тоже прилетел. Говорят, он в восторге от местных булочек. Уже три штуки съел.       Чуя: Накаджима везде в восторге от булочек.       Акутагава: Это правда. Ладно, увидимся завтра.       Чуя убирает телефон. Накаджима Ацуши — тот парень из Японии, который катается как ветер и всегда выглядит счастливым. Чуя с ним почти не общался, только видел на соревнованиях. Говорят, он дружит с Дазаем. Странно. Дазай — этот вечно улыбающийся американец, который на пьедестале выглядит так, будто победа для него обычное дело. Чуя не понимает, как с таким можно дружить. Но, может, он просто не хочет понимать.       Он листает инстаграм, чтобы отвлечься перед сном. Пролистывает фото одно за другим: кто-то ест, кто-то гуляет, кто-то выкладывает фотки из аэропорта. И вдруг натыкается на пост Дазая.       Тот выложил фото из самолёта: иллюминатор, крыло, облака. Подпись: «Бордо, я лечу за победой».       Чуя смотрит на экран. Палец зависает над кнопкой «лайк». Он не нажимает. Вместо этого закатывает глаза и тихо, почти неслышно, говорит в пустоту:       — Посмотрим, кто улетит с победой.       Он закрывает приложение, кидает телефон на тумбочку и выключает свет. В темноте слышно только, как за окном шуршит дождь. Чуя лежит, смотрит в потолок и думает о завтрашнем дне. О том, как выйдет на лёд и сделает всё, чтобы его имя было в протоколе выше.       Мысль о Дазае приходит и уходит. Чуя не задерживается на ней. Соперник есть соперник. Его нужно просто обыграть.       Телефон снова пищит. На этот раз отец. В сообщении слова поддержки и пожелания удачи на завтрашнем прокате. Артюр уже узнал от Озаки, что они в Бордо, поэтому не писал ничего об этом сыну.       Чуя улыбается в темноте. Отец никогда не требует побед, он всегда просто верит в него. И иногда этой веры достаточно, чтобы Чуя сам начинал верить. Но в этот раз он хочет не верить. Он хочет доказывать.       Он пишет отцу короткое «спасибо», убирает телефон под подушку и закрывает глаза. Дождь за окном становится тише и Чуя проваливается в сон.

***

      Утром Бордо встречает его серым небом и запахом кофе из кафе на первом этаже отеля. Чуя спускается вниз, Коё уже сидит за столиком с чашкой чёрного чая и планшетом в руках.       — Ты поел? — спрашивает она, даже не поднимая головы.       — Да.       — Что ты ел?       Чуя молчит.       Коё поднимает глаза. У неё такой взгляд, что хочется сказать правду.       — Яблоко, — признаётся Чуя.       — Яблоко. Ты съел одно яблоко перед разминкой?       — Я не хотел есть.       — Накахара, — Коё откладывает планшет и смотрит на него в упор. — У тебя сегодня короткая программа. Ты будешь прыгать четверные. На одном яблоке у тебя не будет сил даже на дорожку шагов.       — У меня будут силы.       — Сядь и съешь тост.       Чуя хочет возразить, но Коё уже машет официанту. Через минуту перед ним ставят тарелку с тостом, маслом и джемом. И чашку чёрного чая, потому что Коё знает, что он не пьёт кофе.       Не то что бы Чуя недоедает, совсем нет. У него прекрасные отношения с едой, до того, как дело доходит до соревнований. Перед любыми соревнованиями у него полностью пропадает аппетит. Озаки ссылается на переживания перед прокатом, но Чуя слишком горд, чтобы признать, что правда переживает.       — Ешь, — говорит она. — Я не хочу, чтобы ты упал с лутца из-за того, что не позавтракал.       Чуя берёт тост. Откусывает и жуёт. Коё смотрит на него ещё секунду, потом возвращается к планшету.       — Сегодня разминка общая, — говорит она. — Сначала юноши, потом девушки. Твоя группа выходит в девять. Прокаты начнутся в час.       — Я знаю.       — Знаешь. Но я всё равно скажу. Твоя короткая — «Clocks». Помни о дыхании. На второй части ты зажимаешься, и судьи это видят.       — Я не зажимаюсь.       — Зажимаешься. Твои плечи поднимаются, когда идёшь на лутц. Лучше об этом скажу я, чем судьи, когда будут снижать тебе баллы.       Чуя откусывает ещё кусок тоста.       — После разминки сразу возвращайся к бортику или иди за кулисы, — продолжает Коё. — Не болтай с остальными, не трать энергию.       — Я не трачу.       — Ты всегда тратишь. Особенно когда рядом Акутагава.       Чуя усмехается.       — Акутагава — это вообще отдельная статья расхода, — говорит Коё, и в её голосе проскальзывает что-то похожее на улыбку. — Вы друг друга подначиваете, потом оба выходите на лёд злые и делаете ошибки.       — У нас практически всегда идеальные прокаты.       — В прошлый раз Акутагава упал с каскада после того, как ты сказал ему, что его вращение выглядит как «танцующий носорог».       — Так и выглядело.       — Накахара.       — Ладно, ладно, — Чуя допивает чай. — Я буду тихим. Как рыба.       — Рыбы не умеют разговаривать, — Коё поднимается из-за стола. — Иди готовься. Через сорок минут выезжаем.       Она уходит, оставляя Чую одного. Он смотрит на пустую тарелку, потом на окно, за которым моросит дождь. Чуя встаёт, поправляет куртку и идёт к лифту.

