Амалия. Простая жизнь и непростая судьба.

***

27 января 1903 года, Санкт-Петербург. Этим зимним утром в Петрикирхе было особенно очаровательно. Не менее очаровательной была венчающаяся пара: Елизавета Краузе и Карл Лернер. Из гостей со стороны невесты присутствовали только Пётр и Амалия. Брак считался скандальным. Зинаида Дмитриевна пыталась воспрепятствовать ему всеми доступными способами. Последний месяц она не расставалась с сердечными каплями и нюхательной солью, грозилась умереть, оставив детей уже полными сиротами, лишить Элли своего благословения. Не помогало ничего. В качестве последнего средства она выхлопотала младших девочек на Рождество из института и, рассказав о том, что старшая сестра своим мезальянсом с "немецким кашеваром" закроет им все возможности на достойный брак, да даже и не брак, а место гувернантки в приличном доме, заставила умолять сестру передумать. Но тихая, нежная Элли вдруг проявила недюжинные стойкость и силу духа. Она была полна решимости бороться за свое счастье, обретённое столь нежданно. В тот кошмарный вечер в доме Голодецких она почувствовала себя залежавшимся товаром, который не знают, как сбыть. После разговора с Петром, который, к ее ужасу, тоже понял, что ему ее навязывают, она была готова сгореть на месте, и если бы не Амалия, которая просто дала ей выплакаться... Она смутно помнила кузину Анну, возникшую в дверях, но совершенно не помнила, как Амалии удалось от нее избавиться, равно как и от маменьки. Чашка горячего ромашкового отвара с медом... Утром она проснулась на козетке в том же кабинете. Было раннее утро, и дом ещё спал. Выбравшись незамеченной, она, пренебрегая приличиями, приехала на извозчике домой, чем потрясла Зинаиду Дмитриевну ещё больше. А спустя две недели Элли пришла к Лейнеру поблагодарить Амалию и подарить ей собственноручно вышитый носовой платок с искусной буквой «А» в узоре. Так завязалась их дружба. По воскресеньям Элли ездила к заутрене, а после встречалась с Амалией в Михайловском саду. Кучер, татарин Камиль, не считал слежку за барышней своей непосредственной обязанностью, хоть Зинаида Дмитриевна околичностно ему на это намекала. Но Камиль трезво рассудил, что жалование он получает как кучер, попутно ещё двор метёт и печи топит. Хватит с него. Вмешиваться в господские дела ему совершенно не хотелось. С наступлением холодов встречи в саду стали невозможны. Девушки решили перенести их в кондитерскую на Грибоедовском, но, встретив там во второе воскресенье известную светскую сплетницу Львову, Элли решила, что кондитерская — не совсем безопасное место. Она не хотела ни расспросов матери, ни поучений о том, что даже в новые времена нужно придерживаться общения внутри своего круга. Так Элли стала приходить в маленькую служебную столовую, пустовавшую в воскресное утро. Там её и увидел Карл Лейнер, вдовец тридцати семи лет. Овдовел он десять лет назад: сначала от дифтерита скончалась трёхлетняя дочка, а следом и жена. Отгоревав своё, он ушёл с головой в работу и матримониальных планов не строил. Мягкая, застенчивая Элли, сама того не подозревая, пленила его. Привыкши полагаться лишь на себя, он и в этот раз решил обойтись без посредников и первым, после Рождества, декабрьским воскресным утром объяснился с Элли — больше для того, чтобы облегчить душу, чем получить согласие. Но, к его удивлению и радости, девушка ответила согласием. Нет, со стороны Элли это не было влюблённостью. И не случись досадного в доме Голодецких, она бы со временем тихо приняла постриг. Но случившегося не воротишь, и Элли уже была не намерена отказываться от посланного ей шанса. Приехавший на следующее утро был встречен поначалу с недоумением, а впоследствии выставлен за порог почти со скандалом. Однако ни он, ни она сдаваться не собирались, и ровно через месяц состоялось бракосочетание — в лютеранской, по вероисповеданию мужа, кирхе. Так было проще, и быстрее. Тем более Зинаида Дмитриевна начала говорить о возможном психическом нездоровье дочери, чем весьма напугала Элли. И теперь, в своём простом белом платье с приколотым к груди букетиком где-то раздобытого Амалией флердоранжа, она с замиранием сердца ждала самого важного события в своей судьбе.

