Мост судьбы.

Проснулась я от мягкого, почти невесомого поцелуя в плечо. Но меня будто током ударило. Я подскочила, откатилась к краю кровати, резко вставная на ноги. Сердце забарабанило где-то в горле. Вчерашний страх вернулся одной липкой волной, оседая на коже холодным потом. На меня смотрел мужчина. Теперь, при дневном свете, я могла его рассмотреть. Чёрные глаза, цвета самого тёмного шоколада, без единого проблеска тепла. Пухлые губы с хитрой, самодовольной улыбкой. Высокие скулы, тонкий нос, волосы цвета вороньего крыла. Широкие плечи, рельефный живот то, что не скрывало одеяло. Красивый. Как дьявол на картинах старых мастеров. Но это не делает его менее опасным. — Ты чего испугалась? — спросил он, разглядывая меня с жадностью, от которой по коже побежали мурашки. Только тут я поняла, почему он так смотрит, я стою перед ним почти голая. Щёки вспыхнули. Я быстро прикрылась руками, грудь, пах, все, что успела, но он уже всё видел. — Не закрывайся, — усмехнулся он, откидываясь на подушку. — Всё равно всё уже видел. И не только видел. Я почувствовала, как к лицу приливает кровь от стыда, от злости, от бессилия. Организм тоже напомнил о себе при малейшем движении ногами я ощутила жжение на внутренних сторонах бёдер, а внизу живота и во влагалище тянула тупая, ноющая боль. Я попыталась стоять ровно, сделать вид, что ничего не чувствую но, кажется, на моём лице отразилось всё. Опустила взгляд и заметила то, от чего внутри всё оборвалось. На внутренней стороне бедра, там, где он сжимал меня пальцами, расплывались синяки четыре тёмных пятна, будто печать. Я быстро дернула с кровати одеяло, прикрывая себя. Он ничего не сказал. Только улыбнулся краем губ. — Присядь на кровать, — сказал он, и в голосе вдруг проскользнуло что-то похожее на заботу. Или на имитацию заботы. — Не надо храбриться. Я знаю, что тебе больно, это написано у тебя на лице. Он подмигнул и встал с кровати. Я зажмурилась он был полностью обнажён. Сквозь сомкнутые веки услышала тихий, приглушённый смех. — Зачем? Ты и так всё видела. Я не ответила. Села на край кровати, кутаясь в одеяло как в спасательный круг. Саске ушёл в ванную, и я наконец выдохнула. Огляделась. На кресле у окна лежали мои вещи джинсы, футболка, куртка. Я прекрасно помнила, что оставила их в ванной. Значит, он перенёс их сюда, пока я спала. Быстро, насколько позволяла боль, я натянула одежду, затем обернулась одеялом поверх как броней. Села обратно на кровать, сжавшись в комок. Минут через двадцать Саске вышел из ванной уже в шортах и серой майке, с полотенцем на плече. Домашний, расслабленный. Как будто мы прожили вместе год. — Иди в душ, там полотенце в шкафчиках, — сказал он, вытирая волосы. — Ты будешь кофе или чай? Почему он ведёт себя так, будто ничего не случилось? Будто мы… любовники, которые провели ночь вместе? Он что, серьёзно считает, что похищение, угрозы и… это… можно зачеркнуть чашкой кофе? Голос у него был приятный. Как мёд. Это почему-то пугало сильнее, чем если бы он кричал. — Кофе, спасибо, — ответила я, не поднимая глаз. Я попыталась встать и согнулась пополам. Боль внизу живота оказалась острее, чем я думала. Он мгновенно оказался рядом, взял под локоть. — Тебе помочь? — Принять душ? Нет. Справлюсь сама. "Не прикасайся ко мне. Я не хочу твоей помощи. Я хочу уйти и забыть, что ты существуешь." Но вслух я этого не сказала. Потому что боялась. Потому что он всё ещё был сильнее. Потому что я понятия не имела, на что он способен, если разозлится. Я хромая, добралась до ванной. Заперлась хотя знала, что замок здесь условность. Включила воду похолоднее обожала купаться в такой воде, она хоть немного успокаивала. Стояла под струями, глядя, как розовая вода стекает по кафелю. Чья это кровь? Моя. Моя и ничья больше. Я тёрла кожу мочалкой, будто хотела стереть с себя следы его пальцев, его губ, его дыхания. Но они были слишком глубоко. А синяки на бедре те самые, от его пальцев только темнели под горячей водой, будто наливались чернилами. Я провела по ним ладонью и тут же отдёрнула руку кожа была горячей и чужой. Когда вышла из ванной уже одетая, насколько могла аккуратно, его в комнате не было. Я