Лед, который нас сожжёт

Они проснулись почти одновременно — от холода. Печка в модуле прогорела к трём часам ночи, и к утру температура внутри упала до плюс пяти. Помни спала в кофте и тренировочных штанах, натянув одеяло до подбородка. За стенкой кашлянул Джекс. — Ты встал? — спросила она хрипло. — Уже да. — Его голос звучал глухо, через стенку. — Печку надо заново топить. Ты умеешь? — Нет. — Я тоже. Пауза. Потом звук открываемой дверцы, звон металла, ругань. — Нашёл дрова? — крикнула девушка. — Нашёл. Спички есть? — В кармане куртки. Она натянула поверх кофты толстовку, вышла в общую комнату. Джекс стоял на коленях перед печкой-буржуйкой, пытаясь разжечь щепки. Его пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от неумения. — Дай я попробую, — сказала она. — Умеешь? — Нет. Но у меня хотя бы ногти длиннее. Она отодвинула его, взяла спички. После трёх неудачных попыток щепки занялись. Маленькое, неверное пламя осветило их лица. — Смотри, не задуши, — сказал Джекс. — Подкидывай понемногу. — Я знаю. Они сидели на корточках перед печкой, плечом к плечу, и смотрели, как огонь разгорается. В модуле медленно теплело. — Завтрак кто готовит? — спросил он. — Ты. — Почему я? — Потому что я колено разогреваю. Она не врала. Правая нога затекла и ныла. Помни размотала бинт, достала гель. Джекс отвернулся — не демонстративно, а скорее чтобы не смущать. Пошёл к холодильнику, достал яйца, хлеб, масло. — Яичницу будешь? — Ага. Он готовил молча, она массировала колено. Никто не смотрел друг на друга. Но в маленьком пространстве модуля каждый звук, каждый запах был общим: шипение масла на сковороде, запах подгоревшего хлеба, хруст её сустава. — Готово, — сказал Джекс, ставя перед ней тарелку. Яичница с помидорами и кусок хлеба. — Спасибо. — Ешь. Выходим на лёд через час.

Первая тренировка без тренера...

Каток оказался хуже, чем они ожидали. Лёд старый, в трещинах, с буграми у бортов. Освещение — четыре лампы под потолком, две из которых мигали. Раздевалки не было — переодевались они прямо в модуле, после шли через снег в коньках, обернутых чехлами. Девушка вышла на лёд первой. Лезвие провалилось в рытвину, она едва удержалась. — Отлично, — пробормотала она. — Травмпункт на колёсах. Парень вышел следом. Сделал круг, прислушиваясь к ощущениям. — Ничего, — сказал он. — Кататься можно. Главное — смотреть под ноги. Они начали с разминки — по отдельности. Каждый сам за себя. Помни проехала дорожку шагов, Джекс попрыгал тулупы. Никакой синхронности, никакого контакта. Через полчаса он остановился напротив неё. — Так не пойдёт, — сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы кататься порознь. — Я знаю. Но если ты сейчас меня коснёшься, я ударю. — Договорились. Тогда сначала отработаем поддержки без касаний. Схему прокрутим. Он встал в метре, изобразил руками захват — просто в воздухе. Она повторила. Они двигались параллельно, не касаясь, проговаривая элементы вслух, как роботы. — Выброс: разбег, подсед, толчок, — командовал Джекс. — Помни, ты уходишь вверх через правое плечо. Я страхую левой рукой. — Твоя левая рука на прошлой тренировке была на два сантиметра ниже. — Исправлю. Они разогнались. Девушка прыгнула — в пустоту, без его рук, просто обозначая траекторию. Приземлилась на левый конёк, пошатнулась, но устояла. — Приемлемо, — сказал он. — Ещё раз. Так прошёл час. Потом два. Без музыки, без зрителей, без тренера. Только скрежет лезвий, их дыхание и команды. Ни одного оскорбления. Ни одного ругательства. Только работа. К обеду Помни выдохлась. Села прямо на лёд, отстегнула чехлы. — Хватит, — сказала она. — У меня колено горит. Джекс подъехал, посмотрел на неё сверху. — Сильно? — Терпимо. Но если я сейчас не поем, рухну. Он кивнул и, не говоря ни слова, протянул руку — чтобы помочь встать. Она секунду колебалась, потом взяла. Его ладонь была горячей, пальцы сжались крепко, но без лишнего. Поднял её легко, будто пушинку. — Идём, — сказал он и отпустил. Они пошли в модуль. Снег хрустел под чехлами коньков. Оба молчали. Вторую половину дня они катали короткую программу. Получилось грязно, но без падений. Джекс пару раз сорвал поддержку — Помни не ругалась, просто попросила повторить. Она один раз сбилась с ритма — он не сделал замечания. К вечеру оба были