"Кривое" звено

— Ты опять не успеваешь, мы уже двадцать раз повторяем одно и то же. Джин делает шаг назад, тяжело дышит. Ещё шаг — ноги трясутся от усталости, нервы сдают. Ещё шаг — жмурит глаза. Ещё — нащупывает рукой ручку двери, открывает, резко разворачивается и выходит. Нет, он не хлопает дверью. Он оставляет её открытой. Это не первый раз. И самое ужасное — не последний. Техён заговорил первым, он всегда говорит. Его слова бьют, режут прямо по сердцу. Нет, не как нож — как острое лезвие бритвы. Резкая боль и очередная попытка сбежать. Чимин опускает глаза, молчит. Хоби отворачивается и закидывает голову назад, вздыхает — от безысходности и бессилия. Юнги бьёт носком кроссовка стену, выплёскивая очередное ругательство. В глазах Намджуна — жалость, которую он пытается замаскировать поддержкой. Ужасно. Ужасно стыдно это видеть. А Чонгук… Чонгук просто смотрит на него и молчит. Его взгляд пустой и холодный, и это ранит ещё больше. Джин больше не хочет видеть это. Они настолько близкие и настолько далёкие одновременно. Он жутко устал — и морально, и физически. Устал пытаться соответствовать на протяжении стольких лет. Его жизнь превратилась в погоню. Он лишний. Без него им будет легче — он уверен. Почему он не ушёл ещё тогда, в самом начале? Этот вопрос мучает его чуть ли не каждый день. Почему его не выгнали? У него всё получается хуже всех. Хореография, вокал — ничего выдающегося. Он всегда сзади, как дополнение. В каждой песне — пара строчек, как подачка. Может, все и хотят избавиться от него, но уже поздно. Их семь — и должно быть семь. Наверное, единственный выход из группы — это физическая смерть. По-другому уже никак. И не важно, что он самое слабое звено. Он всё же звено. Без него нельзя. Его вплели — пусть криво и косо, но если убрать, всё остальное развалится… Джин идёт по коридору быстрым шагом. Возможно, он бы и бежал, но сил нет. Он настолько устал, что хотелось просто упасть на пол и ползти — подальше от этого места, от тех шести, что были ему дороже всего на свете. Но он для них — нет. Сейчас он искренне так считал. Слёзы жгли глаза, выжигали очередную рану в сердце. И так каждый раз. Сколько он ещё выдержит? Опять психолог. Таблетки. И так по кругу. Джин боялся сорваться. Держался из последних сил — истощённых, словно оголённые провода. Одна искра — и всё. Конец. Он держался ради них. Оправдывал. Жалел. Жалел их, но не себя. С годами он всё больше видел в их глазах снисхождение. Если раньше они нуждались в нём как в хёне, то сейчас — больше нет. Все выросли… Джину было больно. И он не мог показать весь масштаб этой боли никому. Он просто шутил, маскировал ту яму внутри себя, которая с годами становилась всё глубже. Как уйти навсегда, чтобы не навредить остальным? Этот вопрос тоже мучил его. Ответа не было. Поэтому он переступал через гордость и возвращался. Делал вид, что ничего не произошло. И остальные делали вид. И снова — кровь, пот и нервы. Остальные важнее. Он… он просто слабое, кривое звено. Может, руку или ногу сломать? Без него справятся. Но это всего лишь на время. Навсегда его не отпустят. Не потому что не хотят — потому что нельзя. Но идея хорошая. Нога — отличный вариант. Можно запереться дома на пару месяцев. И тогда никаких репетиций, концертов и этих взглядов. Джин сам не заметил, как доехал до дома. Очнулся уже на парковке. Вытер слёзы и, захлопнув дверь машины, поднялся на лифте к себе в квартиру. Завтра ему придётся вернуться. Выхода нет. Он должен снова засунуть свою гордость, осознать никчёмность и делать то, что от него требуется. И надеяться, что это скоро закончится. Не будет же он плясать до сорока лет… хотя от него и это могут потребовать. Сокджин разделся и зашёл в душ. Включил воду и сел на холодную плитку. Тёплые струи текли по его щекам, смывая