ARE YOU SURE

Они нашли этот ресторан случайно — маленький, уютный, с деревянными столами и приглушённым светом, спрятанный в одном из переулков. За окном уже давно стемнело, в камине потрескивали дрова, и воздух пах травами и горячим маслом. — Здесь уютно, — сказал Чимин, садясь за столик у окна. Снаружи, сквозь запотевшее стекло, виднелись огни города и тёмные силуэты гор. — Уютно, — согласился Чонгук, садясь напротив, но его взгляд почему-то был прикован не к интерьеру. Чимин взял меню, пробежался глазами по строчкам. — Паста с морепродуктами… Или ризотто… — задумчиво протянул он. — Бери пасту, — сказал Чонгук, даже не глядя в меню. — Ты любишь морепродукты. А я возьму стейк. Чимин приподнял бровь: — Ты всегда берёшь стейк. — Потому что ты потом всё равно половину съедаешь, — усмехнулся Чонгук. — Я не съедаю. — Чим, ты воруешь еду из моей тарелки с тех пор, как нам было по десять. Чимин хотел возразить, но не нашёл аргументов. Потому что это была правда.Они заказали. Ждали недолго — официант принёс тарелки быстро, расставил их. Паста пахла чесноком и базиликом, стейк — дымком и розмарином.Чимин потянулся к вилке, но Чонгук его опередил. — Дай сюда, — сказал он, забирая тарелку с мясом к себе. — Ты чего делаешь? — Нарезать хочу. А то ты опять будешь мучиться с ножом, и я буду слушать твои вздохи. Чимин закатил глаза, но ничего не сказал. Просто смотрел, как Чонгук — уверенно, нарезает стейк на ровные, аккуратные кусочки. Движения были точными, спокойными, без лишней суеты. — На, — Чонгук вернул тарелку. — И не говори потом, что я о тебе не забочусь. Чимин усмехнулся. — Как паста? — спросил он. — Очень,вкусно — Чимин кивнул, вытирая губы салфеткой. — Хочешь попробовать? — Давай. Чимин накрутил на вилку немного пасты и протянул Чонгуку. Тот взял — не руками, а ртом, прямо с вилки, глядя Чимину в глаза.Чимин опустил взгляд, чувствуя, как щёки начинают теплеть. — Вкусно, — сказал Чонгук, облизывая губы. — Но мое мясо лучше. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Чонгук взял вилку, наколол кусочек стейка и протянул его Чимину. — Открой рот, — сказал он. Чимин замер.Он слышал эту фразу от Чонгука много раз. В шутку, в заботу, в моменты, когда они делили еду на двоих. Но сегодня она прозвучала иначе.Потому что сегодня он смотрел на губы Чонгука. На то, как он облизнул их . На то, как блестят в тусклом свете. — Чим? — Чонгук ждал, вилка замерла в воздухе. Чимин медленно открыл рот. Чонгук аккуратно положил кусочек на язык, касаясь вилкой его нижней губы. — Вкусно? — спросил Чонгук. — Да, — выдохнул Чимин. Чонгук улыбнулся и снова потянулся к тарелке.Они ели дальше. Перекидывались шутками. Смеялись над чем-то. Но Чимин чувствовал, что внутри что-то меняется. Каждое движение Чонгука — то, как он нарезает мясо, как смотрит, как улыбается, — отзывалось где-то в груди. А потом Чонгук снова протянул ему вилку. — Попробуй этот, — сказал он. — С кровью. Ты не любишь с кровью, но этот, кажется, нежный. Чимин послушно открыл рот. — Хорошо. — Я же говорю, — Чонгук довольно кивнул и вернулся к еде. Чимин смотрел на него. На то, как его кадык двигается, когда он глотает. На то, как он проводит пальцем по губе, стирая крошку.И вдруг, без всякой причины, Чимин подумал: Я хочу видеть это каждый день.    Мысль пришла неожиданно. Непрошено. Но она была такой ясной, такой чистой, что отрицать её не было сил. Я хочу, чтобы он кормил меня. Чтобы резал для меня мясо. Чтобы смотрел на меня так, как сейчас. Чтобы мы сидели в разных ресторанах, в разных городах, в разных странах — и он всегда был рядом. Чимин опустил взгляд в тарелку, чувствуя, как горло сжимается от внезапной, острой нежности.