***

Александр приехал в Ростов с тяжелым сердцем. Пожалуй, впервые в жизни он осознал, что загнал сам себя в угол. Можно, конечно, тешить себя мыслями о том, как он поговорит с Труновым, как перестанет, наконец, скрывать этот постыдный роман. Но он был не уверен в Катерине. Так ли он ей нужен? Желает ли она быть с ним по-настоящему, чтобы жить одним домом, как приличествует мужу и жене? А может, она хочет быть с ним, но боится порицания общества? Они, конечно, не из светских кругов, но в случае публичного оглашения скандал может получиться знатный. Того и гляди до газет дойдет. «Скучающая мещанка Ярославской губ. решила привнести пикантности в собственное существование». Нет, о чём он думает? Лучше вообще не думать. Но не думать не получалось. А если Трунов согласится на тихий развод, возьмет вину на себя, и тогда он сможет жениться на Катерине? Что тогда? Сможет ли он создать ей те условия, к которым она привыкла? Ведь у него и дома-то, по сути, нет — куда ему привести жену, да еще с маленькой дочкой? Эти мысли настолько извели его, что Саша не заметил дороги и лишь, завидя на горизонте синие луковки кремля, понял, что приехал. Зайдя домой, он обрадовался, не застав там матери. Ему казалось, что состояние его бросится ей в глаза и взволнует сверх меры. Не теряя времени, он отправился в комнату к отцу. — Заходи, сын, присаживайся. Рассказывай, случилось что? Приехал ты не ко времени, и шаги твои тяжелы, не то что прежде. Видать, и на сердце тяжело. Александр всегда поражался и даже немного пугался этой проницательности отца. Он никак не мог взять в разумение, является ли это его каким-то особым даром, либо проистекает из обострения чувств, вызванного слепотой. Но сейчас это было неважно. Придвинув к отцу колченогий стул, он сел и нырнул в свою горестную исповедь, как в омут. Закончив рассказ, он низко-низко опустил русую голову, словно склонившись перед неизбежным приговором. — Нерадостные вести ты принес, Саша. Но кто в молодости ошибок не совершает, тот, считай, и не жил. С моей стороны подлостью будет сказать тебе, чтоб виною своей ты не тяготился. Нет. Да и сам ты её сознаёшь и пути исправления ищешь. Ко мне вот приехал. Только вот нет у меня чудодейственного зелья, Саша, и совета верного тоже нет. Единственное, что скажу: не единожды твоя вина. Вина твоей полюбовницы соразмерна твоей. Лучшим бы было вам обоим покаяться и дать зарок больше никогда не видеться. Но отчего-то кажется, что не ваш путь это. Чувствую, дорога ваша будет долгая и тернистая. Ноги не раз собьёте, пока пройдёте её. Только вот помни, сын: вы вдвоем это затеяли, вам вдвоем и решать. И ты её слушать и понимать должен, и она тебя — в равной мере. И вдруг, вскинув на сына затянутые уже полностью бельмами глаза, которые не видя смотрели в самую душу, Семён Николаевич протяжно вздохнул и, махнув рукой на выдохе, протянул, — Эх, не оставишь... К вечеру вернулась от Анны мать. Удивилась неурочному визиту сына, но её попытки узнать, в чем причина, были остановлены мужем. — Дескать, как сына нет, так всё спрашиваешь, как он там, сыт ли, здоров ли. Вот и радуйся, что сын навестить приехал. Всю неделю Сашка прожил, как, наверное, полагается прожить молодому семнадцатилетнему парню. Починил в родительском доме разное по мелочи, тешкался с племянником, тоже Сашкой, и ходил на озеро рыбачить. Хоть решения своей проблемы он так и не нашёл, но обрёл потерянное душевное равновесие и стал думать, как и прежде, что, несмотря на испытания, судьба его сложится хорошо. Возвратившись в Ярославль и придя на службу, он вдруг был срочно вызван к старшему Корсу. Сашка был уверен, что за расчетом. Но фортуна действительно держала парня в любимчиках. Корс объявил, что, видя рвение и старание парня на работе, принял решение помочь молодому самородку и, переговорив со своим приятелем, директором попечительского совета Нижегородского коммерческого училища, устроил Соколова в предпоследний, высший класс. Только вот надобности ждать до нового семестра Корс не видит, да и осенью Александру будет уже восемнадцать. Витольд Юльевич справедливо полагал, что по окончании учебы Александр должен применить свои знания на практике для пользы ювелирного дома Корсов, а не сразу уйти по призыву. Поэтому, если молодой человек не передумает и действительно хочет продвинуться по коммерческой линии, то ему нужно освоить всю программу семестра и держать экзамен в Нижнем Новгороде. — Здесь список предметов и учебники, — Корс выложил перед изумленным Александром внушительную стопку, завернутую в вощеную бумагу и перетянутую крест-накрест бечёвкой. — От должности приказчика я вас освобождаю. Дела до вечера передадите Юлию Витольдовичу. Дерзайте, молодой человек.

Сашка учился, не поднимая головы. Лишь к вечеру, когда синие сумерки опускались на город, он приходил к дому Катерины. Но дом был пуст, на стук никто не выходил. Так продолжалось неделю. Нужно возвращаться в Ростов, иначе он сорвется и будет караулить под этими окнами сутки напролет. И обязательно провалит испытания в училище. Пнув с досады дубовые ворота, он вдруг увидел на другой стороне Полю — ту самую глупую девицу, уже виденную им раз у Катерины. Увы, ни монеты, ни купленные сладости не помогли ему узнать, куда уехало семейство Труновых. — Не пытайте, сударик, Поля хоть и глупая, но Поля не скажет. Барыня наказала не говорить, Поля молчит. Только знает, что далеко, по железному пути укатили. Все трое. Тем же вечером, расплатившись за квартиру и собрав нехитрый скарб, Александр вернулся в Ростов. А спустя месяц блестяще выдержал экзамены и стал студентом Нижегородского коммерческого училища.

