Бетон и Звезды

Мелькор открыл глаза и первым делом ощутил холод. Это был не тот величественный, сковывающий мир мороз, который он когда-то воздвиг в Железных горах, а убогая, тянущая сырость, пробиравшая до самых костей. Он лежал на боку, прижавшись щекой к шершавой поверхности. Пахло пылью и чем-то кислым. Он попытался воззвать к своей сути, привычно готовясь развернуть тьму и сокрушить преграды, но внутри обнаружил лишь гулкую, звенящую пустоту. Его воля, некогда колебавшая основы Арды, теперь была заперта в узкой клетке из плоти и крови. Мелькор резко сел, и от этого простого движения в голове неприятно запульсировало. Вокруг не было ни звезд, ни бездны, ни торжествующего ликования Валар. Только четыре серые стены, сложенные из странного, пористого камня, и такой же потолок, источающий тусклый, равномерный свет непонятного происхождения. Он посмотрел на свои руки. Пальцы были тонкими и бледными, лишенными когтей и привычного жара разрушительного пламени. Это было тело того прекрасного юноши, которым он когда-то обманывал дураков в Тирионе, но сейчас оно казалось ему липкой и тесной одеждой, надетой задом наперед. Мелькор коснулся своей шеи. Пальцы наткнулись на холодный металл. Грубое железо врезалось в кожу, вызывая раздражение. Он тщательно ощупал ошейник, ища замок, щель или магическую печать, но поверхность была абсолютно гладкой, словно металл просто обтек вокруг его горла и застыл навсегда. — Тулкас, — хрипло произнес он, и собственный голос, слабый и лишенный привычного резонанса, показался ему чужим. — Если это твоя шутка, то она лишена даже того скудного изящества, на которое способен твой крошечный разум. Тишина была ответом на его вызов. Мелькор поднялся на ноги, пошатываясь от непривычной легкости и одновременно тяжести своего нынешнего состояния. Он был полностью наг, и отсутствие одежд, как ни странно, уязвляло его сейчас больше, чем потеря могущества. Лишенный своих доспехов и короны, он чувствовал себя не поверженным богом, а ощипанной птицей, выставленной на посмешище в пустом ящике. Он подошел к стене и осторожно коснулся ее ладонью. Бетон был равнодушен. Мелькор замахнулся, желая нанести удар, который в прежние времена разнес бы эту комнату в пыль, но вовремя остановился. Он посмотрел на свои хрупкие костяшки пальцев и горько усмехнулся. Переломать руки о стену в первую же минуту своего пребывания здесь было бы слишком щедрым подарком для тех, кто забросил его сюда. — Значит, бездна теперь выглядит так, — пробормотал он, прохаживаясь вдоль стены и считая шаги. — Не слишком величественно. Манвэ всегда не хватало воображения. Он остановился в углу, где тень казалась чуть гуще, и прислонился спиной к холодному камню. Железный ошейник неприятно холодил ключицы при каждом вдохе. Мелькор закрыл глаза, пытаясь нащупать хотя бы искру своего прежнего огня, но нашел лишь голод и нарастающую тревогу, которая была столь человеческой, что вызывала у него приступ тошноты. Он был один, он был слаб, и самое ужасное — ему было чертовски холодно. * * * Тишина, успевшая стать почти осязаемой, лопнула, словно натянутая струна. Голос не доносился из какого-то определенного угла, он возник сразу внутри черепной коробки, вибрируя в костях и заставляя зубы ныть от неестественной частоты. — Когда твои собратья выкинули тебя из мира, я тебя подобрал, — произнес незримый собеседник. Мелькор замер, вжавшись лопатками в бетон. В этом голосе не было торжественности Манвэ или грохота Улмо; он звучал обыденно, почти скучающе, и оттого казался бесконечно более чужим. — Мы схожи в своей сути, — продолжал голос, и в его интонациях проскользнула едва уловимая издевка. — Только я в своей пустоте свое Пламя Творенья нашел. А ты просто плохо искал. И поэтому теперь ты — моя игрушка. Мелькор почувствовал, как к горлу подступает жаркая, удушливая ярость. Назвать его, Первого среди Айнур, игрушкой? Он хотел выплюнуть