доковыляла до кровати и села, тяжело дыша. Внутри всё болело, но голова работала странно ясно. "Мне нужно уйти. Живой. И забыть это как страшный сон." Через минуту он вернулся с подносом в руках. Две чашки кофе, круассаны, сахарница, ложечки. Поставил на столик у окна, придвинул его ближе к кровати. — Я не знаю, сколько ты кладёшь сахара, — сказал он, садясь напротив. — Поэтому принёс отдельно. Сколько? — Две ложки. Он положил, размешал, протянул мне чашку вместе с круассаном. Я взяла. Руки не дрожали только внутри всё тряслось. — Спасибо, — сказала я, откусывая. Кофе обжёг язык, но это было почти приятно хоть какое-то реальное ощущение. Несколько секунд мы молчали. Я чувствовала его изучающий и спокойный взгляд на своём лице. Как у хирурга перед разрезом. — Я могу у... Вас... спросить? — начала я, не поднимая глаз. — Почему ты ко мне обращаешься на «вы»? — перебил он, усмехнувшись. — Я не старый. Всего лишь на шесть лет старше. Давай на «ты». Меня зовут Саске. — Я знаю. Хорошо. Саске. Теперь это имя будет звучать у меня в голове каждый раз, когда я буду закрывать глаза. — Какой вопрос? О доме? — Да. — Сегодня я тебя отпущу, — сказал он, отпивая кофе. — Как только привезут телефон. — Мне не нужен новый телефон, — ответила я. — Мне нужен мой. Старый. Но ты его выбросил. — Я помню. — Он поставил чашку. — Но старого уже не вернуть. А новый тебе нужен. Ты на него всё лето работала, ты сама вчера сказала. Я не козёл. Я подняла голову и посмотрела на него с таким видом, что он должен был понять "Ты серьёзно?" — Не смотри так, — сказал он, и в его голосе вдруг проскользнула тень... обиды? — Я ценю, когда люди сами добиваются чего-то. Покупают себе вещи, а не тянут из родителей последнее. Он что, пытается казаться хорошим? После всего, что сделал? Я промолчала. Кофе горчил на языке, но я пила, потому что больше нечем было занять руки. — Ещё у меня есть просьба, — сказала я после паузы. — Да ну? Какая? — он приподнял бровь, и в глазах зажглось любопытство. — Можно позвонить с твоего телефона маме? Он секунду подумал, потом кивнул и протянул мне свой аппарат чёрный, тяжёлый, без чехла. Я быстро набрала мамин номер. Она взяла трубку после первого гудка. — Алло? — голос был тревожный, на грани паники. — Мама, это я. — Сакура! Господи, доча! — у неё сорвалось дыхание. — Где ты? Я всю ночь не спала. Ты не позвонила, не написала. Я обзвонила всех твоих знакомых, никто ничего не знает. Я уже звонила в больницы, в морги... У тебя телефон недоступен, я места себе не находила! Я слушала, и внутри всё сжималось от вины. Я смотрела на Саске, он сидел на кровати, скрестив ноги, и внимательно слушал. В его глазах не было ни капли раскаяния. Только любопытство. Он медленно усмехнулся, глядя мне прямо в глаза, провёл большим пальцем по своему горлу. Жест был ленивым, почти небрежным, но смысл его дошёл мгновенно. "Только попробуй сказать правду". Я почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие телефон. — Мама, мама, успокойся, — заговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я осталась в ночную смену. Карин не вышла, а этот старый козёл ты знаешь, как он ко мне относится пригрозил, что уволит. Я уснула в комнате отдыха. А телефон... телефон разбился. Буйный посетитель выбил его из рук, он упал с балкона второго этажа. — Сакура, доча, ты не пострадала? — в голосе мамы звучала такая боль, что у меня защипало в глазах. — Нет, мам, всё хорошо. Правда. Я сейчас приеду домой. — Хорошо. — Она выдохнула, и я услышала, как она пытается успокоиться. — Я же тебе говорила, не нужна тебе эта работа. Я могу тебя обеспечить, я зарабатываю неплохо. Но нет, ты захотела самостоятельности. И вот до чего дошло. Надеюсь, он ничего тебе не сделал? — Ничего, мама. Всё хорошо. Я сказала это и почувствовала, как во рту появляется привкус лжи. Саске улыбался чеширской улыбкой, от которой мне захотелось запустить в него чашкой. Он показал мне какие-то жесты пальцами нелестные, я даже не стала вникать. Я закатила глаза и покрутила пальцем у виска, показывая, что он псих. Он хотел что-то сказать, но я прижала палец к губам, призывая его молчать. — И ещё, доча, — голос мамы стал тише, почти заговорщическим. — Скажи мне, что ты не ходишь под тем мостом больше. Пожалуйста. У меня внутри всё оборвалось. — Мам, ну я же сказала, что не хожу. А что случилось? — Вчера оттуда привезли двух парней, — прошептала она. — У одного сломана рука и лицо как фарш. А второй в реанимации. Я делала операцию два часа. Сейчас он в тяжёлом, крайне тяжёлом состоянии. Пулевое ранение. Я побледнела. Невольно повернулась к Саске. Он сидел неподвижно, склонив голову набок, и смотрел на меня в упор. В его глазах не было ни злости, ни радости просто ледяное спокойствие. — Мам, а кто они? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Не знаю, полиция не разглашает. Ты только будь осторожна, доча. Не ходи там больше. Я тебя очень прошу. — Хорошо, мам. Я скоро буду. — Подожди, — перебила она. — Помнишь, я тебе рассказывала про своего мужчину? — Помню. — Завтра будет ужин. Да, я понимаю, что говорила на понедельник, но так вышло. Приезжай домой пораньше. Целую, люблю тебя. — И я тебя. Я нажала отбой и протянула телефон Саске дрожащей рукой. — Спасибо. — Значит, выжил, — сказал он, принимая аппарат. Голос был ровным, без интонации. — Тот, с пулей. Я посмотрела на него. Он не выглядел расстроенным. Не выглядел и довольным. Просто... констатировал факт. Как будто говорил о погоде. — Моя мама сказала, что он в тяжёлом состоянии, — ответила я. — Она делала операцию. — Понял. — Он положил телефон на тумбочку. — Твоя мама кем работает? Хирургом? — Да, — я смотрела на него с подозрением. — А что? — Не бойся. Я ничего не сделаю. — Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Просто любопытно. А ты? — Что я? — Ты на кого учишься? Хотя подожди, дай угадаю, на врача. — Да. Детского хирурга. — А твой отец? Дай угадаю, тоже хирург. У меня лицо омрачилось. Я опустила взгляд. — Не угадал? — Угадал, — тихо сказала я. — У нас семья хирургов. Мой отец... царство ему небесное. Его фотографии висят во всех больницах города. Он сделал больше ста тысяч операций, брался даже за то, за что никто не брался. Я замолчала. В горле встал ком. — Что с ним случилось? — спросил Саске. Он сидел на кровати, подогнув ноги, в позе лотоса. Спрашивал спокойно, без напора. Но я чувствовала, что ему действительно интересно. Я отвернулась к окну. За ним шёл мелкий, осенний дождь. "Зачем я ему это рассказываю? "— мелькнуло в голове. — "Он последний человек, которому стоит знать о моей семье. Но слова уже лились сами, и я не могла их остановить как будто этот разговор был единственным, что отделяло меня от истерики. Или, может, я просто хотела напомнить себе, что я человек. Что у меня есть прошлое, семья, жизнь до него. Что я не просто тело на его простынях." — Если это личное, не отвечай, — сказал он. — Не хочешь, не рассказывай. — Нет, всё в порядке, — я вздохнула, собираясь с мыслями. — Пять лет назад отца вызвали на работу, приехал сложный пациент. Через два часа позвонила мама. Она плакала. Сказала, что отец умер у неё на операционном столе. Она не смогла его спасти. Ранения были несовместимы с жизнью. — Он попал в аварию? Или... — Да. Ехал на большой скорости, не справился с управлением, слетел в кювет. Но это бред, — я почувствовала, как внутри закипает старая, выжженная злость. — Мой отец был отличным водителем. Королём дороги. Никогда ни погода, ни обстоятельства ему не мешали. Когда началось расследование, его быстро замяли. Мама пыталась выяснить правду ничего не добилась. Спихнули на несчастный случай. Я замолчала на секунду. Вспомнила те письма. — А потом нам начали приходить угрозы. Несколько раз. Письма. Что в них было не знаю, мама не показывала. Она обращалась в полицию, но всё было бесполезно. Потом письма резко прекратились. По щеке скатилась слеза. Я быстро смахнула её, делая вид, что просто поправила волосы. — Прошло пять лет, — сказала я, глядя в окно. — Мама скорбела. А полгода назад к ней попал пациент. Она сказала, что он обходительный, красивый, умный. В общем, описала его как бога. Он пригласил её на свидание. Она отказалась, посоветовалась со мной. Я сама её подтолкнула. Нечего носить венец безбрачия в тридцать восемь лет. Повернулась к Саске. Он