слёзы — очередная маскировка. Даже сейчас, наедине с самим собой, он не мог расслабиться. Непозволительная роскошь. Если расслабится сейчас — завтра совершит ошибку и покажет слабость. А он не имел на это права уже много лет. Слишком много. Как жить по-другому, он просто не знал. И не помнил. Сколько он так просидел, Джин не понял — потерял счёт времени. Возможно, он бы сидел так всю ночь, но в дверь раздался звонок. Сначала один, потом ещё и ещё. Кто-то звонил не переставая. Желания открывать не было абсолютно. Джину было плевать, кто там. Потом появилась мысль: вдруг что-то случилось — пожар, утечка газа… Хотя, может, это выход для него? Сгореть. Задохнуться. Или утонуть в душе — как будто это возможно. Он заставил себя встать, натянул штаны на мокрое тело и поплёлся к двери. Звонки продолжались. Подойдя к экрану, Сокджин увидел Тэхёна. В груди снова заныло. Только не он. Пришёл добить? Не хватило репетиции? — Сокджин, я знаю, ты дома, — заговорил Тэ, глядя в экран. — Твоя машина внизу. Открой. Джин молчал. Смотрел в экран — больно и пусто. Слёзы текли по щекам, не спрашивая разрешения. Он не хотел, чтобы его видели таким — сломленным, разбитым, жалким. — Джин-хён, открой, пожалуйста, — Тэхён уже не звонил, он тарабанил в дверь. — Я не уйду, слышишь? Буду стоять здесь всю ночь и весь день. Открой. Мне нужно с тобой поговорить. Джин опёрся головой о стену и закрыл глаза. Неужели он действительно будет стоять всю ночь? Раздражающие трели снова заполнили пустую квартиру. Джин стоял, не двигаясь. С волос капала вода. Он всё ещё был мокрым. Наверное, стоило взять полотенце. Но он не мог пошевелиться. Наверное, лучше открыть, пока он не перебудил весь комплекс… Джин молча нажал кнопку и глубоко вдохнул. Он даст ему сказать всё, что тот хочет, а потом отправит домой. Через несколько минут Тэ стоял на пороге. — Я могу войти? Джин молча отошёл в сторону. Он даже не посмотрел на него — не хватало смелости. — Джин-хён, прости меня, — Тэ буквально выдохнул это ему в лицо. — Я… я идиот. Я не хотел этого говорить. Правда. Джин опустил голову. — Не надо. Ты прав. Я тяну всех вниз. И если бы можно было вернуться к самому началу, я бы ушёл и… Тэхён не дал ему договорить — ринулся вперёд и обхватил лицо Джина руками. — Нет. Ты что вообще такое говоришь? Джин, нет. Как ты мог так подумать? Ты… без тебя бы ничего этого не было. Мы — группа. Ты тот, кто нас соединяет. Сокджин наконец осмелился посмотреть на него. Глаза Тэхёна блестели — он вот-вот заплачет. В них был страх. И боль. Но почему? Это ведь Джину больно… Он попытался высвободиться, но Тэ не отпускал. — Хватит, — тихо сказал Джин. — Отпусти меня, Тэхён. Ты приехал, чтобы меня успокоить, ведь так? Сказать, что на самом деле ты так не думаешь. Он горько усмехнулся. — Но мы оба знаем, что это ложь. Это ведь не в первый раз. И не в последний. Всё снова повторится и повторяется. Одного не понимаю — почему ты здесь сейчас? Мог дождаться завтра. Я бы вернулся, и мы бы сделали вид, что ничего не произошло… — Нет, — резко перебил его Тэхён. — Я устал ждать завтра. Он говорил быстро, словно боялся, что если остановится, то больше не сможет продолжать. — Устал видеть, как ты притворяешься. А потом часами сидишь у психолога, открываешься ему, а не нам… — он запнулся и тише добавил: — мне. Тэхён сжал его лицо чуть сильнее. — Я так хотел, ждал, что однажды ты не уйдёшь. Что скажешь всё, что думаешь. Но ты каждый раз сбегаешь. Прячешься. Почему, Джин? Он выдохнул, почти сорвался. — Накричи на меня. Скажи, что я придурок, идиот — да всё что угодно. Только не молчи. Не наказывай меня этим. Сокджин смотрел на него в упор. Он не ожидал услышать это. Всё что угодно — злость, упрёки, холод, но не это. Он ведь наказывал себя. Не их. Не Тэхёна — тем более. — Тэ… я… — Джин