Они доели. Чонгук отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула. — Наелся? — спросил он. — Да, — кивнул Чимин. — Спасибо. — За что? — За… — Чимин запнулся. — За ужин. Чонгук усмехнулся, но ничего не сказал. Просто смотрел на него так тепло, мягко. — У тебя соус, — вдруг сказал он. — Где? — Чимин потянулся к салфетке, но Чонгук его опередил. Его рука метнулась быстрее. Большой палец коснулся уголка губ Чимина. Медленно провёл по нижней губе, стирая остатки соуса. Не спеша. Нежно.Чимин замер и его дыхание остановилось.Он чувствовал его палец. Чувствовал тепло, давление, текстуру кожи. Чувствовал, как сердце пропускает удар за ударом.Чонгук не убирал руку. Секунда. Другая.Он смотрел на губы Чимина. На то, как они приоткрылись от неожиданности. На то, как блестят в тусклом свете ресторана. — Готово, — сказал он наконец, убирая руку. Голос был низким, чуть хриплым. Чимин сглотнул. В горле пересохло. Внутри всё горело. — Спасибо, — выдохнул он. Чонгук улыбнулся. — Всегда пожалуйста.   Они сидели друг напротив друга. Между ними был стол, остатки еды, две пустые бутылки воды. Но Чимин чувствовал только его. Только это тепло. Только этот взгляд.И в этот момент, в этом маленьком ресторане в горах, под приглушённым светом свечей и треск камина, Чимин понял.Он понял, что хочет этого. Всегда. Не только сегодня, не только в Швейцарии, не только в этой поездке.Он хочет, чтобы Чонгук смотрел на него так, как сейчас.Он хочет быть с ним.Чимин опустил взгляд, чувствуя, как щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, как внутри разрастается что-то огромное, тёплое, почти пугающее.Он не сказал этого вслух. Не сейчас. Может быть, не сегодня. Может быть, никогда. — Пойдём? — спросил Чонгук, вставая. — Пойдём, — ответил Чимин. Он поднялся, взял свою куртку, и они вышли в прохладную ночь. Чонгук шёл рядом, иногда касаясь его плеча, и Чимин чувствовал каждое касание, каждый шаг, каждое дыхание.Они не говорили о том, что произошло в ресторане. Улицы опустели, только редкие прохожие спешили домой, укутавшись в тёплые пальто. Фонари горели мягким, янтарным светом, отражаясь в лужах после недавнего дождя, и город казался хрустальным — застывшим во времени, как на старой почтовой открытке. — Пойдём пешком? — спросил Чонгук, засунув руки в карманы куртки. Его дыхание облачками пара таяло в холодном воздухе. — Да, — ответил Чимин. — Хочу ещё немного… погулять.   Они шли медленно, почти бесшумно, их шаги гулко отдавались на мокрой брусчатке. Горы вокруг темнели гигантскими стражами, а над головой, высоко-высоко, в чёрном бархате неба, сияли звёзды — такие яркие, каких не увидишь в городе. Чимин поднял лицо, глядя на них, и на его губах застыла лёгкая, задумчивая улыбка. — Ты знаешь, — сказал он, — я почти забыл, как выглядят настоящие звёзды. В Сеуле их не видно. Слишком много света. — Здесь другое небо, — тихо ответил Чонгук. Чимин повернул голову, встретился с ним взглядом. — Какое? — Которое не мешает видеть главное. Они снова замолчали.С каждым шагом, каждым вздохом, каждым случайным касанием плеч, когда тротуар сужался, и им приходилось идти ближе.Чимин думал о том, что произошло в ресторане. О пальце Чонгука на своей губе. О том, как тот смотрел на него — долго, пристально, будто пытался прочитать что-то, написанное под кожей. Почему я не отодвинулся? Почему позволил? Почему… хотел, чтобы он не убирал руку? Он не находил ответов. Только чувствовал — внутри, глубоко, в груди, разливалось что-то тёплое, пугающее. Что-то, что он прятал годами, зарывал под слоями "просто друзья","просто…"Но сегодня эти слои истончились. Стали прозрачными. Почти невесомыми.