Связанные нитью

Бункер встретил их привычной сыростью и запахом горелых проводов. Джон спустился по лестнице первым, Мартин за ним, тяжело дыша после долгого перехода через руины. Оба были покрыты слоем серой пыли, оба устали, оба хотели одного: лечь и не двигаться. Они шли молча. Мартин смотрел под ноги, привычно обходил трещины в бетоне. Знал этот коридор наизусть. Джон шёл чуть впереди, как всегда. Мартин помнил день их встречи. Джону было девятнадцать, Мартину тоже. Сейчас им под тридцать, но оба чувствовали себя стариками. Иногда Мартин думал: что бы он делал, если бы Джон тогда не подошёл к нему в том разбитом ангаре? Не сказал: «Ты умеешь стрелять? У меня есть план». Наверное, был бы мёртв. Как многие. Как почти все. — На складах пусто, — сказал Мартин, шагая рядом с Джоном по узкому коридору. — Всё, что там было, забрали ещё месяц назад. Нашли пару ящиков с патронами и банку тушёнки с истёкшим сроком. — Тушёнка с истёкшим сроком это всё равно тушёнка, — ответил Джон, не сбавляя шага. — Если не отравимся, — хмыкнул Мартин. — Но еды нет, Джон. Совсем. Люди голодают. Ещё неделя, и начнут падать. Джон молчал. Он знал. Он всегда знал первым. Каждый день он думал о еде, о боеприпасах, о людях, которые смотрели на него с надеждой, потому что он был командиром, а командиры должны решать неразрешимые задачи. Но запасы таяли, а новых неоткуда было взять. Скайнет контролировал все старые склады, ищейки патрулировали дороги, а люди в бункере с каждым днём становились слабее. — Я подумаю, — сказал он коротко. Мартин остановился, тронул его за плечо — легко, но настойчиво. — Сначала в лазарет. — Не горит, — Джон дёрнул плечом. — Потом. — У тебя рука по локоть в крови, — жёстко сказал Мартин. — Ты вытащил кусок железа грязными пальцами. Если занесёшь заразу, кто будет командовать? Я? Я даже карту нормально читать не умею. Джон посмотрел на свою руку. Мартин был прав: рукав куртки пропитался кровью, пальцы липли к оружию. Он уже почти не чувствовал боли, но это не значило, что всё в порядке. — Ладно, — буркнул он. По пути в лазарет они прошли через общий зал. Солдаты, которые сидели на ящиках, чистили оружие, ели жидкую похлёбку, при виде Джона замолкали. Кто-то кивнул, кто-то просто отвёл взгляд. Мужчина лет сорока, здоровенный, с седой щетиной, посторонился, пропуская командира. Мэри была в лазарете. Внутри пахло спиртом, старой кровью и чем-то ещё, травяным, горьковатым. Рут сидела за столом, перебирая какие-то склянки, и даже не подняла головы, когда они вошли. Но когда увидела, кто пришёл, всё изменилось. — Командир, — сказала она, вставая. Не подобострастно, Рут не умела подобострастничать. Но быстро. Уважительно. — Что случилось? — Рана, — коротко сказал Мартин. — Перевяжите. Рут поджала губы, взглянула на Джона, на его руку, на спокойное лицо. — Садись, — сказала она, кивая на стул. — Мэри, займись им. Из угла, где Мэри до этого тихо сортировала бинты, раздался шорох. Она подняла голову. Увидела Джона Коннора, в пыли, в грязи, с чёрной от запёкшейся крови рукой. Увидела, как Рут, которая никогда ни перед кем не вставала, встала. Как солдаты расступаются перед ним в коридоре, даже те, кто вдвое старше. Она испугалась. Не так, как боялась солдат в коридоре, того липкого, мерзкого страха, от которого хотелось сжаться в комок. Другого. Холодного. Страха сделать что-то не так перед человеком, от которого зависела её жизнь и жизнь Лили. — Я… — начала она. — Не разговаривай, работай, — отрезала Рут. — Нитки и иглу прокипяти, спирт на столе. Мэри кивнула. Взяла себя в руки. Джон сел на стул. Снял куртку, потом рубашку. Остался в одной майке, заляпанной кровью. Мэри увидела его тело и на секунду замерла. Она ожидала увидеть обычного мужчину, худого, как все здесь, с бледной кожей от постоянной жизни под землёй. Но Джон был другим. Под майкой угадывались жилистые, крепкие мышцы, не накачанные, как у культуристов из старых журналов, а такие, какие бывают у людей, которые каждый день носят оружие, таскают ящики, дерутся за жизнь. Он был худым, рёбра проступали сквозь кожу, но в нём чувствовалась сила. Живая, напряжённая, как стальная пружина. А ещё шрамы. Их было много. Старые, белые полосы на боках. Круглый след от пули на левом плече. Рваный, неровный шрам на животе, похоже, осколок. И свежие, розовые, поверх старых. Его тело было картой войны, и каждый шрам рассказывал историю, которую Мэри не хотела знать. Она не задала ни одного вопроса. Мэри знала правило: не спрашивай солдат о ранах. Они сами