мокрыми, грязными и злыми, но злость была уже не друг на друга, а на усталость. Ужин готовила девушка — макароны с тушёнкой из банки. Джекс накрыл на стол. Ели они молча, глядя в тарелки. За окном темнело, снег падал крупными хлопьями. — Ты сегодня не ныл, — сказала она, доедая. — Ты сегодня не огрызалась. — Может, потому что нет тренера? — Может, потому что мы оба хотим отсюда выбраться. Она отодвинула тарелку. — Джекс, — спросила она, не поднимая глаз. — Ты правда думаешь, что я просто тело? Он замер с вилкой в руке. Подумав, положил её и поднял взгляд. — Нет, — сказал он тихо. — Это была гадость. — Почему ты тогда это сказал? — Потому что ты задела меня. Про Риббит. Про ноутбук. Это было больно, и я ответил болью. Так бывает. Та подняла глаза. Он смотрел на неё — устало, но честно. — Принимаю извинения, — сказала она. — Но если ты ещё раз… — Не скажу. Он встал, собрал тарелки, понёс мыть. Помни же осталась сидеть. В модуле стало тепло — печка работала исправно, потрескивая дровами. За стенкой шумела вода. — Завтра что репетируем? — крикнул он из кухни. — Произвольную. Тот кусок, где мы расходимся. — Хорошо. Он вернулся, вытер руки о полотенце. Они разошлись по комнатам. Перед сном девушка услышала сквозь стенку: — Спокойной ночи, Помни. — Спокойной ночи, Джекс. Печка догорала. Снег за окном шёл всё гуще. Впервые за долгое время она заснула без злости в груди. В этот раз печка не прогорела — Джекс встал ночью, подкинул дров. Утром в модуле было тепло, даже душно. Помни проснулась без дрожи, потянулась — колено болело, но привычно, не остро. Она вышла в общую комнату. Джекс уже жарил яичницу, на столе стоял кофе в двух кружках — чёрный для него, с молоком для неё. Она не просила, он сам запомнил. — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Доброе. Она села за стол, обхватила кружку руками. За окном — снег перестал, солнце пробивалось сквозь низкие облака. — Сегодня попробуем программу от начала до конца, — сказал парень, ставя перед ней тарелку. — Без остановок. — С ума сошёл? У нас лёд как стиральная доска. — Зато тренера нет. Никто не орёт. Можем ошибаться без последствий. Та усмехнулась. Это было похоже на него — превращать недостатки в преимущества. — Ладно. Но если я упаду, ты покупаешь мне ужин в городе. — Договорились. Если упаду я — ты покупаешь мне ужин. — Ты не падаешь. — Ты тоже не должна. Он сказал это без давления, как факт. Помни почему-то поверила. Они вышли на каток в десять утра. Лёд подморозило за ночь, трещины стали жёстче, но скольжение — чище. Помни сделала круг, привыкая. Джекс разминался у борта. — Музыку включать не будем, — сказал он. — Считай про себя. — А ты? — Я буду слушать твоё дыхание. Она замерла. Это прозвучало слишком интимно для их «рабочих» отношений. Но он сказал это просто, как о техническом приёме. — Ладно, — кивнула она. Они встали в начальную позицию. Короткая программа — медленная, тягучая, под Шопена. Помни закрыла глаза на секунду, представила музыку. Джекс положил руки ей на талию. Сегодня — иначе. Не механически, не осторожно. А уверенно, но мягко, как будто держал не партнёршу, а что-то очень хрупкое и дорогое. Она почувствовала это сразу — изменение давления. Её тело расслабилось там, где обычно напрягалось. — Поехали, — сказал он. Первый шаг. Они двинулись синхронно — не потому, что считали, а потому, что он вёл, а она доверяла. Впервые за всё время. Поддержка. Помни прыгнула ему на бедро, он подхватил — идеально. Её спина выгнулась, руки раскрылись, она почувствовала, как его пальцы скользнули по её талии, фиксируя вес. Ни страха, ни желания вырваться. Только полёт. Два оборота. Опустил — мягко, как пушинку. Лезвия коснулись льда без звука. — Хорошо, — выдохнул он. Она кивнула, не открывая глаз. Дорожка шагов. Их руки сцепились — его ладонь горячая, её — чуть влажная от волнения. Они пошли в перекрёстном ритме, и вдруг Помни перестала чувствовать границу между своим телом и его. Он отклонился — она отклонилась следом. Он ускорился — она ускорилась. Как будто одно дыхание на двоих. Она услышала, как он выдохнул — и выдохнула сама, в унисон. — Не сбавляй, — шепнул он. Она не сбавляла. Параллельное вращение. Они разомкнули руки, встали в сорока сантиметрах. Помни смотрела на его ключицу — не в