***

      Ледовый дворец «Патинуар де Бордо» пахнет морозом и металлом. Чуя вдыхает этот запах, когда проходит через служебный вход, и чувствует, как внутри всё собирается в тугой комок. Это привычное чувство, перед выходом на лёд оно всегда приходит. Не страх, нет. Скорее, ожидание. Как перед прыжком в воду, когда ты уже разбежался и не можешь остановиться.       Раздевалка маленькая, с двумя скамейками и вешалками для костюмов. Чуя снимает куртку, достаёт коньки. Лезвия блестят при свете ламп. Он провёл по ним пальцем вчера вечером, проверяя, не затупились ли. Но всё в порядке, к прокату готовы.       Он переодевается, затягивает шнуровку. Туго, но не слишком. Коё еще давно научила: если перетянуть — ногу сведёт судорогой. Если не дотянуть — не будет жёсткости. Нужно найти ту грань, которая позволяет чувствовать конёк как часть себя.       Но вообще, за столько лет в спорте, коньки и в правду кажутся продолжением ноги. Иногда, после продолжительных, почти ежедневных, тренировок, Чуя даже забывает, что их нужно снимать.       — Накахара, выходи! — кричит кто-то из коридора.       Чуя встаёт, проходит к выходу на лёд. В голове музыка. Coldplay - Clocks. Вспоминая музыку ему легче вспомнить программу и все элементы.       Разминка — это всегда хаос. Сразу несколько спортсменов на одном льду, каждый делает своё, каждый пытается найти ритм, проверить прыжки, разогнать кровь. Чуя скользит по периметру, разгоняясь, чувствуя, как коньки врезаются в лёд. Несколько кругов и мышцы начинают откликаться, тело вспоминает, что оно умеет.       — Чуя!       Он оборачивается. Акутагава подъезжает сбоку, резко тормозит, поднимая веер ледяной крошки. На нём тёмно-синяя ветровка, волосы растрёпаны, лицо красное от быстрой разминки.       — Ты как? — спрашивает Акутагава, поравнявшись.       — Нормально, — Чуя замедляется. — А ты?       — Отоспался в самолёте. Теперь готов.       Они едут рядом, синхронно отталкиваясь. Чуя смотрит на Акутагаву. У того на лице привычное выражение сосредоточенности, но глаза чуть мягче, чем обычно. Когда они одни, без камер и посторонних, Рюноске становится почти нормальным.       — Коё сказала, чтобы я с тобой не болтал, — говорит Чуя. — А то выйду злой и упаду.       — Коё мудрая женщина, — Акутагава усмехается. — Но сегодня я буду тихим. У меня самого программа сложная, не хочу тратить слова на тебя.       — Спасибо за заботу.       — Всегда пожалуйста.       Они делают ещё круг. По льду мелькают другие фигуры, кто-то прыгает, кто-то вращается, кто-то просто скользит, разминая спину. Чуя замечает Ацуши в белой ветровке — тот стоит у бортика и разговаривает с тренером, показывая что-то руками. Рядом с ним никого.       — Слышал, Накаджима теперь с американцами тренируется, — говорит Акутагава, проследив за его взглядом. — Говорят, они с Дазаем дружат.       — Мне всё равно, — Чуя отворачивается.       — Я и не говорю, что тебе должно быть не всё равно. Просто факт.       Чуя не отвечает. Он знает, что Рюноске просто болтает, чтобы разогнать тишину. Они оба не любят тишину перед стартом. Она заставляет думать о лишнем.       — Ладно, — Акутагава ускоряется. — Пойду прыжки проверю. Удачи сегодня.       — И тебе.       Акутагава уезжает, и Чуя остаётся один. Он снова делает круг, проверяя скольжение, потом выезжает к центру и пробует дорожку шагов. Первая часть резкая, быстрая. Ноги летят по льду, с каждым толчком скорость растёт. Он чувствует, как работает корпус, как руки держат равновесие, как лёд пружинит под лезвиями.       Он отъезжает к бортику, чтобы перевести дыхание, и в этот момент замечает Дазая.       Тот только что вышел на лёд. На нём чёрная толстовка с капюшоном, которая скрывает половину лица. Он не прыгает, как остальные, не пробует элементы. Просто скользит. Плавно, почти не касаясь льда, будто его несёт ветром. Даже с расстояния в полкатка видно, как мягко и без напряжения он двигается, будто лёд под ним не сопротивляется, а ведёт.       Чуя смотрит на него несколько секунд. Потом отворачивается. Нечего на него пялиться.       Он выезжает на центр, чтобы повторить пару прыжков, и сосредотачивается только на себе.

***

      Дазай выходит на лёд последним. Он всегда ждёт, пока большинство разбежится, чтобы спокойно размяться, без суеты. Мори говорит, что это правильно: не тратить энергию на то, чтобы лавировать между другими спортсменами. Но на самом деле Дазаю просто не нравится, когда кто-то трогает его во время разминки. Случайные столкновения, чужие локти, ледяная крошка в лицо — всё это выбивает из колеи.       Он делает круг, прислушиваясь к своим мышцам. Ноги слушаются, спина прямая, дыхание ровное.       — Осаму!       Голос Ацуши звучит радостно, даже через весь лёд. Дазай оборачивается и видит, как тот машет ему рукой. На нём смешная белая ветровка, которая ему маловата, и волосы торчат во все стороны после капюшона.       Дазай подъезжает ближе.       — Ты выспался? — спрашивает Ацуши, когда он оказывается рядом.       — Более-менее.       — А я нет, — Ацуши вздыхает. — В отеле было шумно. Кто-то наверху ходил всю ночь. Или прыгал. Я не понял.       — Может, это был твой сосед.       — У меня нет соседа. Я один в номере.       — Тогда это были привидения.       — Дазай, не пугай меня перед соревнованиями, — Ацуши морщится, но глаза у него смеются. — Ты каким по счету выходишь?       — Вторым во второй шестерке. А ты?       — Последним в первой шестерке, — Накаджима обречённо вздыхает, — Опять судьи поставят тебе бал выше после просмотра моего проката.       — Это называется харизма.       — Это называется наглость.       Они смеются. Дазай чувствует, как напряжение немного отпускает. С Ацуши всегда легко. Он не давит, не требует и не ждёт ничего.       — Ты сегодня Накахару видел? — спрашивает Ацуши, понижая голос.       Дазай смотрит в сторону, куда кивает Ацуши. Чуя стоит у противоположного бортика, о чём-то говорит с тренером. Даже отсюда видно, как он жестикулирует — резко, зло. Ярко рыжие волосы горят под светом ламп.       — Видел, — говорит Дазай.       — Говорят, он очень сильный, — Ацуши вздыхает. — Я его прокаты смотрел. Он летает по льду как... ну, как что-то очень быстрое.       — Как пуля?       — Как пуля, да. — Ацуши поёживается. — Я бы не хотел с ним соревноваться.       — Да ну, брось, — Дазай смотрит на Чую ещё секунду, потом отворачивается. — Он просто спортсмен. Как и все.       — Не как все, — тихо говорит Ацуши. — Он другой.       Дазай не спрашивает, что значит «другой». Он и сам знает. Чуя катается не как остальные. В нём есть злость, которая чувствуется даже через экран. Он не улыбается на льду, не играет на камеру. Он просто выходит и делает своё дело, будто каждый прокат для него — это битва.       Но Дазай не боится.       Он просто знает, что должен выиграть в этой битве.       — Ладно, — говорит он, отталкиваясь от бортика. — Пойду разомнусь. Удачи сегодня.       — И тебе, — Ацуши улыбается. — Ты будешь лучшим. Я знаю.       Дазай улыбается напоследок и уезжает. Слова Ацуши греют где-то внутри, но он не позволяет себе расслабляться. Ацуши добрый, он всегда говорит такие вещи. Но на льду доброта не поможет. Как бы ты не хотел, на льду нужно быть жёстким.       Он разгоняется, пробует четверной тулуп. Приземление чистое. Ещё один. Тоже чистый. Он чувствует, как тело работает, как мышцы помнят каждое движение, как лёд принимает его вес и возвращает обратно.