смотрел на меня странно, как будто что-то вычислял. — Ты думаешь, что она предала память отца? — спросил он. — Нет, — твёрдо ответила я. — Мама заслужила счастье. Я хотела сменить тему. Не хотела, чтобы он копался в моей семье, в моей боли. — А ты? — спросила я. — Что у тебя? Родители? Кем работают? Саске скривился. Прямо как от зубной боли. — Прости, если это слишком личное... — начала я, но он перебил. — Ничего. — Он откинулся на спинку кровати. — Отец директор крупной компании. Старший брат его заместитель. Я менеджер. А мать... она бросила нас, когда мне было пятнадцать. Уехала с молодым любовником куда-то на моря. Я её знать не хочу. В моей жизни её больше нет. Он говорил ровно, без особой эмоции. Но я заметила, как сжались его челюсти. Интересно, он вообще способен на нормальные чувства? Или только на жестокость? В дверь постучали. — Саске, — осторожно зашла женщина в строгом платье, протягивая ему коробку. — Курьер привёз. — Спасибо, Сесилия. Женщина вышла. Саске открыл коробку внутри лежал новый телефон, в блестящей плёнке. Самсунг. Дорогая модель. — Это тебе, — протянул он. Я взяла. Телефон был тяжёлым, холодным, чужим. Телефон, который оплатил мой насильник. Я должна его выбросить. Или отдать в полицию как улику. Но если я это сделаю, он узнает. И что тогда? — Спасибо, — сказала я, убирая его в карман куртки. — Телефон ты возместил. А баллончик? — Баллончик я тебе не отдам, — ответил он. — Что? Почему? Он посмотрел на меня долгим взглядом, и уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. — Он тебе больше не понадобится. Внутри всё оборвалось. Я замерла, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Тишина растянулась на несколько бесконечных секунд. — Шучу, — добавил он, и улыбка стала шире. — Переведу на карту. Купишь новый. Я выдохнула слишком громко, слишком заметно. Он это заметил. Конечно, заметил. И ему это понравилось. — Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты можешь вызвать мне такси? — Зачем? — Как зачем? Домой. — Я сам тебя отвезу. — Тогда, может, поедем? — я почувствовала, как неловкость сменяется нетерпением. — Мама с ума сходит. — Поехали. Дорога домой заняла меньше времени, чем вчерашняя поездка сюда. Я назвала адрес. Саске вёл машину молча, и я была благодарна за эту тишину. Дождь всё шёл, дворники мерно скрипели, и казалось, что мир за окном какой-то другой, безопасный, настоящий. А я сижу в машине чудовища, и это мой новый нормальный. В салоне пахло кожей и чем-то металлическим как в оружейном сейфе. Я запомнила этот запах. Теперь он будет ассоциироваться у меня только с ним. Он остановился у моего подъезда. Я потянулась к ручке двери, но сначала повернулась к нему. — Спасибо, что подвёз. — Только за это? — спросил он. В его голосе снова появилась та хитрая, опасная нотка. — А за что ещё? — Ну-у-у... — он откинулся на спинку кресла, повернул голову ко мне. — Например, за потрясающую ночь. За новый телефон. За баллончик, в конце концов. Я почувствовала, как внутри закипает злость. Но я помнила, где нахожусь. Помнила, что он сделал с теми парнями под мостом. Помнила пулевое ранение. "Спокойно. Спокойно. Сейчас ты выйдешь и больше никогда его не увидишь." — Говори, что хочешь сказать, — сказал он. — Обещаю, ничего не будет. Я посмотрела ему в холодные, черные, бездонные глаза. — Хорошо. — Я выдохнула. — Во-первых, если бы не ты, я бы вчера пришла домой вовремя. Во-вторых, кто выбросил мой телефон? В-третьих баллончик. Ты сам дал деньги на новый, а я бы и со старым справилась. — Сдаюсь, я виноват, — улыбнулся он. — Но что насчёт ночи? Он приподнял бровь. Этот жест, который в другой ситуации мог бы показаться игривым, сейчас вызвал у меня только отвращение. — Не очень-то и понравилось, — сказала я, глядя ему в глаза. — Лгунья, — ответил он спокойно, без злобы. — Тебе напомнить, как тебе "не понравилось?" Напомнить? Прямо здесь и сейчас? Он подался ко мне, и я инстинктивно вжалась в дверь. Сердце заколотилось. — Не надо. — Боишься не сдержаться? — Я не боюсь. — Мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить ровно. — В любом случае, спасибо. И прощай. Надеюсь, больше не