Чонгук шёл рядом и тоже думал. О том, как губы Чимина блестели в тусклом свете ресторана. О том, как захотелось провести пальцами по ним ещё раз — медленнее, дольше, без причины, без оправданий. — Гук, — тихо позвал Чимин. — Мм? — Спасибо. Чонгук повернулся к нему. — За что? Чимин пожал плечами, не глядя на него. — За всё. За сегодня. За то, что… ты есть.   Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невесомые одновременно. Чонгук хотел что-то сказать, но горло сжалось, и он только выдохнул — облачко пара растаяло в темноте.Они дошли до отеля. Лифт поднял их на нужный этаж в тишине, нарушаемой только мягким жужжанием. Двери открылись, и они вошли в номер, где их ждал полумрак и тепло, от которого хотелось закрыть глаза. — Я в душ, — сказал Чимин, исчезая в ванной. Чонгук остался один. Он прошёлся по комнате, потрогал шторы, посмотрел на горы за окном — но ничего не видел. Перед глазами всё ещё было лицо Чимина. Его губы. Он переоделся в пижаму — мягкие чёрные штаны и свободную белую футболку — и сел на диван, включил телевизор, просто чтобы был звук. Какой-то канал показывал старый фильм, но Чонгук не смотрел.Чимин вышел через пятнадцать минут. Волосы влажные, лицо свежее, на нём — та самая чёрная футболка Чонгука, которую он надел в первый день. В ней он выглядел особенно уютным. Особенно… — Что смотрим? — спросил он, садясь на диван. — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Включал для фона. Чимин взял пульт, пролистал каналы, остановился на каком-то шоу. — Давай это. — Давай. Они сидели на диване, между ними оставалось небольшое расстояние. Чимин поджал ноги под себя. Чонгук откинулся на спинку, положив руку на подушку.Шоу оказалось скучным — какое-то кулинарное реалити, где участники спорили о соусах и переворачивали стейки.Но ни один из них не предложил переключить. Потому что дело было не в шоу.Прошло минут десять. Чимин зевнул, прикрыв рот ладонью, и чуть подвинулся ближе — незаметно, будто случайно. Его плечо коснулось плеча Чонгука.Чонгук замер. Сердце пропустило удар.Он не отодвинулся. Не сделал вид, что не заметил. Он просто… замер. Позволил этому теплу просочиться сквозь ткань, сквозь кожу.Ещё через несколько минут Чимин снова подвинулся. Теперь их бёдра почти соприкасались. Чонгук чувствовал его тепло.И тогда, сам не зная зачем, Чонгук сделал то, что делал всегда.Он обнял Чимина.Просто — рука легла на его плечо, притянула чуть ближе, и Чимин, не сопротивляясь, прижался к его боку.Его голова оказалась на плече Чонгука, волосы щекотали шею, запах шампуня смешивался с теплом его тела. — Устал? — тихо спросил Чонгук. — Немного, — так же тихо ответил Чимин. — Но это хорошая усталость. Чонгук не ответил. Только погладил его по плечу — медленно, успокаивающе, будто убаюкивая.На экране что-то происходило — участники радовались, судьи хмурились, ведущий что-то говорил. Но они не смотрели.Чимин прикрыл глаза. Внутри было тепло. Спокойно. Так, как бывает только дома — но домом был не отель, не Швейцария, не Сеул. Домом было это плечо. Эта рука. Этот человек.Чимин открыл глаза. Поднял голову, встретился с ним взглядом. В полумраке комнаты их лица были так близко, что Чимин видел каждую ресницу, каждую родинку, каждый блик в тёмных глазах напротив.Чимин не сказав и слова снова опустил голову обратно на плечо Чонгука. Его ноги чуть сдвинулись, и их ступни случайно соприкоснулись — голые пятки, прохладная кожа. Чонгук не отдёрнул ногу. Наоборот — чуть подвинулся, позволяя этому касанию стать плотнее.Они сидели так долго. Шоу закончилось, началось другое. Закончилось и оно. А они всё сидели, прижавшись друг к другу, и никто не хотел нарушать эту идилию.Чимин думал о том, что никогда раньше не чувствовал себя настолько… в безопасности. Словно весь мир снаружи перестал существовать — со своими списками, обязательствами, ожиданиями. Осталось только это. Только они. Я хочу, чтобы так было всегда, — подумал он. И не испугался этой мысли.   