***

      Чуя заканчивает разминку и отъезжает к бортику. Коё стоит с планшетом, но не смотрит в него. Когда она наконец поднимает взгляд на Накахару, на её лице появляется выражение, которое Чуя научился читать за все года тренировок с ней. Она довольна.       — Дорожка шагов хорошая, — говорит Коё, когда он подъезжает. — На лутце не зажался.       — Говорил же, с лутцом всё будет замечательно.       — Да-да, помню. Иди, переоденься. Скоро твой выход.       Чуя кивает. Он уже хочет уйти, но Коё останавливает его:       — Накахара.       — Что?       — У тебя всё получится.       Чуя смотрит на неё. Коё нередко говорит такие вещи, но сейчас в её голосе что-то тёплое. Что-то, что заставляет Чую на секунду замереть.       — Спасибо, — говорит он. И уходит.       По пути к выходу он проходит мимо Акутагавы. Тот уже переоделся, сидит на скамейке в коридоре и заматывает голеностоп.       — Ну что? — спрашивает Рюноске, поднимая голову. — Готов?       — Готов, — Чуя останавливается. — Ты как?       — Нормально, — Акутагава затягивает бинт. — Дорожку шагов провалил на разминке. Но на соревнованиях исправлю.       — Исправляй. А то смотреть на твоё кислое лицо на пьедестале не хочется.       Акутагава усмехается.       — Ты бы лучше за собой следил. Твой аксель на разминке был... ну, такой себе.       — Он был нормальный.       — Он был в полоборота.       Чуя хочет возразить, но замолкает. Акутагава прав. На разминке аксель действительно не докрутился. Но на соревнованиях будет по-другому. Должно быть по-другому.       — Ладно, — говорит он. — Увидимся на пьедестале.       — Надеюсь, на верхней ступени, — Рюноске усмехается.       Чуя слегка поднимет уголки губ и толкает его в плечо, и Акутагава толкает в ответ.       Они оба усмехаются. На секунду напряжение исчезает, и Чуя чувствует себя просто парнем, который разговаривает с другом перед важным днём. Не спортсменом, не надеждой французского катания, не тем, кто должен выиграть и принести своей стране победу, ведь на него возложили столько надежд. Просто Чуей.       В раздевалке пахнет стерильным холодом и чужим потом. Чуя сидит на скамейке, смотрит на свои коньки и чувствует, как сердце бьётся где-то в горле. Это всегда так перед выходом — сначала пустота, потом волна, которая накрывает с головой и не отпускает до тех пор, пока не затихнет музыка.       Костюм уже на нём. Чёрный, с алыми разводами, которые тянутся от плеча к бедру, будто кто-то плеснул краской на лёд. Коё выбрала его сама. «Ты должен выглядеть как огонь», — сказала она тогда, и Чуя согласился, хотя обычно спорит по каждому пустяку. Сейчас, глядя в зеркало на двери, он понимает, что она была права. Красное на чёрном выглядит таким резким, агрессивным, хаотичным. Идеально подходит к его катанию.       — Выходишь третьим в первой шестерке, — говорит Коё, стоя у двери.       Чуя кивает. Нельзя сказать, что выходить третьим слишком плохо. Ему зачастую всё равно, каким выходить, но стереотипы всё же присутствуют. С одной стороны это хорошо, потому что лёд ещё свежий, не изрезанный десятками коньков. В конце концов он может задать тон сегодняшним коротким прокатам, ведь его имя достаточно известно. Плохо, потому что судьи в начале обычно не разгоняют оценки. От него могут ожидать большего, снизить на бал за артистизм или посчитать, что вложил не те эмоции, которые передает песня. Правда, его артистизм всегда хвалят, однако ни один прокат не обходится без волнений.       — Как лёд? — спрашивает он, затягивая шнуровку.       — Нормальный, — Коё пожимает плечами. — Первый откатал чисто.       — Швед?       — Канадец. Оценки средние.       Чуя кивает. Если результаты средние, это значит, что у него есть шанс сразу задать планку. Если он откатает чисто, его поставят выше. Если нет...       Он не додумывает эту мысль. Нельзя думать о «если нет».       — Готов? — спрашивает Коё.       Чуя встаёт. Ноги чуть дрожат, но это не страх. Это адреналин. Он знает это чувство — когда кровь разгоняется, дыхание становится глубже, а мир сужается до белой поверхности под ногами.       — Готов, — говорит он.       Коё открывает дверь, и Чуя выходит в коридор.       Коридор, ведущий к выходу на лёд, длинный и узкий. Стены серые, лампы светят тускло, и в этом полусвете кажется, что идёшь по туннелю, из которого нет выхода. Чуя знает, что в конце будет свет. Софиты, трибуны, лёд. Но сейчас, пока он идёт, пока шнурки коньков постукивают по бетонному полу, он остаётся один.       Он выходит к бортику и сразу чувствует запах льда. Холодный, чистый, с лёгкой ноткой металла. Трибуны уже заполнены, где-то пятьсот человек, может, больше. Чуя не смотрит на них. Он смотрит на лёд.       Прямо перед ним катается какой-то парень в жёлто-оранжевом костюме. Чуя не знает его имени. Кажется, испанец. Он заканчивает программу, замирает в центре, и трибуны взрываются аплодисментами. У него средний прокат, такие же средние будут оценки.       — Накахара Чуя, Франция, — объявляет диктор.       Чуя выдыхает. Снимает куртку, отдаёт Коё. Холод воздуха обжигает руки, но это хорошо. Это напоминает, что он жив.       Он выезжает на лёд.       Первые секунды самые важные. Чуя всегда чувствует их: момент, когда коньки касаются льда, когда он делает первый толчок и понимает, сегодня его лёд или нет.       Сегодня его.       Лёд скользкий, быстрый, он пружинит под лезвиями, и Чуя чувствует, как тело отзывается на каждое движение. Он делает круг, разгоняясь, проверяя скорость. Всё работает. Мышцы тёплые, дыхание ровное, в голове тишина.       Он подъезжает к центру, занимает стартовую позицию. Спина прямая, руки опущены, голова чуть поднята. Он смотрит прямо перед собой, на судейскую трибуну, но не видит их. Видит только лёд.       Музыка начинается.       «Clocks» — это не просто мелодия. Это про время, которое всё время идёт вперёд и не останавливается. Про стрелки часов, которые не дают передохнуть, про секунды, что ускользают сквозь пальцы. В этом есть какой-то ритм, почти как биение сердца. Чуя чувствует это каждой клеткой.       Он срывается с места, и мир перестаёт существовать.       Первая дорожка шагов начинается быстро. Ноги летят по льду, лезвия высекают искры, руки работают в такт музыке.       Четверной тулуп.       