глаза, боялась сбиться. Вращение началось плавно, потом набрало скорость. Воздух между ними стал плотным. Она чувствовала его тепло даже на расстоянии. Каждый оборот — её волосы летели в его сторону, его кофта колыхалась от её движения. Ни одного касания, но близость — как будто они одно целое. Она закрыла глаза. И не сбилась. Выброс. Самый опасный элемент. Разбег, подсед, толчок — его руки подхватили её в воздухе, она сделала полтора оборота и приземлилась на правую ногу. Колено кольнуло, но она удержалась. Помни открыла глаза. Джекс улыбался — впервые не иронично, а по-настоящему. — Мы сделали это, — сказала она ошеломлённо. — Мы сделали всю программу. — Без ошибок. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Пот катился по вискам, но холодный воздух катка обжигал лёгкие. Помни чувствовала, как дрожат ноги — не от страха, от счастья. — Ещё раз? — спросил он. — Ещё раз. Они откатали программу дважды. Трижды. Каждый раз — чище, быстрее, увереннее. К обеду Помни уже не чувствовала колена. Джекс перестал командовать — они двигались как давно сыгранная пара. — Хватит, — сказал он на четвёртый раз. — Успеем завтра. Она кивнула. Сняла перчатку, вытерла лицо. Пальцы дрожали от усталости, но внутри было тепло — не от печки, от чего-то другого. Они поужинали молча. Усталость сняла все барьеры — не хотелось ни ругаться, ни доказывать. Просто есть, сидеть, смотреть на огонь. Джекс топил печку. Помни сидела на полу, обхватив колени, и смотрела, как пламя лижет дрова. — Сегодня было хорошо, — сказала она. — Да. — Почему сегодня получилось? Он помолчал. Подкинул полено. — Потому что мы перестали бороться друг с другом, — сказал он. — Ты перестала бояться, что я тебя уроню. Я перестал бояться, что ты сломаешься. — Я не ломаюсь. — Я знаю теперь. Она повернула голову к нему. Огонь освещал его лицо — уставшее, но спокойное. Без маски ледяного принца. — Джекс, — сказала она тихо. — Расскажи про Риббит. Не про слухи. А как было на самом деле. Он вздохнул. Долго смотрел в огонь. — Мы катались вместе пять лет, — начал он. — Она была талантливая, но боялась сложных элементов. Я подталкивал её. Может, слишком жёстко. Однажды на тренировке она упала с поддержки — я не удержал. Палец сломала. Не моя вина, просто неудача. — Но она сказала, что это ты? — Да. Потому что боялась, что её спишут из-за травмы. Лучше сделать виноватым меня. Ушла к канадцу, сказала всем, что я агрессивный, что давлю. Федерация поверила. — А ты не защищался? — Не было смысла. Слова против слов. Она — милая, обаятельная, все её любили. А я — молчун, который ломает партнёрш. Помни слушала, и внутри неё поднималась злость. Не на него — за него. — Ты поэтому не подпускаешь людей близко? — Наверное, — сказал он. — Боюсь, что снова сделаю больно. Или что мне сделают больно. Легче быть одному. — Но ты не один, — сказала она. — У тебя есть я. Он поднял глаза. В них — удивление, недоверие и что-то ещё, чему он не давал имени. — Ты же меня ненавидишь, — сказал он. — Нет. Я злюсь на тебя. Это другое. Ненависть — это когда всё равно. А мне не всё равно. Если бы мне было всё равно, я бы не ударила. Он усмехнулся — грустно, но тепло. — Ты единственная, кто меня ударил и после этого остался. — Я вообще-то не могла уйти — Королер запер нас в деревне. — Ты могла бы уйти из спорта. Сказать: «не могу с ним, ищите другого». Но не сказала. Она пожала плечами. — Мне терять нечего. Последний сезон. Лучше провести его с мудаком, который умеет кататься, чем с вежливым, который роняет на выбросах. Джекс рассмеялся — первый раз за вечер. Настоящий, хриплый смех. — Ты невыносима, — сказал он. — Я знаю. Они помолчали. Печка потрескивала. За окном снова пошёл снег. — Джекс, — позвала она. — М? — Ты мне нравишься как партнёр. Не как мужчина. Как человек, с которым я могу выиграть золото. Не подведи меня. Он посмотрел на неё долго, пристально. — Не подведу, — сказал он. — Обещаю. Она встала, потянулась. Колено хрустнуло, но она почти не обратила внимания. — Спокойной ночи, Джекс. — Спокойной ночи, Помни. Она ушла в свою комнату. Джекс остался у печки, глядя на огонь. Он чувствовал странную лёгкость — как будто снял тяжёлый рюкзак, который нёс годами. Она не просила его меняться. Она просто была рядом. И этого оказалось достаточно.