проклятие, пообещать незнакомцу вечность в пыточных ямах Ангбанда, но слова застряли в горле. Его собственная беспомощность, подчеркнутая железным ошейником, душила его эффективнее любых цепей. — Я буду тебя ломать и наслаждаться этим, — голос стал чуть тише, мягче, приобретая пугающую доверительность. — Если хочешь знать, чего от меня ждать, загляни в себя. Что ты делал с теми, кто был в твоей власти? Ну, примерно это я с тобой и сделаю. С вариациями. Мелькор медленно сполз по стене, пока не оказался на корточках. Мысли, обычно четкие и холодные, запутались в липком страхе, который он так долго презирал в других. Перед его внутренним взором невольно проплыли лица эльфов, искаженные в темноте его подземелий, стоны, ставшие музыкой его тронного зала, и медленное, методичное разрушение воли тех, кто когда-то осмелился смотреть ему в глаза. Он знал этот процесс до мельчайших деталей. Он знал, как отделяется плоть от разума, как гордость превращается в скулящую мольбу, а личность — в пустую оболочку. Теперь же ему предлагали стать зрителем этого процесса с обратной стороны. — Покажись! — выкрикнул он, и его голос сорвался на высокой ноте. — Выходи, трус! Ты прячешься в стенах, как мелкий дух, укравший искру со стола господина! Он ждал вспышки гнева, ждал удара, но ответом ему было лишь легкое эхо его собственного крика. Мелькор обхватил плечи руками, пытаясь унять дрожь, которую он тщетно пытался выдать за ярость. Он вдруг осознал, что в этой стерильной коробке нет теней, в которых он мог бы скрыться. Он был выставлен на свет, абсолютно прозрачный для того, кто сейчас наблюдал за ним через эти серые плиты. Его ум, привыкший к интригам космического масштаба, судорожно искал лазейку. Если этот некто нашел свое Пламя в Пустоте, значит, он стоит вне песен Эру. Но мысль о том, что он — Мелькор, ужас Арды — станет лишь материалом для чужих экспериментов, обжигала сильнее, чем железо на шее. Это было не просто поражение. Это было низведение его до уровня того самого «материала», из которого он когда-то лепил своих рабов. — С вариациями... — прошептал он, и его губы искривились в нервной, почти болезненной усмешке. — У тебя плохой вкус, кем бы ты ни был. Ты подражаешь мне, даже не имея собственного стиля. Он надеялся, что сарказм послужит ему щитом, но бетонные стены молчали, и это молчание было самым убедительным доказательством того, что правила игры здесь устанавливал не он. Голос умолк так же внезапно, как и появился, не оставив после себя даже затихающего эха. Мелькор ждал. Он замер, вслушиваясь в гул крови в ушах, ожидая удара, боли или нового издевательства, но комната погрузилась в стерильное, безразличное безмолвие. Прошел час, затем другой. Время в этом месте не текло, оно застаивалось, как гнилая вода в глубоком колодце. Вскоре к нему пришло первое новое ощущение — предательское урчание в животе. Мелькор поначалу даже не понял, что это за звук. Для существа, привыкшего черпать силы из самой материи мира, нужды плоти казались чем-то бесконечно далеким, атавизмом, присущим лишь низшим тварям. Но теперь его эльфийское тело, лишенное подпитки духа, начало предъявлять свои права. Голод не пришел как резкая боль; он вполз внутрь тупой, тянущей тоской, заставляя желудок сжиматься в пустой узел. Следом за голодом явилась жажда. Слизистая горла пересохла, став похожей на наждачную бумагу. Каждый вдох обжигал гортань, а язык казался слишком большим и шершавым для собственного рта. Мелькор попробовал сглотнуть, но судорожное движение мышц лишь отозвалось резкой болью в районе ошейника. — Воды, — прохрипел он. Его голос теперь напоминал шелест сухих листьев. Он ожидал, что его мучитель ответит, рассмеется или хотя бы даст ложную надежду, но стены оставались немыми. Пустота, в которую его выбросили Валар, была бы милосерднее этого бетонного мешка: там было небытие, здесь же было томительное, постыдное существование. Холод стал его постоянным спутником. Без одежды и движения тело стремительно теряло тепло. Мелькор пытался согреться, растирая плечи ладонями, но его пальцы были такими же ледяными, как и кожа. Он свернулся калачиком на полу, подтянув колени к подбородку, пытаясь сохранить крохи жизни в этом хрупком сосуде. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что готов променять свою былую гордость на клочок грязной шерсти или глоток стоялой воды из копытца. Эта мысль обожгла его сильнее, чем мороз. Самым страшным была не физическая немощь, а унижение. Он, тот, кто сковывал льдом целые океаны, теперь дрожал от легкого сквозняка, которого даже не было. Он ненавидел свои веки, которые тяжелели вопреки его воле, ненавидел свое сердце, которое трусливо и часто билось о ребра. Каждая секунда этого бессмысленного ожидания лишала его остатков величия. — Ты... — выдохнул он в пустоту, уткнувшись лбом в холодные колени. — Ты думаешь, что голод сломит меня? Я видел конец времен. Я видел, как гаснут светила. Но желудок снова отозвался судорожным спазмом, и великие слова рассыпались в прах. Мелькор почувствовал, как из уголка глаза выкатилась слеза — не от горя или раскаяния, а от чисто физиологического истощения, которое он не мог контролировать. Он ненавидел эту слезу. Он ненавидел это тело. И больше всего на свете он ненавидел тишину, которая подтверждала: для своего нового хозяина он пока даже не личность, а просто биологический образец, оставленный сохнуть на полке. Время потеряло всякий смысл, превратившись в бесконечную череду физических страданий. Мелькор уже не знал, сколько раз он проваливался в тяжелое, похожее на забытье состояние и снова приходил в себя от судороги или собственного сухого хрипа. Его тело превратилось в одну сплошную карту боли. Ребра отчетливо проступили под бледной кожей, а живот ввалился так глубоко, что казалось, будто внутри не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. Жажда стала невыносимой. Его губы потрескались и запеклись, а во рту поселился вкус меди и праха. Иногда ему казалось, что он слышит шум водопадов Раурос или плеск родников на склонах Таникветиля, но этот звук был лишь издевкой его собственного распадающегося сознания. Он пытался лизать стены, надеясь найти хоть каплю конденсата, но бетон был абсолютно сухим, высасывающим остатки влаги из его языка.В какой-то момент он понял, что его расчет на быструю смерть не оправдался. Это тело, созданное Валар для красоты и долговечности, стало его проклятием. Оно отказывалось умирать. Его сердце продолжало упрямо и медленно толкать густую, истощенную кровь по жилам, а легкие втягивали сухой воздух, не давая ему уйти в долгожданное небытие. Мелькор лежал на боку, не в силах даже поднять руку. Его некогда прекрасные волосы спутались в грязный колтун, а глаза, в которых раньше пылал яростный огонь, теперь смотрели в одну точку остекленевшим, мутным взором. Он чувствовал, как его воля, его «я», начинает крошиться. Это было хуже всего, что он когда-либо причинял другим — осознание того, что он заперт в ловушке, которая не сломается. Ошейник на шее стал казаться тяжелее наковальни, он давил на горло, напоминая о том, что даже это умирающее тело ему не принадлежит. — Довольно... — шепнул он, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Ему хотелось взмолиться о конце, о любой форме уничтожения. Если бы сейчас перед ним появился даже самый ничтожный из майяр и предложил окончательную смерть в обмен на признание власти Манвэ, Мелькор не уверен был бы, что нашел бы в себе силы отказать. Гордость — это роскошь для тех, у кого внутри не горит огонь чистого, животного отчаяния. * * * В один из моментов, когда грань между бредом и явью окончательно стерлась, в памяти Мелькора всплыл образ из далекого прошлого. Он вспомнил, как Унголиант, терзаемая бесконечным голодом, пожирала саму себя, впиваясь в собственные конечности. Тогда