Разбег, толчок, вращение. Воздух свистит в ушах, и на секунду Чуя перестаёт чувствовать вес собственного тела. Приземление чистое, жёсткое, нога держит. Он выезжает из прыжка и сразу набирает скорость для каскада.       Тройной сальхов — тройной риттбергер.       Первый прыжок чистый, второй тоже. Выезд ровный, рука в сторону, корпус не дрожит. Чуя чувствует, как мышцы работают идеально, как каждое движение ложится в музыку.       Вторая часть программы такая же активная, он снова проходит дорожку шагов, вкладывая в неё всю силу. Ноги режут лёд, и с каждым толчком скорость растёт. Он чувствует, как работает корпус, как руки держат равновесие, как музыка ведёт его к кульминации.       И вот она.       Четверной лутц.       Разбег, он набирает скорость, чувствуя, будто не просто скользит, а летит. Толчок, и он в воздухе. Вращение. Один, два, три, четыре. Время замедляется, и он видит всё: софиты, потолок, трибуны, чьи-то лица. Но в момент приземления что-то идёт не так.       Нога чуть подкашивается. Чуя чувствует, как корпус наклоняется вперёд, как инерция тянет его вниз, и на долю секунды ему кажется, что он упадёт. Но он не падает. Он борется, напрягает мышцы, выравнивает корпус и удерживается.       Вот же чёрт.       Ну почему на разминке он вышел идеально, а сейчас нет?!       Он не знает насколько это было видно. По ощущениям, будто он неуклюжая цапля, чуть не коснувшаяся клювом колена, но он очень надеется, что просто преувеличивает.       Музыка нарастает, приближаясь к финалу. Он выполняет последние несколько элементов, вращается и замирает в центре льда, раскинув руки.       В голове крутятся раз за разом слова Озаки про то, что нужно было лучше повторять этот чёртов лутц.       Тишина.       Потом взрыв.       Трибуны встают. Кто-то кричит, кто-то свистит, кто-то бросает на лёд цветы. Чуя стоит, тяжело дыша, и смотрит на табло, где ещё не высветились оценки. Он всегда на него смотрит, хотя прекрасно знает, что оценки узнает только сойдя со льда. Грудь ходит ходуном, пот стекает по лицу, но пока он не вытирает.       Коё у бортика хлопает. Её лицо сосредоточенное, напряжённое. Так всегда, поэтому он не знает, как хорошо заметили его ошибку. Она что-то кричит, но Чуя не слышит.       Он один раз кланяется и уходит со льда.       В зоне ожидания Чуя садится на скамейку и наконец позволяет себе выдохнуть. Руки дрожат от усталости и адреналина.       И от того грёбанного недокрута.       — Чисто, — говорит Коё, подходя к нему. — Почти.       — Лутц, — Чуя качает головой. — Я недокрутил.       — Недокрутил, — соглашается Коё. — Но не упал. Это уже хорошо.       — Этого недостаточно.       — Это лучше, чем ничего, Чуя. Главное держаться на первом месте по баллам. И у нас это должно получиться, потому что остальная часть программы вышла замечательно.       Позже всё как обычно: они отправляются в Kiss & Cry зону, чтобы узнать баллы. Чуя смотрит на табло, где уже начали высвечиваться оценки. Техника высокая. Компоненты высокие.       79 баллов. Лучший на данный момент.       Он выдыхает. Трибуны снова разразились овациями, все явно довольны оценками. Коё улыбается, переводит взгляд с экрана на него, обнимает и еще раз хвалит. Она верила в его первое место еще до того, как он вышел на лёд.       Первое место. Пока.       Следующий на лёд выходит Акутагава.       Чуя смотрит, как он занимает позицию в центре. Его костюм тёмно-синий, почти чёрный, строгий. Лицо сосредоточено до предела, даже кажется, что если кто-то сейчас заговорит, он взорвётся. Музыка начинается, Акутагава катается жёстко, агрессивно, с такой силой, что лёд будто трещит под его коньками. Но Чуя замечает, что он слишком зажат. Плечи подняты, шея напряжена. Судьи точно снизят за артистизм.       Сколько раз они уже обсуждали эту тему и сколько раз Чуя говорил Рюноске быть более открытым на льду, не зажиматься, полностью вкладываться в программу, чувствовать музыку, тот его не слышал. Поработал бы он над своим артистизмом — чаще занимал бы первые места. А пока о прокатах Акутагавы говорят как: вышел на лед, отстрелялся, покланялся, ушел. Ни улыбнулся, ни помахал фанатам. Это не в его духе.       Оценки Акутагавы хорошие, но не дотягивают до Чуи. Чуя выдыхает. Он всё ещё первый.       Следующим выходит португалец. Чуя с ним не знаком и имя слышал редко. Прокат у него вышел, по личному мнению Накахары, средненьким. Может, даже ниже среднего. Тот упал с двух прыжков и в целом сама программа особого впечатления не вызвала. Его оценки пока самые низкие.       Следующий Накаджима Ацуши.       Ацуши выходит на лёд в светло-голубом костюме, который делает его похожим на облако. Его программа лёгкая, почти воздушная, в ней совсем нет резких движений и элементов, всё идёт очень плавно, но со своей изюминкой. Хоть Накахара любит более подвижные программы, где есть что-то неожиданное, он не сказал бы, что программа Ацуши плоха. Даже наоборот, что-то в ней есть. Именно из-за этого своего особенного шарма у парня достаточно много фанатов. Он выбрал какую-то старую английскую мелодию, которую Чуя не узнаёт. Ацуши скользит по льду как по воде, улыбается во время проката, и эта улыбка уж точно не для судей, она настоящая. Но на прыжках он осторожничает. Каскад делает только тройной-двойной.       Оценки Ацуши чуть ниже, чем у Чуи. Пока тот третий. Чуя выдыхает. Он всё ещё держится на своём месте.       На Накаджиме заканчивается первая шестерка. Вскоре на лёд выезжает вторая шестерка для разминки. Из знакомых лиц там один знакомый Чуи, с которым они пару-тройку раз перекидывались словечками и Дазай, с которым он даже диалог ни разу не начинал. Знает о нём только из редких рассказов Акутагавы, который, в свою очередь, очень редко может заговорить с Ацуши, который является другом первого.       Но Чуя никогда не переживал на этот счёт. У него достаточно и друзей, и знакомых, поэтому начинать общение с одним напыщенным и самопровозглашённым королём льда, он уж точно не собирается. Может, Накахара и не прав, но во всех интервью, которые он видел, и в которых присутсвовал Осаму, тот казался ему лишь самовлюблённым мальчиком, который не видит ничего, кроме победы.       Пока разминка у второй шестёрки идёт, Чуя уходит в кафетерий за чаем для себя и Озаки.