запнулся. Тэхён по-прежнему держал его лицо, и, похоже, не собирался отпускать. Сокджин стоял в одних штанах, ещё мокрый после душа. Тело начало мелко дрожать, но холодно ему не было. Причина была совсем в другом. — Я никогда не хотел никого наказывать, — наконец выдохнул он. — Наоборот. Я всегда хотел избежать конфликтов. Поэтому и уходил. Чтобы не накалять. Чтобы не сказать лишнего. — Ты уходил — и все уходили, — резко ответил Тэхён. — А я оставался. Сидел часами и ненавидел себя за то, что говорил тебе. Я злился. На тебя. На себя. На весь мир. Он качнул головой. — Джин, эти танцы, это всё… это ерунда. Это не важно. Понимаешь? — Нет, — честно ответил Джин. — Не понимаю. Чем больше Тэхён говорил, тем меньше Сокджин понимал, куда всё это идёт. Тэхён был слишком близко. Его горячее дыхание коснулось лица Джина, обожгло и без того пылающие щёки. Слава богу, в коридоре было темно — свет горел только в ванной, из которой старший вышел совсем недавно. Полумрак скрывал и дрожь, и растерянность, и то, как быстро и неровно Джин начал дышать. Он замер, совершенно не понимая, что происходит. Дрожь усилилась, но холод тут был ни при чём. Тэхён медленно наклонился ближе. Его губы были приоткрыты — слишком близко, чтобы не заметить, слишком близко, чтобы отступить. Поцелуй оказался неожиданным. Не резким, не напористым — осторожным, почти вопросительным. Сначала — едва ощутимое касание, словно Тэхён давал Джину возможность отстраниться. Но Джин не отстранился. Он застыл, задержав дыхание, и этого оказалось достаточно. Тэхён чуть коснулся его языком — легко, не настаивая. И только когда не встретил сопротивления, прижался ближе, увереннее, глубже. В этом поцелуе не было спешки, но было слишком много накопленного — желания, страха, сдерживаемых слов. Ладони Тэхёна всё ещё держали его лицо, но теперь они медленно соскользнули ниже — к шее, к плечам, к талии. Тепло его рук было почти ошеломляющим. Один шаг вперёд — и Джина прижали к стене. Сейчас он уже не сбежит. Да и куда бежать? Это его дом. Медленно, будто не до конца осознавая, что делает, Сокджин поднял руки и положил их на плечи Тэхёна, сжав ткань его футболки. Он не понимал, почему не останавливает его. Почему позволяет. Почему отвечает. Но он отвечал. Сначала неуверенно, осторожно, словно учился заново — чувствовать, принимать, позволять. Потом смелее. Он потянулся навстречу, и вот уже их языки переплелись, медленно, исследуя, привыкая друг к другу. Это было слишком откровенно. Слишком по-новому. Джин закрыл глаза. В голове всё плыло, словно в него залпом влили полную бутылку соджу. Реальность смазывалась, оставляя только тепло, дыхание, чужие руки на его теле. Руки Тэхёна скользили по его голой спине — бережно, почти благоговейно, будто он обнимал его впервые. Хотя так оно и было. По-настоящему — впервые. Когда Тэхён наконец прервал поцелуй и чуть отстранился, у Джина подкосились ноги. Он едва устоял, но Ви тут же прижал его сильнее, не позволяя отступить. — Теперь ты понимаешь? — прошептал он, касаясь своим лбом лба Джина. Понимал ли Джин? Нет. Он не мог сейчас логически мыслить. Они только что поцеловались — и это был не дружеский жест, не ошибка, не порыв. Это был настоящий поцелуй. Полный желания, напряжения и осознания. И он был взаимным. Если бы Джин не хотел — он бы оттолкнул. Но он этого не сделал. — Джин… я так давно хотел это сделать, — голос Тэхёна дрогнул. — Я боялся, что ты прогонишь меня, но ты ведь этого не сделаешь, правда? Джин прижал его к себе. — Нам нужно выпить и поговорить, — выдохнул он. — И разговор будет длинным. Но ты прав… я расскажу тебе всё, а ты, мне. Тэхён всхлипнул ему в шею и кивнул. Возможно, Джин и правда неотъемлемое звено их цепи. Но не кривое. А самое важное. То, без которого ничего бы никогда не скрепилось.