это знание вызвало у него лишь брезгливую насмешку, но теперь, лежа на грязном бетоне, он почувствовал странное родство с той тварью. С трудом подтянув левую руку к лицу, он посмотрел на свое запястье. Кожа казалась тонкой, как пергамент. Мелькор приоткрыл запекшиеся губы и, преодолевая дрожь во всем теле, вонзил зубы в плоть. Боль была острой, но она принесла мгновенное, почти экстатическое облегчение — ощущение того, что он еще способен на действие. Ему удалось сделать несколько глотков теплой, солоноватой жидкости. Это была его собственная жизнь, скудная и отравленная истощением, но она на мгновение увлажнила пересохшее горло. Он надеялся, что потеря крови подарит ему спасительное забытье, что он просто соскользнет в темноту и больше не проснется. Однако его новый хозяин, видимо, предусмотрел и это. Сознание оставалось пугающе четким. Голод не утих, он лишь сменил окраску, став более злым и точечным. Через некоторое время рука начала гореть. Рана, нанесенная в таких условиях, быстро воспалилась. Края укуса покраснели и припухли, а по предплечью поползли зловещие багровые нити. Жар от воспаления начал распространяться по всему телу, добавляя к липкому холоду комнаты сухую, изматывающую лихорадку. Мелькор смотрел на свою пульсирующую руку с какой-то отстраненной иронией. Теперь он сам стал источником собственной боли. Его тело, лишенное малейшей искры божественной регенерации, гнило заживо, и запах этой гнили начал заполнять тесное пространство комнаты. — Ну же, — прохрипел он, обращаясь к потолку, — посмотри на это. Твоя игрушка ломается сама по себе. Разве не это ты обещал? Или ты ждешь, пока я начну выть? Он попытался засмеяться, но вместо смеха из груди вырвался мучительный кашель, который отозвался вспышками боли в воспаленной руке. В этот момент он понял, что даже самоуничтожение здесь не работает так, как должно. Ему не давали умереть, но и не давали исцелиться, оставляя его балансировать на узком гребне между агонией и существованием. Внезапно в стене, которая казалась монолитной, проступил контур. Без единого звука часть бетона просто растаяла, открывая проем. Из него не хлынул свет и не пахнуло свежестью — там была лишь еще более густая, маслянистая тьма, из которой медленно выплыл небольшой столик. На нем стоял простой граненый стакан с прозрачной жидкостью и лежала корка черствого хлеба. Мелькор смотрел на это подношение, и в его душе боролись остатки гордости Валы и первобытный инстинкт человеческого тела. Его рука дернулась к стакану сама собой, прежде чем он успел обдумать этот жест. Стакан оказался в его руках быстрее, чем он успел осознать собственное движение. Пальцы, исхудавшие и дрожащие, судорожно вцепились в холодное стекло. Мелькор пил жадно, захлебываясь, чувствуя, как живительная влага омывает растрескавшиеся губы и возвращает чувствительность языку. Вода казалась ему слаще любого нектара, когда-либо подаваемого на пирах в Валиноре. Он допил все до последней капли, а затем долго и тщательно вылизывал дно и стенки стакана, не желая оставлять врагу даже молекулы этой милости. Затем настал черед хлеба. Мелькор ел медленно, вопреки терзавшему его голоду. Он аккуратно отщипывал крохотные кусочки черствого мякиша, прижимая ладонь под подбородком, чтобы ни одна частица не упала на пыльный бетон. Каждая крошка была на счету, каждая была билетом в еще один час осознанного существования. Его движения были точными, почти ритуальными — так скупой пересчитывает последнее золото. В этом акте не осталось величия падшего бога, только холодный, расчетливый инстинкт выживания. Когда столик так же бесшумно исчез в стене, Мелькор снова остался один. Желудок, непривычный к пище, отозвался резью, но это была живая боль, отличная от мертвящего оцепенения пустоты. Он перевел взгляд на воспаленное запястье. Рана выглядела скверно: края припухли, а багровый отек поднялся почти до локтя. Мелькор привалился