***

      Чуя уходит со льда под аплодисменты, и Дазай провожает его взглядом до самого выхода.       Он смотрел весь прокат. От первого движения до последнего вздоха. Стоял у бортика, вцепившись пальцами в пластик, и не мог оторвать глаз. Накахара летел по льду как ураган. Дорожка шагов такая быстрая, злая, каждый шаг как пощёчина. Все прыжки чистые. И этот лутц в конце... почти идеальный, почти.       Если бы не этот недокрут, Осаму клянётся, он бы засомневался в своей победе.       Он выдохнул. Как же давно он не ощущал этого. Внутри росло что-то тёплое, тягучее. Азарт. Он смотрел на Чую и думал о том, как же круто иметь такого соперника. Не того, кто сдаётся после падения на первом прыжке, не того, кто боится рисковать. А того, кто носится по льду как вихрь, кто смотрит в камеры так, будто они ему должны, кто в интервью цедит слова сквозь зубы, потому что не умеет и не хочет притворяться.       Теперь у него действительно есть смысл и желание выигрывать.       Не ради медали за первое место. Не ради своего имени во всех заголовках новостей про фигурное катание. Даже не ради матери. Ради того, чтобы посмотреть на его лицо. Чтобы увидеть, как этот рыжий вихрь, этот огонь на коньках, поймёт, что его превзошли. Что есть кто-то лучше.       Иногда Дазай чувствовал себя вампиром. Ему нужны были чужие эмоции как воздух, как этот холодный воздух ледовой арены. Он питался ими. Смотрел на лица соперников, когда они проигрывали, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это было неправильно и он это знал. Но ничего не мог с собой поделать.       Дазай отвернулся от бортика и пошёл к раздевалкам. Скоро его выход.       Он переодевается в костюм — чёрный, с прозрачными вставками на плечах и спине. Мори сказал, что это создаст эффект крыльев. Дазаю всё равно. Главное, чтобы не мешало.       — Накахара получил 79,— продолжает Огай. — Твои компоненты выше. Если откатаешь чисто, обойдёшь.       — Будет сделано, — припеваючи произносит Осаму, не смотря на тренера. Он не сказал бы, что у них плохие отношения. Просто деловые, в которых нет ничего лишнего.       Мори смотрит на него поверх очков, ничего не говорит.       Дазай затягивает шнуровку, встаёт. Расправляет плечи и прокручивает головой, разминая шею. Он выходит в коридор.       Арена гудит. Осаму выезжает на лёд, и свет софитов ударяет в глаза. Он щурится секунду, потом привыкает. Как всегда делает круг, проверяя лёд.       Он подъезжает к центру, занимает позицию. Спина прямая, руки опущены, взгляд перед собой.       Музыка начинается. «Гимн любви». Старая французская песня, которую он слышал тысячу раз. Он сразу перестаёт думать. Это единственный способ нормально откатать — вообще ни о чём не думать. Ни о прыжках, ни о судьях, ни о чём. Потому что если начнёт — всё, посыпется. Руки забудут, куда их ставить, ноги перестанут слушаться, и вместо идеального проката получится каша. Так что он просто отключает голову и доверяет телу.       Первый шаг мягкий, глубокий. Второй шире. Лёд уходит из-под ног, и он плывёт. Не думает о том, как выглядит, не пытается улыбаться камерам. Просто двигается. Взмах рукой, поворот корпуса, скольжение.       Четверной тулуп. Он разбежался, оттолкнулся и взмыл в воздух. Выезд вышел чистым. Даже не шатнуло.       Каскад — тройной лутц-тройной тулуп. Оба прыжка вышли идеально, как и приземление.       Дорожка шагов. Он идёт по льду, переставляя ноги в нужном порядке, и не понимает, как у него это получается. Просто работает. Руки сами поднимаются, корпус сам поворачивается. Он будто смотрит на себя со стороны.       Финальное вращение, потом выезд, и музыка затихает.       Дазай замирает в центре льда, раскинув руки, тяжело дышит. Трибуны взрываются. Кто-то кричит, кто-то свистит, кто-то кинул на лёд несколько букетов.       Он слышит своё имя, его скандируют, повторяют, но он не слушает.       Он ищет взглядом Накахару.       Найти его оказывается несложно. Серая масса тренеров, журналистов, других спортсменов... и среди них яркое пятно рыжих волос. Дазай видит его сразу. Видит россыпь веснушек на лице, которые даже грим не скрывает. Смотрит прямо в глаза, а те у него необычные — один коричневый, второй ярко-голубой, такой светлый, что кажется, будто он светится изнутри.       Чуя смотрит на него. Но Дазай не знает, смотрел ли тот с самого начала проката.       Осаму медленно улыбается. Не той улыбкой, которой улыбается камерам. Другой. Медленной. Хищной. Он чувствует, как лицо расплывается в ухмылке, и видит, как Чуя хмурится. Не понимает, не может прочитать.       Дазай подмигивает.       Чуя замирает. На его лице растерянность. Осаму даже видит, как дрогнула бровь того, но он не дал ей подняться, чтобы не так ярко выразить своё удивление.       Дазай усмехается про себя и отводит взгляд. Пробегает глазами по трибунам, широко улыбается им, как учили. Один раз коротко кланяется и уходит со льда.