расскажут, если захотят. А если нет, не лезь. Она подошла ближе, чтобы промыть рану, и невольно задержала взгляд на его лице. Джон смотрел в стену, но Мэри заметила седину. Ему было всего двадцать восемь, но в тёмных, спутанных волосах на висках пробивалась серая прядь. Не от старости, от усталости. От всего, что он видел. От всего, что он нёс на своих плечах. «Он слишком молод для такой седины», — подумала Мэри. И тут же одёрнула себя. Ей не о чем было думать. Она медсестра, он командир. Она здесь, чтобы перевязать рану, а не разглядывать его. — Снимите майку, — сказала она. Голос дрожал, но только чуть-чуть. — Мешать будет. Джон стянул майку. Мэри увидела его спину и снова шрамы. Длинный, наискось, будто кто-то ударил ножом. Она промыла рану на руке спиртом. Джон не дрогнул. — Вытащили грязными руками? — спросила она тихо. — Грязными, — подтвердил он. — Могло быть заражение, — сказала она. — Нужно наблюдать. — Посмотрим, — ответил командир. Мэри начала накладывать швы. Руки у неё дрожали от страха, от усталости, от того, что этот человек сидел так близко, полуголый. Джон смотрел в стену ровно до тех пор, пока она не сделала первый стежок. Тогда он повернул голову. Посмотрел на её руки, тонкие, бледные, но уверенные. Потом выше, на её лицо. Она не смотрела на него. Всё внимание было на ране. Губы сжаты, брови нахмурены, она старалась, очень старалась сделать всё правильно. Профессионально. Джон смотрел. Он видел её в первый раз, когда она пришла, грязную, испуганную, с ребёнком на руках. Тогда он не разглядел. А теперь разглядел. Светлые волосы, заправленные за уши, чтобы не мешали. Длинные ресницы, опущенные к его руке. Лицо красивое, даже несмотря на синяки под глазами и бледную, нездоровую худобу. Губы сухие, потрескавшиеся, но правильной формы. От неё пахло спиртом и чем-то ещё. Простым. Домашним. Мылом, наверное. Или просто чистой кожей. Он забыл, когда в последний раз чувствовал такой запах. Его взгляд скользнул ниже. На ней была мешковатая одежда, старая куртка, которую кто-то дал из запасов, болталась как на вешалке. Штаны тоже были велики, подвязаны верёвкой на талии. Всё это скрывало фигуру, делало её почти бесполой, такую одежду давали всем беженцам, другой не было. Но Джон смотрел и пытался угадать её фигуру. Изгиб бёдер под грубой тканью. Тонкую талию, которую даже мешковатая куртка не могла скрыть полностью. Маленькую грудь, он заметил, когда она наклонялась над его рукой и край выреза сполз вниз, открыв ключицу. Он почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Непривычное. Давно забытое. Он поймал себя на мысли, что ему приятно. Что он сидит здесь, в душном лазарете, грязный, уставший, с дырой в руке, а красивая девушка перевязывает его, осторожно, боясь сделать больно. И он разглядывает её, как мальчишка, который впервые видит девчонку. Он одёрнул себя. «О чём ты думаешь, Коннор?» — мысленно выругался он. Он отвёл взгляд. Снова уставился в стену. — Вы хорошая медсестра, — сказал он. Чтобы что-то сказать. Чтобы не молчать. — Училась в бункере, — ответила Мэри тихо. — Но швы накладываете хорошо. Она не ответила. Закончила. Обрезала нитку, наложила повязку. — Готово, — сказала она. — Рукой не двигайте два дня. Потом посмотрим. Джон кивнул. Натянул рубашку с трудом, потому что рука болела, но он не подал вида. — Спасибо, — сказал он. Коротко. Официально. Мэри кивнула, не поднимая глаз. Джон вышел. В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене и выдохнул. Мартин ждал его с усмешкой. — Ну как? — спросил он. — Медсестра ничего? — Заткнись, — сказал Джон без злости. Мартин хмыкнул, но тему закрыл. Он умел читать друга. Если Джон не хотел говорить, значит, не хотел. — А я что, — Мартин поднял руки в притворной невинности. — Я просто спросил, хорошо ли зашили. Джон не ответил. Пошёл к себе. Он зашёл в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и зажмурился. Рука горела. Он позволил себе выдохнуть, тяжело, со стоном, который не услышал бы никто. Потом открыл глаза. Взял себя в руки. Выдохнул снова, уже ровно. И пошёл к столу, где лежали карты. А в лазарете Мэри убирала инструменты. Руки больше не дрожали. Рут хмыкнула из своего угла. — Молодец, — сказала она. — Не опозорилась. Мэри не ответила. Она думала о том, как командир смотрел на неё. Как его взгляд скользнул по её фигуре, даже сквозь мешковатую одежду. Как он разглядывал её, когда думал, что она не видит. И пыталась убедить себя, что это ничего не значит. Она надеялась, что он её не запомнит.