спиной к стене и начал зализывать укус. Его язык, все еще шершавый, мерно проходился по поврежденной плоти. Сначала это причиняло мучительную боль, заставлявшую его шипеть сквозь зубы, но постепенно тепло слюны и мерное движение начали успокаивать пульсацию. — Ты смотришь? — негромко спросил он, не отрываясь от своего занятия. — Тебе нравится эта картина? Великий Враг, зализывающий раны. Он замолчал, чувствуя, как лихорадочный жар начинает понемногу отступать, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Его унижение было полным и завершенным. Он принял подачку, он дрожал над коркой хлеба, он признал нужды своего немощного тела. И все же, где-то в самой глубине его искалеченного разума, там, куда не мог дотянуться даже этот чужой голос, затеплилась крохотная, ядовитая искра. Он выжил. Его не сломали в первый же день. Если этот «хозяин» хотел игрушку, он ее получил, но Мелькор знал об играх больше, чем кто-либо в подлунном мире. Он понимал, что за каждой подачкой последует требование, а за каждым актом милосердия — новая пытка. — С вариациями, — повторил он слова голоса, пробуя их на вкус вместе с привкусом собственной крови. — Что ж. Посмотрим, на сколько хватит твоего воображения. Он закрыл глаза, позволяя себе впервые за долгое время погрузиться в подобие сна. * * * Тишина снова стала плотной, почти осязаемой. Прошли дни или недели — Мелькор не знал, но его тело вело свой собственный, беспощадный отсчет. Благословенное чувство сытости исчезло так быстро, словно его и не было, оставив после себя лишь еще более острое, саднящее чувство пустоты. Голод вернулся не как гость, а как хозяин. Он грыз ребра изнутри, заставляя Мелькора сворачиваться в тугой узел. Но жажда была еще хуже. Язык снова присох к небу, а каждый вдох напоминал глоток раскаленного песка. Он смотрел на свою левую руку. Воспаление чуть спало после того, как он ее зализывал, но кожа вокруг укуса оставалась багрово-синюшной, а при малейшем движении пальцев предплечье пронзала стреляющая боль. Он поднес запястье к губам. Запекшаяся корка на ране манила его, обещая ту самую солоноватую влагу, которая на короткое время подарила ему ясность мысли. Но теперь он медлил. — Если я выпью себя досуха, — прошептал он, и звук его голоса показался ему грохотом обвала в пустой пещере, — я избавлю его от лишней работы. Мелькор понимал: его тело сейчас — это единственное, что связывает его с этим миром, единственное поле боя. Грызть незажившую рану значило признать, что его воля окончательно капитулировала перед биологией. Это значило превратиться в зверя, загнанного в угол, который в безумии отгрызает себе лапу. С другой стороны, терпение приносило лишь медленное угасание сознания, в котором он становился еще более уязвимым. Выбор был между позорным актом самопожирания и тупым, растительным страданием. Мелькор закрыл глаза и прижался затылком к холодному бетону. Железный ошейник, казалось, стал еще теснее, словно металл реагировал на его слабость, сжимаясь на горле. Он чувствовал пульсацию в воспаленной руке. Ритм был неровным, лихорадочным. — Нет, — выдохнул он, отстраняя руку от лица. — Не в этот раз. Он решил терпеть. Не из добродетели или раскаяния — эти понятия были ему чужды. Он терпел из чистой, дистиллированной ненависти. Он хотел показать невидимому наблюдателю, что даже в этом жалком, облезлом теле эльфа еще сохранился стержень, который нельзя перегрызть зубами. Часы тянулись медленно. Мелькор начал впадать в забытье, где стены комнаты раздвигались, превращаясь в бесконечные залы Ангбанда. Ему чудилось, что он снова восседает на троне, а перед ним склоняются народы. Но реальность возвращала его назад резким спазмом в желудке или приступом озноба. Он кусал губы, чтобы не застонать, и слизывал капли собственной крови, которая проступала из трещин на коже. Это была его единственная законная добыча. Мелькор лежал на полу, не сводя глаз с