***

      В зоне Kiss & Cry Мори уже ждёт. Он стоит у бортика, руки скрещены на груди, лицо, как всегда, каменное. Дазай садится на скамейку, выдыхает. Пот стекает по лицу, он торопливо вытирает его рукавом.       — Хороший прокат, — говорит Мори. — Посмотрим оценки.       Табло мигает. Дазай смотрит на цифры, которые появляются одна за другой. Техника высокая. Компоненты высокие. Итог...       82 балла.       Мори впервые за весь день позволяет себе улыбнуться. Его ученик лучший, как никак, можно себе позволить.       Дазай выдыхает и откидывается на спинку скамейки и закрывает глаза. Фух, получилось.       Как бы он сейчас хотел увидеть лицо его соперника, которого он только что превзошёл.       Но Осаму точно знает, что он заставил нервничать того самого рыжего вихря. И сегодня вечером, когда он вернётся в отель, мать похвалит его. Возможно, даже заведёт о чём-нибудь диалог. Потому что его уже никто не переплюнет.

***

      Чуя стоит у стены, сжимая в руке стаканчик из-под чая.       На табло высвечивается 82. Он смотрит на цифры и чувствует, как пластик хрустит под пальцами.       У него 79.       Мать его, 79. Три балла разницы. Три балла, которые забрали его победу.       Три. Целых три.       Он уверен, что ему до конца жизни будет сниться эта нелепая разница. Разница, которая не в его пользу.       Чуя сжимает челюсть так, что зубы скрипят.       На огромном экране транслируют зону Kiss & Cry. Дазай сидит на скамейке, откинувшись на спинку, и улыбается. Широко, довольно, будто только что выиграл лотерею. Кареглазый шатен с острыми чертами лица — Чуя видел, как его гримируют перед стартом, чтобы скрыть синяки под глазами. На первый взгляд в нём нет ничего особенного. Обычный парень с обычным смазливым лицом. Но харизмы — хоть отбавляй. Поэтому у него такая огромная фан-база. Наравне с фан-базой Накахары.       Чуя вспоминает тот момент, когда Дазай подмигнул ему. Стоял в центре льда, под софитами, и подмигнул. Будто знал.       Нет. Он точно был уверен, что превзойдёт его.       Чёрт.       Он не успевает разозлиться как следует. Потому что вокруг уже толпятся журналисты. Микрофоны, камеры, свет. Кто-то кричит его имя, кто-то лезет с вопросами, кто-то пытается поймать его взгляд.       — Накахара! Как оцениваете свой прокат?       — Что скажете о выступлении Дазая Осаму?       — Три балла разницы — это много или мало?       Чуя смотрит в камеру. Так и хочется сказать: конечно много! Из-за эти трёх баллов ему не светит никакое первое место. Тут повезет ещё, если удастся на втором остаться. Но, боже, как же он ненавидит быть вторым. Когда победа была так близко, но ускользнула от тебя, поэтому ты вынужден оставаться позади, в шаге от высшей ступени пьедестала.       — Я откатал чисто. Но есть над чем работать.       — А что насчёт Дазая Осаму? Какая была у вас реакция, когда он превзошёл вас с такой небольшой разницей?       Превзошёл. Накахара чувствует, что уже ненавидит это слово. У него нервно дёргается глаз.       Чуя делает паузу, подбирает слова, желательно без оскорблений.       — Дазай — сильный соперник. — Чуя смотрит прямо в объектив. — Но завтра я не дам слабину. Я выиграю.       Он разворачивается и уходит, не дожидаясь следующих вопросов. Ему больше не на что отвечать. В руке всё ещё сжатый стаканчик. Он кидает его в урну на ходу, даже не глядя.       В раздевалке он садится на скамейку и закрывает глаза, накрывая ладонями лицо. Перед глазами прокат Дазая. Он правда откатал идеально, оценка заслуженная, но Чуя хотел бы видеть себя на первом месте. Если бы он докрутил тот грёбанный лутц...       — Накахара.       Голос Акутагавы вырывает его из мыслей. Чуя открывает глаза. Акутагава стоит в дверях, уже переодетый, с сумкой через плечо.       — Ты как? — спрашивает он.       — Нормально.       — Врёшь.       Чуя смотрит на него. Акутагава заходит, садится рядом.       — У тебя хороший прокат, — говорит Рюноске.       — А ты опять ты с артистизмом облажался, уже же обсуждали с тобой.       — Я честно пытался лучше.       Чуя усмехается. Акутагава всегда так говорит, а потом опять откатывает сухо, без эмоций.       Они сидят так какое-то время, пока Рюноске не разрушает тишину.       — Выиграй завтра Дазая. Я знаю, ты сможешь.       Акутагава встаёт, хлопает его по плечу и уходит. Чуя смотрит ему вслед и остаётся один.       Он достаёт телефон. На экране сообщение от папы: «Ты был великолепен, сын». Он не смог приехать из-за работы и очень переживал по этому поводу, но Чуя заверил, что он правда не обижается за это. От его старшего брата — Верлена, сообщение в этом же роде. Накахара знает, что тот из другого города приехал к ним домой, чтобы посмотреть его прокаты и отпраздновать всем вместе, когда Чуя приедет.

***

      Вечером, в номере отеля, Дазай сидит на кровати и смотрит в потолок. Мать ушла вниз, к организаторам, обсуждать что-то по документам. Мори отправил сообщение, чтобы тот не расслаблялся, ведь завтра придётся попыхтеть на произвольной, чтобы удержать лидерство.       Ещё ему звонил старший брат — Одасаку. Грейс является мачехой для него. У них общий отец, но тот умер, когда Дазаю был год. Дазаю всегда было интересно, что, если бы его отец не умер? Может, они бы с Одой виделись чаще. Может, Грейс смогла бы считать его своим сыном, а не отреклась от него.       Но, самое главное, что они вообще общаются. Видимо, раньше в его матери было что-то теплое и доброе, поэтому она не стала скрывать, что у него есть брат. Правда контакт она с ним никакой не поддерживает, а о том, чтобы он пришёл к ним в гости, даже речи идти не может.       Одасаку восемнадцать лет и, даже несмотря на пять лет разницы, им удается прекрасно общаться. Он часто говорит, что с Осаму можно о многом поговорить, ведь тот умён не по годам.       Ода похвалил его прокат и поздравил с первым местом. Сказал, что, когда они вернутся в Нью-Йорк, то Дазай может придти к нему, чтобы отпраздновать. И это именно то, чем он займется по прибытию домой, ведь перспектива остаться с мамой ему нравится намного меньше.