Чонгук же думал о том, как тяжесть Чимина на его плече — самая правильная тяжесть в мире.Как её отсутствие несколько дней назад, когда они ещё были в Сеуле, делало воздух пустым. Как сейчас, в этом номере, в этой тишине, он наконец мог дышать полной грудью. — Чим, — позвал он тихо. — Мм? — Ты не спишь? — Нет я думаю. — О чём? Чимин помолчал. Потом ответил — так тихо, что слова почти растворились в воздухе: — О том, почему мы раньше так не делали. Чонгук сглотнул. — Как — "так"? — Просто… сидели. Чонгук не знал, что ответить. Потому что сам задавал себе этот вопрос сотни раз. Почему он ждал? Почему боялся? Почему позволял расстоянию быть больше, чем хотел? — Не знаю, — честно сказал он. — Наверное, боялся. — Чего? — Что ты скажешь нет. Чимин поднял голову. Посмотрел на . — А я боялся, что ты не обнимешь, — тихо сказал Чимин. Чонгук медленно выдохнул. — Чим… — Не надо, — Чимин покачал головой. — Не надо слов. Просто… будь здесь. Чонгук кивнул. Притянул его ближе — крепче, увереннее, без тени сомнения. Чимин уткнулся носом в его шею, чувствуя, как бьётся пульс под кожей — сильно, неровно, в унисон с его собственным сердцем.На экране телевизора мелькали кадры — смех, еда, путешествия. Но они не видели. Они были внутри своего собственного фильма — того, который никто никогда не снимет.И в этой тишине, в этом полумраке, в этом тепле двух тел, прижавшихся друг к другу, оба поняли то, что боялись признать годами.Они любили. Всегда. Просто наконец-то перестали притворяться, что это не так.Чимин закрыл глаза, чувствуя, как рука Чонгука гладит его по спине — медленно, успокаивающе, обещающе. И улыбнулся — той самой, тёплой, сокровенной улыбкой, которую никто никогда не видел. — Гук, — прошептал он. — Мм? — Завтра… давай никуда не спешить. — Хорошо, — так же тихо ответил Чонгук. — И послезавтра. — Хорошо. — И всегда. Чонгук поцеловал его в макушку — легко, почти невесомо. — Хорошо, — сказал он.   Чимин проснулся первым.Он лежал на боку, чувствуя под щекой тёплую ткань футболки Чонгука, а под ней — ровное, глубокое дыхание. Их ноги переплелись во сне, одеяло сбилось куда-то к ногам, и Чимин не помнил момента, когда это случилось — когда они перестали соблюдать дистанцию.Он медленно поднял голову, глядя на спящее лицо Чонгука. Ресницы отбрасывали тени на щёки, губы были чуть приоткрыты, волосы растрепались. Он выглядел таким молодым, таким беззащитным, таким…Чимин улыбнулся — той самой утренней, сокровенной улыбкой, которую никто не видел. Его пальцы сами потянулись вперёд, осторожно убирая прядь тёмных волос со лба Чонгука. — Гук, — прошептал он. — Просыпайся. Чимин наклонился ближе, чувствуя тепло его кожи, слыша его запах — такой родной, такой привычный, что сердце сжалось от нежности. — Чонгук, — повторил он тише, почти касаясь губами его уха. — Нам надо собираться. Чонгук нахмурился во сне, что-то пробормотал невнятное и… потянулся к Чимину. Рука обвила его талию, притягивая обратно, утыкаясь носом куда-то в район ключицы. — Ещё пять минут, — хрипло выдохнул он, даже не открывая глаз. Чимин замер. Сердце пропустило удар. — Ты… — начал он, но голос сорвался. — Ты такой тёплый, — пробормотал Чонгук, прижимаясь ближе. — Не хочу вставать. Чимин лежал, чувствуя, как тяжесть чужого тела, чужого дыхания, чужого тепла проникает в каждую клетку. — Гуки, — прошептал он. — Мы в Швейцарии. Мы не можем проспать. — Швейцария никуда не денется, — сонно отозвался Чонгук. Чимин рассмеялся — тихо, чувствуя, как вибрация смеха передаётся телу, прижатому к нему. — Денется, если мы опоздаем на поезд. Чонгук наконец открыл один глаз. — Доброе утро, — сказал Чонгук, и его голос был низким, хриплым, слишком интимным для этого раннего часа. — Доброе, — ответил Чимин, чувствуя, как щёки начинают гореть. Они смотрели друг на друга с расстояния в несколько сантиметров. Дыхание смешивалось. Между ними не было ничего — ни сомнений, ни страха.