пустой серой стены. Никаких вспышек боли или магических импульсов не было — просто само его существование превратилось в непрерывную, серую бодрость, которую невозможно было прервать. Он закрывал веки, но тьма под ними была слишком живой, наполненной шорохами его собственных мыслей, и сон не приходил. Его разум, лишенный привычного величия, теперь напоминал механизм, который не может остановиться, перетирая в пыль одни и те же образы. Голод и жажда грызли его с изматывающим постоянством. Но теперь к ним примешивались отвратительные ощущения от руки. Рана на запястье, которую он так старательно зализывал, становилась все хуже: кожа вокруг нее натянулась, приобретя лоснящийся, багровый блеск, а из-под запекшейся корки сочилась мутная сукровица. Запах гнили стал более явным, и Мелькор чувствовал его при каждом вдохе. Он смотрел на поврежденную конечность с холодным, отстраненным любопытством. Это была плоть эльфа, существа, которое по замыслу Илуватара должно было быть почти неподвластно тлению, но здесь, в этой стерильной коробке, законы Арды работали иначе. Его тело гнило медленно и осознанно. — Ну же, — выдохнул он, и его голос больше напоминал треск сухого дерева. — Разве ты не видишь? Я становлюсь частью этой комнаты. Таким же серым и бесполезным. Он снова поднес руку к лицу. Желание прокусить воспаленную плоть, выпустить это скопившееся внутри давление и хотя бы на секунду смочить горло было почти непреодолимым. Это был простейший способ получить облегчение, единственный, который был ему доступен. Но в то же время он понимал, что каждый такой укус — это еще один шаг к превращению в бездумное животное. Мелькор заставил себя опустить руку на бетон. Он выбрал терпение, но это было терпение обреченного. Не имея возможности забыться, он был вынужден проживать каждое мгновение своего распада. Каждая секунда была наполнена ощущением того, как капля пота катится по виску, как дергается веко от усталости, как пульсирует яд в воспаленной жиле. Стены молчали. Никаких зеркал, никаких видений. Только он и его медленно умирающая оболочка. — Мы схожи в своей сути... — прошептал он, вспоминая слова невидимого хозяина. — Если ты нашел свое пламя в пустоте, значит, ты знаешь, что такое ждать. Он перевернулся на спину, глядя в ровный свет потолка. Рука ныла, желудок скручивало спазмами, но он продолжал бодрствовать, не в силах ни умереть, ни заснуть. Это было идеальное равновесие страдания, где ни одна деталь не отвлекала от главной истины: он был жив, и это было его самым тяжким наказанием. Внезапно тишина комнаты была нарушена звуком, который Мелькор не слышал уже целую вечность. Это было не слово и не гул. Это был отчетливый, размеренный звук капающей воды. Где-то совсем рядом, прямо над его головой. Мелькор замер, превратившись в один сплошной слух. Звук был настолько отчетливым, что в первый миг он показался ему галлюцинацией, но «плюх-бульк-плюх» повторялось с издевательской регулярностью. Это был звук тяжелой, полной капли, разбивающейся о поверхность воды, — звук жизни там, где царила лишь смерть. Он начал ползать по полу, волоча за собой воспаленную руку, которая при каждом рывке отзывалась вспышкой острой боли. Мелькор прижимался ухом к ледяному бетону, затем тянулся вверх, ощупывая стены своими тонкими, дрожащими пальцами. Он искал этот источник влаги с тем же неистовым упорством, с которым когда-то блуждал в Пустоте в поисках Негасимого Пламени. Тогда он хотел созидать свои миры; теперь его пределом мечтаний была влажная трещина в стене. Комната оставалась абсолютно, вызывающе сухой. Под его ладонями был лишь шершавый, пыльный камень. Никакого конденсата, никакой течи, ни одного влажного пятна. Но звук продолжался. Он доносился словно бы отовсюду и ниоткуда одновременно, вибрируя в самом воздухе. — Где она? — прохрипел Мелькор, срывая ногти о глухую стену. — Покажи мне! Он задрал голову, широко открыв рот и