***

      Чуя сидит в своём номере с Озаки, смотрит на экран планшета и прокручивает свою произвольную программу. Он знает каждую ноту, каждое движение, каждый вздох. Но сегодня, после проката Дазая, он видит свою программу по-другому. В ней не хватает чего-то. Той лёгкости, той плавности, которая превращает лёд в искусство.       — Ты слишком сильно давишь, — говорит Коё, сидя в кресле напротив. — Я вижу это по твоим плечам. Даже сейчас, когда ты просто смотришь.       — Я не давлю. Это я так концентрируюсь.       — Концентрация и давление — разные вещи. Ты можешь быть сосредоточенным, но при этом оставаться свободным. Ты же видел, как катается Дазай. Он не давит, он будто плывёт.       Чуя поднимает голову.       — Я не Дазай.       — Я и не прошу тебя быть Дазаем. Я прошу тебя перестать сжиматься. Твоя программа не должна быть скованной, она должна бушевать.       Чуя смотрит на неё. Коё говорит спокойно, без давления. Она не пытается его переделать. Она просто напоминает.       — Завтра, когда ты выйдешь на лёд, — продолжает она. — Ты сделаешь всё, что умеешь. И ты будешь первым.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я тебя тренирую с трёх лет, — Озаки усмехается. — И я знаю, на что ты способен.       Чуя молчит. Коё встаёт, подходит к двери.       — Ложись спать, — говорит она. — Завтра тяжёлый день.       — Хорошо.       — И Накахара?       — Что?       — Ты справишься.       Она уходит. Чуя остаётся один. Он смотрит на планшет, потом выключает его. Ложится на кровать и смотрит в потолок.       Завтра, когда он выйдет на лёд. Он обязан показать на что способен. Вложить в эту произвольную всего себя.

***

      Утром Чуя просыпается от того, что за окном шумит дождь. Он лежит, слушает, как капли стучат по стеклу, и чувствует, как внутри нарастает знакомое напряжение. Сегодня всё решится.       Он встаёт, идёт в душ. Вода горячая, она расслабляет мышцы, смывает остатки сна. Чуя стоит под струями, закрыв глаза, и прокручивает в голове программу. Каждый прыжок, каждую дорожку шагов, каждое вращение. Он должен сделать это идеально.       Когда он выходит из душа, Коё уже ждёт в коридоре.       — Завтрак через десять минут, — говорит она. — Не опаздывай.       Ледовый дворец встречает его тем же запахом льда и металла. Но сегодня всё иначе. Сегодня воздух кажется плотнее, трибуны громче, а свет ярче. Ощущения всегда обостряются именно перед произвольной программой.       В раздевалке Чуя переодевается в свой костюм, когда к нему подходит Озаки. Она сообщает, что он выходит пятым во второй шестерке. Накахара лишь кивает и выходит в коридор.       Чуя стоит у бортика, ждёт своей очереди. Перед ним катается кто-то из японцев, Чуя не помнит его имени. Парень падает с каскада и трибуны вздыхают. Судьи снижают оценки.       — Накахара Чуя, Франция, — объявляет диктор.       Чуя снимает куртку, отдаёт Коё. Делает глубокий вдох и выходит на лёд.       Он делает круг, проверяя лёд. Чуя чувствует, как коньки врезаются в поверхность, как тело откликается на каждое движение. Он подъезжает к центру. Занимает позицию.       Музыка начинается и он первые пару шагов.       Это лучший прокат в его жизни, Чуя чувствует это с первой секунды. Дорожка шагов быстрая, злая, каждый шаг как удар. Четверной тулуп вышел чистым, жёстким, с идеальным выездом. Каскад получился просто превосходным.       Вторая часть не менее сложная, он выполняет связку элементов, чувствуя, как работают мышцы, как лёд пружинит под лезвиями. Завершая одно из вращений он замечает у бортика шатена. Того самого, который вчера забрал у него победу. Это его шанс показать на что он способен. Главное не облажаться.       Четверной лутц. Чуя старается не думать о том, как недокрутил его вчера. Сейчас у него нет права на ошибку, ведь его самый главный соперник наблюдает и ждет того момента, где у Накахары что-нибудь не выйдет, чтобы снова обойти его по баллам.       Разбег, толчок, вращение. Чуя в воздухе, и в этот момент он понимает, что это, кажется, его самый высокий прыжок за всю историю карьеры.       И приземление... чистое. Без недокрутов, без подкашиваний, всё идеально. Этот лутц вышел просто превосходно! Чуя даже не может описать, насколько он рад, он позволяет себе улыбнуться, ещё не закончив программу. Благо, музыка интенсивная и бодрая, так что улыбка тут только в тему.       Финальное вращение в его любимой либеле и музыка затихает. Чуя замирает в центре льда, раскинув руки и запрокинув голову назад. Волосы прилипли к лицу, немного растрепались, но его это не волнует.       Трибуны встают. Чуя оглядывает всех, кто сейчас встал и кричит его имя. И он готов поклясться, лучше этого чувства нет ничего. Он сжимает кулак и резко поднимает руку вверх, широко улыбается и кланяется напоследок.       Но когда он уже подъезжает к бортику, чтобы сойти со льда, замечает, что Дазая нет на том месте, где он стоял, пока Чуя выступал. Он осматривается и не видит его совсем. Ну, наверное он пошёл пересматривать свою программу, ведь вряд-ли он сумеет превзойти Накахару.       Нет слов, чтобы описать радость Чуи и Коё, когда на экране высвечивается его оценка за произвольную — 177,13. На данный момент он лидирует и у него есть все шансы на победу, даже не смотря на свою не самую лучшую короткую программу.       Он уверен, что никто не наберет балл выше, кроме одного человека. Дазай Осаму. Так что Чуя правда очень надеется, что у них будет разрыв хотя бы в пять баллов.       В зоне ожидания Чуя сидит и смотрит, как выступают другие. Акутагава катается хорошо, но не идеально, пара ошибок на прыжках снижают оценки. Ацуши снова осторожничает, выбирает чистоту вместо риска. Они оба не дотягивают до Чуи.       Потом на лёд выходит Дазай. Чуя смотрит, как он занимает позицию. Лицо спокойное, почти сонное. Ни тени волнения.       Музыка начинается. Дазай плывёт по льду, и Чуя чувствует, как внутри всё сжимается. Как бы плохо это не звучало, но Чуя ждёт, когда тот допустит ошибку. Его катание выглядит просто невероятно. Каждое движение, вращение и прыжок — как элемент танца.       И нет, он не допускает ни единой ошибки. И на этот раз без всяких странных ухмылок и глупых подмигиваний. Он думает, что Дазай даже не видел, как Чуя смотрел его прокат от начала до конца.       Когда музыка затихает, Чуя понимает, что шансы на его победу ничтожно малы. Ведь Дазай откатал безупречно.       После того, как Дазай отправился в зону озвучивания результатов со своим тренером, нога Накахары не переставала дёргаться. Кажется, он за его оценку переживает больше, чем сам Осаму. Потому что тот сидит со своей неизменной улыбкой, он опять уверен в собственной победе.       И вот, баллы подсчитываются. Он не сводит глаз с экрана, как и сотни зрителей на трибунах...       177,00. Ровно.       Чуя нервно выдыхает. Ещё никогда собственный проигрыш не ощущался так.       Ещё не один его проигрыш не заканчивался ощущением задора, а не грусти, например. Да, он невероятно злится на себя за тот недокрут. Чёрт, да если бы не он, то Накахара получил бы золото, а не утешительное серебро. Эта разница в 0,13 балла за произвольную программу так ничтожно мала, что аж смешно. А общая разница за обе программы, составляющая 2,87 балла тем более.