Чонгук медленно, очень медленно, провёл большим пальцем по скуле Чимина, убирая невидимую соринку. Или просто касаясь. Потому что мог. — Ты сегодня особенно красивый, — сказал он. Чимин фыркнул, пытаясь скрыть смущение. — Я всегда красивый. — Знаю, — серьёзно кивнул Чонгук. — Просто сегодня ты другой. Чимин не нашёлся, что ответить. Вместо этого он легонько толкнул Чонгука в плечо. — Вставай, соня. Кофе. Завтрак. Поезд. Чонгук вздохнул с видом мученика, но послушно поднялся. Потянулся, закинув руки за голову, обнажая полоску живота, и Чимин отвел взгляд — слишком быстро.Чонгук заметил. И улыбнулся.Завтрак они готовили вместе. Чимин возился с кофе — он всегда относился к этому процессу с ритуальной серьёзностью, отмеряя зёрна ложкой, следя за температурой воды. Чонгук стоял у плиты, сооружая сэндвич — два куска хлеба, сыр, ветчина, яйцо, всё это шипело на сковороде, источая умопомрачительный аромат.Чимин делал вид, что не смотрит. Он помешивал кофе, проверял степень помола, поправлял полотенце на столешнице — лишь бы не пялиться на то, как ловко Чонгук переворачивает сэндвич, как его пальцы — сильные, уверенные — управляются с лопаткой.Но краем глаза он всё равно смотрел. — Готово, — объявил Чонгук, выкладывая сэндвич на тарелку. — Самый лучший завтрак в Швейцарии. Чимин подошёл, взял свою чашку с кофе и сел напротив. — Выглядит неплохо, — равнодушно сказал он. Чонгук разрезал сэндвич пополам, и сыр потянулся золотистой нитью. Он подцепил половинку вилкой и отправил в рот, прикрыв глаза от удовольствия.Чимин сглотнул. И не потому, что был голоден.Он смотрел, как Чонгук жуёт, как его кадык двигается, когда он глотает, как он облизывает губы, оставляя на них блеск масла. Чонгук открыл глаза, заметил его взгляд. — Хочешь? — спросил он, кивнув на вторую половинку. — Нет, — быстро ответил Чимин, отворачиваясь к кофе. — Я сам. — Ты не умеешь готовить, — напомнил Чонгук. — Я умею. — Ты сжёг омлет в прошлый раз. — Это было в прошлой жизни. Чонгук усмехнулся, но ничего не сказал. Просто продолжил есть, иногда поглядывая на Чимина, который делал вид, что его кофе — самое интересное в мире.Чимин боролся с собой. Сэндвич пах невероятно. Он смотрел в тарелку Чонгука, на вторую половинку, которая лежала нетронутой, и внутри всё сжималось от желания.Но Чонгук, конечно, заметил. — Чим, — позвал он. — Мм? — Возьми. — Я сказал — не хочу. — Ты хочешь. Я же вижу.   Чимин поднял взгляд. — Возьми, — повторил он мягко. — Я же вижу, как ты слюной исходишь. — Я не исхожу слюной, — возмутился Чимин, но его щёки предательски покраснели. — Возьми, Чим.   Чонгук подвинул тарелку ближе, и Чимин сдался. Он взял половинку, откусил, и его глаза расширились. — Чёрт… — выдохнул он с полным ртом. — Это вкусно. — Я знаю, — улыбнулся Чонгук, наблюдая, как Чимин ест — быстро, жадно, с таким наслаждением, будто это был самый лучший сэндвич в его жизни.    И Чонгук смотрел. Не на сэндвич. На него. На то, как Чимин жуёт, как облизывает пальцы, как довольно прикрывает глаза. И чувствовал, что счастливее его нет никого на свете. Сборы, как всегда, превратились в цирк. — Ты взял зарядку? — спросил Чимин, стоя посреди комнаты в панике. — Да. — Паспорт? — Да, мамочка. — Не называй меня мамочкой. — Хорошо, мамочка. Чимин закатил глаза, но не удержался от улыбки.