надеясь, что капля упадет ему прямо на язык, но в глаза летел лишь ровный, мертвенный свет потолка. Прямо перед его лицом раздалось очередное «плюх», как будто вода ударилась о невидимую преграду в дюйме от его губ, но на кожу не упало ни брызги. Это была изощренная пытка. Звук существовал, он был физическим, измеримым, но сама материя воды была изъята из этого пространства. Мелькор снова и снова бросался на звук, метался от угла к углу, пока окончательно не выбился из сил. Он упал в центре комнаты, тяжело дыша, и его воспаленное запястье невольно прижалось к лицу. Запах гнили от раны смешивался с фантомным ароматом свежести, который рисовало его измученное сознание. Он понял, что этот звук — еще одно звено в цепи его унижения. Его заставляли желать, заставляли искать и, в конечном итоге, заставляли признать, что он больше не властен даже над собственным восприятием. — Ты... мастер иллюзий, — выдохнул он, заходясь в сухом кашле. — Или просто жалкий воришка, крадущий звуки из мира, где идет дождь. Звук «кап-кап-плюх» стал громче. Теперь он казался ритмичным, почти похожим на биение сердца. Мелькор прижал здоровый кулак к уху, пытаясь заглушить этот издевательский шум, но звук рождался внутри его черепа, резонируя с ошейником. Железо на шее начало мелко вибрировать в такт каплям. Он лежал, глядя на свою руку. Без воды и очищения его тело начало медленно сдаваться заражению, но сознание, удерживаемое неведомой силой, отказывалось угасать, заставляя его до конца чувствовать, как яд разливается по жилам под аккомпанемент невидимого водопада. Звук капели, методичный и беспощадный, ввинчивался в мозг, словно раскаленная игла. Мелькор метался по полу, прижимаясь ушами к бетону, понимая, что эта вода — лишь акустический призрак, издевательский мираж, созданный, чтобы выжать из него последние капли рассудка. Сухость в горле достигла того предела, когда каждый вдох казался глотком толченого стекла. Он посмотрел на свою левую руку. Опухоль стала багрово-черной, кожа натянулась до глянцевого блеска, а вокруг старого укуса скопилось то, что его истощенное тело выработало вместо защиты. — Ты этого ждал? — прохрипел он в пустоту, и в его глазах вспыхнул остаток той самой древней ненависти, что когда-то зажгла пожары на севере мира. — Ты хотел, чтобы я стал зверем? Смотри же. Мелькор вцепился зубами в самое мягкое, воспаленное место на запястье. На этот раз кожа поддалась с тошнотворным хлюпаньем. В рот хлынула густая, горячая жидкость. Это не была чистая кровь; это был горький, зловонный гной, смешанный с сукровицей. Вкус был омерзительным — металлический, сладковато-гнилостный, вызывающий мгновенный рвотный позыв. Но он не отстранился. Напротив, он сжал челюсти сильнее, глотая эту ядовитую смесь, потому что она была влажной. Она смачивала его пересохшую гортань, позволяя языку наконец отлипнуть от неба. Его желудок судорожно сжался, протестуя против такой пищи, но животный инстинкт выживания оказался сильнее брезгливости павшего бога. Мелькор откинулся на спину, тяжело дыша. По подбородку стекала темная струйка. Во рту остался тяжелый, липкий привкус разложения, но безумное «плюх-бульк-плюх» в ушах наконец стало тише, отступая перед реальной, физической болью в руке. Боль была острой, пульсирующей, она прошивала всё тело до самых кончиков пальцев ног. — С вариациями... — пробормотал он, размазывая по лицу то, что осталось от его «трапезы». — Ты обещал сломать меня. Но пока я лишь... поглощаю самого себя. Это ли твоё Пламя Творения? Переваривание собственной плоти в бетонной коробке? Он почувствовал, как по жилам разливается странный жар. Инфекция, получив прямой доступ к кровотоку через новые раны, начала действовать быстрее. Перед глазами плыли серые пятна, но реальность всё так же цепко держала его за горло железным ошейником, не давая провалиться в спасительное забытье. В этот момент звук капели прекратился совсем.