***

      Ответив на несколько вопросов от журналистов и перекинувшись словами с Коё, ему наконец-то удаётся зайти в коридор, ведущий к раздевалкам, чтобы остаться одному. Ему нужно окончательно прийти в себя и подумать над ответами журналистам уже на пьедестале. Но, когда он сворачивает за угол, где уже не могут пройти посторонние, он встречается с Дазаем.       Тот стоит у стены, облокотившись плечом, и возится со шнурком. Костюм чёрный, с какими-то прозрачными вставками на плечах — Чуя не понимает, зачем они, но выглядит эффектно. Сейчас, в тусклом свете коридора, он просто чёрный. Дазай поднимает голову, и они встречаются взглядами.       Чуя не собирался ничего говорить, правда. Он вообще не хотел с ним разговаривать. Этот парень вообще-то забрал у него победу. Но слова вылетают раньше, чем он успевает их остановить.       — У тебя тулуп — огонь.       Голос в тишине звучит слишком громко. Чуя морщится, переборщил. Он хочет провалиться под землю. Надо было просто пройти мимо.       Дазай смотрит на него. Не отводит взгляд. В голове у него проносится: «Чего ему надо?». Он никак не ожидал услышать от Чуи что-то похожее на комплимент. Честно, он даже ни разу не слышал, чтобы рыжий делал комплимент хоть кому-нибудь. Они же не друзья. Их даже знакомыми назвать можно с натяжкой.       Потом Дазай улыбается. Не той улыбкой, которой он улыбается камерам, а какой-то другой. Спокойной, чуть насмешливой.       — Спасибо, — говорит он. Голос мягкий, будто они обсуждают погоду. И будто это не их первый диалог. — Но в следующий раз, когда будешь так добр, Накахара...       Он на секунду замолкает, дотягивает шнурок. Чуя смотрит на его руки — длинные пальцы, спокойные, уверенные движения.       — ...имей в виду: я снова тебя обыграю. Так что не рассчитывай на ответную любезность.       Дазай говорит это так легко, будто это само собой разумеется. Он уже привык быть первым. Но внутри у него всё равно что-то ёкает. Он ждёт реакции. Обычно соперники злятся, когда он говорит что-то подобное. Или опускают глаза. Или начинают оправдываться. В общем, бросаться такими фразочками для Дазая не впервой, и он успел увидеть много разных реакций на них.       Чуя смотрит на него, в его глазах даже нет злости, на которую, если честно, рассчитывал Осаму. Нет обиды. Там азарт. Чистый, открытый, почти детский. Будто Дазай только что бросил ему вызов, а не просто сказал дежурную фразу.       — Ещё посмотрим, — говорит Чуя.       Дазай не ожидал этого. Правда. Он думал, что Чуя вспылит, скажет что-то резкое или просто уйдёт, хлопнув дверью. Но этот спокойный ответ, этот взгляд... внутри у Осаму что-то переворачивается.       Интерес растёт с каждой секундой, заполняет грудь, разгоняет кровь. Дазай вдруг понимает, что больше не может представить, как катается просто для себя. Как выходит на лёд без мысли о том, что где-то там, за бортиком, стоит этот рыжий и смотрит. Он хочет обойти его. Не потому, что мать будет молчать, если он проиграет. Не потому, что Мори разочаруется. А потому, что хочет видеть лицо Чуи, когда тот поймёт, что его превзошли.       Дазай смотрит на него ещё секунду, а потом отворачивается к стене, делая вид, что поправляет шнурок. На самом деле ему просто нужно спрятать улыбку. Слишком широкую, слишком настоящую.       Чуя идёт дальше, шаги гулко отдаются в коридоре. Он чувствует взгляд Дазая на своей спине, тот всё ещё смотрит. Накахара не оборачивается.       Но в его голове уже всё кипит. Он не может представить, что хотя бы один его прокат пройдёт без мысли о том, что он должен выложиться на все сто. Только чтобы занять первое место. Только чтобы не отдать его этому самоуверенному шатену.

***

      Чуя сидит в самолёте, смотрит в иллюминатор и видит, как внизу тает Бордо. Огни города становятся всё меньше, потом превращаются в точки, потом исчезают.       Он проиграл. Снова. С разницей в 2,87 балла.       Коё сидит рядом, листает планшет. Она не говорит ничего про эту ничтожную разницу, только хвалит за безупречную произвольную и шутит, что надо было всё-таки слушать её и больше повторять тот лутц.       Но Чуя уже решил, что будет работать усерднее. Над прыжками, над компонентами, над каждым движением. Он сделает так, чтобы в следующий раз судьи не смогли поставить его ниже.       Он не просто хочет получить в финале Гран-при золото, он обязан его получить.       Самолёт набирает высоту, и Бордо остаётся где-то далеко внизу. Он не успевает подумать о чём-то другом, как телефон вибрирует.       Акутагава: Ты уже в самолёте?       Чуя: Да.       Акутагава: Следующий турнир — Финал Гран-при. Фукуока. 8–11 декабря. Выиграешь?       Сам Рюноске занял четвёртое место, один немец перегнал его на несколько баллов. Но, если верить словам самого Акутагавы, он не очень-то рассчитывал на первую ступень пьедестала. Чуя пару секунд смотрит на экран. Потом набирает:       Чуя: Выиграю.