увидимся. Я открыла дверь, шагнула наружу и тут же почувствовала, как его пальцы сжимают моё запястье. Крепко, но не больно. — Отпусти, — сказала я, не оборачиваясь. — Я закричу. — Кричи, — его голос был спокойным, почти ласковым. — Заявляй в полицию. Рассказывай, как провела ночь. Только запомни, Сакура. Он потянул меня назад, наклонился к самому уху так, что я чувствовала тепло его дыхания. — Мы ещё увидимся. И каждый раз, когда я тебя увижу, ты будешь вспоминать эту ночь. Каждое прикосновение. Каждый стон. У меня перехватило дыхание. Не от страха от того, как спокойно, как обыденно он это говорил. Как будто решал, что купить на ужин. — Ты... ты псих, — выдохнула я, и голос сел. — Возможно. — Он отпустил мою руку. — Иди. Но я не прощаюсь. Я вылетела из машины. Не оглядываясь. Не замедляясь. Ноги болели, каждое движение отдавалось тупой болью в паху, но я бежала к подъезду, к двери, к спасительной темноте подъезда. Влетела внутрь, захлопнула за собой дверь, прижалась к ней спиной. Колени тряслись. Сердце колотилось как загнанная лошадь. Я слышала, как за окном взревел двигатель его машины и уехал. Только тогда я выдохнула. Села на корточки прямо на грязный пол, обхватила колени руками и несколько минут просто сидела, пытаясь унять дрожь. Он не врёт. Он найдёт способ увидеться снова. Он сказал "каждый раз" — как будто их будет много. Как будто я принадлежу ему. В голову пришла мысль, заявление в полицию. У меня есть его имя, его машина, его дом. Я могу всё рассказать. Посадить его. Но тут же вспомнились письма с угрозами после смерти отца. Вспомнилось, как мама ходила в полицию и ничего не добилась. Вспомнилась его фраза. "Полиция работает на меня". А если он прав? Если он действительно неприкасаем? И если я заявлю, он просто... уберёт меня. Как убрал тех парней под мостом. Или хуже. Я поднялась, на трясущихся ногах дошла до лифта. Нажала кнопку. Двери открылись я вошла, прислонилась к стене, закрыла глаза. В кармане был новый телефон. Дорогой, чужой, пахнущий пластиком новизны. Мне следовало бы выбросить его. Или отдать в полицию как вещдок. Но я не выбросила. Потому что он нужен мне, чтобы звонить маме. Чтобы не потеряться снова. Чтобы... Я не знала, чтобы что. Двери лифта открылись на моём этаже. Я вышла, подошла к квартире, достала ключи. Руки всё ещё дрожали. Мама открыла дверь до того, как я успела вставить ключ в замок. Она бросилась ко мне, обняла, прижала к груди так сильно, что хрустнули рёбра. — Доча, доченька, слава богу, — шептала она, гладя меня по голове. — Я так испугалась. Я стояла в её объятиях и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, горькое, что я сдерживала всё утро. Тихие и беззвучные слезы потекли сами собой, и я прятала лицо у мамы на плече, чтобы она не видела. В квартире пахло выпечкой и её лёгкими духами. На секунду я позволила себе провалиться в этот запах, стать маленькой, оказаться в безопасности. В том времени, когда папа был жив, а самые страшные вещи в моей жизни случались только в книжках. А потом я почувствовала, как в кармане куртки вибрирует телефон. Одно короткое сообщение. Я не стала читать при маме просто замерла, чувствуя, как вибрация отдаётся дрожью где-то в солнечном сплетении. — Всё хорошо, — шептала мама. — Ты дома. Я так переживала. Я отстранилась, вытерла слёзы, попыталась улыбнуться. Получилось плохо, но мама сделала вид, что не заметила. — Иди переоденься, — сказала она, гладя меня по щеке. — Я пока ужин разогрею. Ужинать будем. — Конечно, мам, — кивнула я. — Я пойду, приведу себя в порядок. Я ушла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать, достала телефон. Экран загорелся. Сообщение от неизвестного номера. Всего два слова. «Сладких снов, Сакура». Я смотрела на экран, пока он не погас. Потом выключила звук, засунула телефон в ящик письменного стола и закрыла его. Но он всё равно был там. Как и он сам где-то за пределами этой квартиры, за пределами этой безопасности, за пределами маминых объятий. Ждал. Я легла на кровать и уставилась в потолок. Из кухни доносился запах ужина и мамин голос она что-то напевала. Жизнь продолжалась. Как будто ничего не случилось. Как будто.