***

Амалия недолго раздумывала, что надеть на свадьбу подруги. Вычурные петербургские моды ей не нравились, да и вряд ли пришлись бы к месту на скромном бракосочетании в лютеранской кирхе. Но и надевать повседневное она не хотела. Вздохнув, она вынула тот самый наряд, который был на ней в день знакомства с Йоргом: тёмно-зелёная юбка и такого же тона жилет, белая блузка и кружевной платочек на плечи.

Национальное платье чрезвычайно шло ей, а зелёный цвет красиво оттенял черные волосы и синие глаза. Завязав фартук узлом посередине, она вздохнула и вышла в свежее петербургское утро. Ожидавший её уже в пролетке Пётр обратил внимание на затаенную в глубине синих глаз грусть, но отчего-то решил, что все девушки грустят, когда выдают замуж подругу. Лишь в церкви, когда Амалия сняла свою долгополую шубку, Голодецкий увидел её наряд и был совершенно очарован тем, с какой простотой он обрамлял и подчеркивал природную красоту девушки. К его удивлению, в похожих нарядах было много других женщин и девушек, и он поразился, насколько уместно это смотрелось и ни разу не казалось дурновкусием или костюмированным балом. Элли ещё накануне попросила Петра быть её посажёным отцом и отвести её к алтарю. Оттого на время бракосочетания он потерял Амалию из вида, хотя знал, что она сидит в третьем ряду, прямо за ним. Несколько раз он уловил сдавленные всхлипы с той стороны, но боялся оконфузиться, начав вертеть головой. Когда же таинство окончилось, и все приглашённые проследовали в зал для традиционного чаепития, Пётр окончательно убедился, что Амалии среди гостей нет. Правила приличия не позволяли ему расспрашивать незнакомых людей, но на душе было неспокойно. — Не волнуйтесь, Пётр Васильевич. Пастор сказал мне, что с Амалией Михайловной всё в порядке, она тут, в боковой комнате. Моя тётушка Агата посидит с ней, пока та не придёт в себя. Я не мог предполагать такого, и если бы я знал, если бы мы знали... мы бы постарались оградить её, но... — Карл Лейнер выглядел несколько растерянным. — Что с ней? От чего оградить? Мне жаль, но я не понимаю и половины вами сказанного. — Разве вы не обратили внимания на её наряд? — На наряд? Карл Яковлевич, право, я опять не понимаю. Что не так с нарядом? Кажется, не только она одна пришла в национальном костюме. — Да, да, простите. Я имел в виду фартук. Разве вы не обратили внимания, как он повязан? Пётр со всех сил постарался сдержать вскипающее в нём раздражение, которое давало о себе знать легким покалыванием в пальцах. — Карл Яковлевич, миленький, перестаньте говорить загадками! Какой фартук, какие завязки? Будьте любезны, объяснитесь. — Амалия, её фартук... Узел спереди, посередине. Так носят вдовы. Простите, мне жаль. Но я должен вернуться к Элли. Сказанное не сразу дошло до Петра. Вдова?! Амалия?! Разве она в январе не угощала всех вкуснейшим тортом с баварским кремом в честь своего двадцатиоднолетия? Два понятия — молодости и вдовства — никак не укладывались в одну плоскость в системе координат Голодецкого. Но если это так, каково ей было видеть невесту у алтаря, слушать клятвы верности: «Пока смерть не разлучит...»? Встряхнув головой, словно прогоняя наваждение, он решительно направился к указанной Карлом двери. Там, в маленькой комнатушке, он нашёл заплаканную Амалию, сидевшую в компании старушки, которая горестно покачивала головой, пытаясь успокоить её. Осторожно прикрыв дверь, Пётр вышел на Невский. Поймав извозчика и сунув ему трёшницу вместе с какой-то мелочью, он пошёл за Амалией. Укутав её в медвежью полость, он приказал извозчику размеренным шагом просто возить их по петербургским улицам. Со временем Амалия перестала плакать, дыхание её выровнялось. — Простите, я должна объяснить вам своё поведение, — сказала она тихим, едва слышным голосом. — Не сейчас, не сейчас... И не должны. Ш-ш-ш. Лучше я вам прочту. Знаете, Фет всегда действовал на меня успокаивающе. Его стихи — это чудо какая прелесть.

Вот послушайте:

Как ярко полная луна

Посеребрила эту крышу!

Мы здесь под тенью полотна,

Твое дыхание я слышу.

У неостывшего гнезда

Ночная песнь гремит и тает.

О, погляди, как та звезда

Горит, горит и потухает.

Понятен блеск ее лучей

И полночь с песнию своею,

Но что горит в груди моей –

Тебе сказать я не умею.

Вся эта ночь у ног твоих

Воскреснет в звуках песнопенья,

Но тайну счастья в этот миг

Я унесу без выраженья.

Смеркалось, на город Петра опускались крупные пушистые снежинки.

---