Чонгук носился по номеру, пытаясь запихнуть в рюкзак всё, что видел. — Это не влезет, — спокойно заметил Чимин, наблюдая, как Чонгук сражается с молнией. — Влезет. — Не влезет. — Влезет, я знаю. Чимин подошёл, вытащил половину вещей, сложил их аккуратно и застегнул рюкзак с одного движения. — Вот, — сказал он. Чонгук посмотрел на него с восхищением и ужасом одновременно. — Ты пугаешь меня. — Я пугаю тебя своей компетентностью? — Ты пугаешь меня тем, что ты всегда прав. Чимин улыбнулся. — Привыкай.   Поезд мягко покачивался, унося их всё дальше в горы. За окном проплывали зелёные долины, крошечные деревушки с церквями, пасущиеся коровы с колокольчиками, и всё это было настолько красивым, что казалось ненастоящим. Они сидели друг на против друга.. Чимин занял место у окна — Чонгук настоял, хотя сам любил смотреть на пейзажи. Но сегодня ему было важнее смотреть на Чимина.Чонгук достал телефон. Включил камеру. — Друзья, — начал он, — мы в поезде. Швейцария. Горы. Красота. А вот и главная достопримечательность.Он навёл камеру на Чимина. — Пак Чимин. В естественной среде обитания. Чимин даже не повернул головы. — Отстань. — Ни за что, — весело ответил Чонгук, приближая камеру. Он снимал его профиль — линию скулы, изгиб шеи, тень от ресниц. Потом перевёл камеру на губы — чуть приоткрытые, блестящие от бальзама. Задержался дольше, чем нужно. — Ты чего снимаешь? — спросил Чимин, чувствуя его взгляд. — Тебя. — Я вижу. Но зачем? — Для истории, — легко ответил Чонгук. — Для потомков. — Каких потомков? — Не знаю. Для наших. Чимин медленно повернул голову. Их взгляды встретились. — Наших? — переспросил он тихо. Чонгук понял, что сказал. Но не отступил. — Наших, — повторил он твёрже. — У нас будут общие потомки. В смысле… — он замялся, пытаясь выкрутиться. — В смысле, наши дети будут смотреть это и знать, какие мы были крутые. Чимин усмехнулся. — У нас будут общие дети? — Ну… — Чонгук покраснел. — Это была метафора. — Понятно. Они посмотрели друг на друга. . — Ладно, — Чимин отвернулся к окну, пряча улыбку. — Снимай дальше. Чонгук снимал.Он снимал, как Чимин смотрит на горы, как его лицо становится мягче, когда он видит что-то красивое.Как он улыбается. — Знаешь, — сказал Чимин, не глядя на него, — здесь всё выглядит как в фильме. Такие пейзажи… они будто специально созданы, чтобы в них влюбляться. Чонгук опустил телефон. — В кого? — спросил он тихо. Чимин повернулся. Его глаза — тёмные, глубокие, с отражением гор — смотрели прямо на Чонгука. — В жизнь, — ответил он. — В красоту. В этот момент. — Только в это? Чимин не ответил. Но его взгляд — этот долгий, тёплый, почти разрешающий взгляд — сказал всё.Чонгук поднял телефон снова. Но теперь он не снимал — он просто держал его, глядя на Чимина поверх экрана. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он. — Что? — Всё, — просто ответил Чонгук. — Я вижу всё, что хочу видеть.     Чимин медленно выдохнул. Внутри разливалось что-то огромное.Он хотел что-то сказать — что-то важное, то, что накопилось, но в этот момент слова казались лишними.Потому что Чонгук смотрел на него так, что не нужно было ничего говорить.Чимин начал рассказывать о чём-то — о завтрашних планах, о том, что они увидят. Его голос был спокойным, ровным, но Чонгук не слушал слова.Он смотрел.На то, как двигаются его губы, когда он говорит. На то, как блестят глаза. На то, как он жестикулирует, как улыбается, как смеётся над собственными шутками.И Чонгук чувствовал, как внутри, в груди становится так тепло ,так спокойно ,что каждую частичку его души заполняет Чимин..   — Я люблю тебя, — подумал он. — Я люблю тебя так давно, что уже не помню, когда это началось.   Чимин, почувствовав этот взгляд, запнулся на полуслове. — Ты чего? — спросил он. — Ничего, — улыбнулся Чонгук. — Продолжай. — Я уже закончил.     Они сидели напротив друг друга, поезд нёс их через горы, а между ними, , происходило что-то, что уже нельзя было назвать дружбой.