Вишня в шоколаде

Запах гари, принесенный на одежде, ещё не выветрился из гостиной, хотя пожар в портовом складе потушили шесть часов назад. Минхо стоял у панорамного окна, глядя на ночной Сеул, раскинувшийся внизу огненной паутиной дорог. Он был без пиджака, в одной чёрной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Свет от городских огней падал на его предплечья. Он ничем не пах. Абсолютно. Только дорогим табаком, который он держал в пальцах, но не курил, и холодным металлом его собственной власти. — Ты опять смотришь так, будто хочешь сбросить туда половину нашего совета директоров, — голос раздался от двери, низкий, с ленивой хрипотцой. Минхо не обернулся. Он узнал этот шаг раньше, чем Хёнджин переступил порог. Тяжёлый, уверенный, с лёгким шарканьем правой ноги — последствие старого ножевого в спину, который Хёнджин поймал, когда им было по семнадцать. Тогда Минхо впервые почувствовал, что такое настоящий ужас — не за себя, не за бизнес, а за чужое дыхание, которое могло остановиться. — Половина этого совета — идиоты, которые сегодня подставили мой груз из Макао, — холодно ответил Минхо, наконец поворачиваясь. Хёнджин стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, обнажая острые ключицы и кусочек татуировки, которая ползла по правой руке от запястья к плечу, скрываясь под тканью. Чёрная змея с рубиновыми глазами, чья чешуя была прорисована с такой анатомической точностью, что казалось, она шевелится при каждом движении мышц. Альфа. Доминантный, сильный, пахнущий сейчас сандалом и разогретой на солнце кожей — запах, который Минхо не мог почувствовать в полной мере из-за принятых блокаторов, но знал наизусть. Он выучил этот запах за двенадцать лет, проведённых бок о бок. — Идиоты, которые принесут тебе вдвое больше в следующем квартале, если ты не перережешь им глотки прямо сейчас, — Хёнджин оттолкнулся от косяка и двинулся вглубь комнаты. Его движения были плавными, как у крупного хищника. Он остановился напротив Минхо, слишком близко, нарушая личное пространство так, как позволял себе только он один. — Ты злишься не из-за груза. Минхо сощурился. Его глаза, тёмные и острые, как осколки обсидиана, впились в лицо Хёнджина. Ненавидел эту его способность читать его, как открытую книгу. Ещё больше ненавидел то, что сам позволял это. — Ты опоздал на встречу, Хван. На сорок минут. — Я разбирался с людьми Чона, которые решили, что могут взять наш район под свой контроль, пока ты тут строишь планы мести совету директоров, — Хёнджин ухмыльнулся, и в этой ухмылке не было ни капли раскаяния. Только вызов. — Или ты думал, я просто решил прогуляться и выпить кофе? — Ты должен был быть рядом со мной. — Я был там, где был нужнее. Это было похоже на щелчок курка. Минхо ударил первым — быстро, почти неуловимо, целясь раскрытой ладонью по уху Хёнджина. Приём, который он использовал с детства, с тех самых пор, как отец впервые привёл в их дом худого, злого, покрытого шрамами мальчишку, который пытался перерезать ему горло осколком стекла. Хёнджин дёрнулся, уходя от удара, но недостаточно быстро — пальцы Минхо пришлись по его скуле, обжигая кожу. — Сука, — выдохнул Хёнджин, и в следующую секунду его тело пришло в движение. Он не стал бить в ответ. Вместо этого он нырнул вперёд, перехватывая руку Минхо, заламывая её за спину и используя инерцию его собственного движения, чтобы впечатать его лицом в поверхность массивного дубового стола, стоящего у окна. Бумаги разлетелись в стороны, хрустальная пепельница с глухим звоном упала на ковёр. Минхо зарычал, упираясь свободной рукой в столешницу, пытаясь вывернуться. — Опять твои штучки, Хёнджин? — прошипел он, чувствуя, как тяжёлое тело альфы прижимается к его спине, фиксируя его на месте. — Тебе нравится прижимать меня к мебели? — Мне нравится, когда ты наконец замолкаешь, — голос Хёнджина раздался прямо над его ухом, горячее дыхание коснулось шеи. — А это единственный способ заставить тебя заткнуться, омега. Слово, сказанное шёпотом, в пустой комнате, ударило хлеще пощёчины. Минхо дёрнулся, как от электрического разряда, и ему удалось освободить локоть. Он резко двинул им назад, целясь в рёбра Хёнджина. Удар пришёлся точно под сердце, заставив альфу хрюкнуть от боли и на мгновение ослабить хватку. Этого мгновения хватило, чтобы Минхо развернулся, схватил его за ворот рубашки и впечатал спиной в стену рядом с окном. Картина в тяжёлой раме дрогнула. Теперь они стояли лицом к лицу, тяжело дыша. Грудь Хёнджина вздымалась, зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Минхо держал его за горло, не сжимая, просто удерживая на месте, показывая, кто здесь главный. Пальцы Хёнджина вцепились в его запястье, но не пытались оторвать. — Ты забываешься, Хван, — холодно произнёс Минхо. Его голос не дрожал, хотя в висках стучала кровь, а где-то глубоко внутри, под слоем блокаторов и многолетней выдержки, начинал пробуждаться инстинкт. Запах вишни и молочного шоколада начал пробиваться наружу. Он подавил его усилием воли. — А ты забываешь, кто трахает тебя по ночам, — дерзко ответил Хёнджин, и его губы растянулись в медленной, до отвращения самодовольной улыбке. — И кто заставляет тебя стонать так громко, что ты потом прячешь лицо в подушку и делаешь вид, что ничего не было. Минхо сжал пальцы чуть сильнее, на грани удушья. Глаза Хёнджина весело блеснули. Он не боялся. Никогда не боялся. Не с того самого дня, когда тринадцатилетний Минхо нашёл его, грязного и окровавленного, в подворотне Итэвона, куда его выбросили работорговцы. Хёнджин тогда напал на него с разбитой бутылкой, рыча, как загнанный зверь. Минхо-старший, отец, стоявший рядом, только рассмеялся и сказал: «Из этого волчонка выйдет толк. Забираем». — Может, мне стоит рассказать совету директоров, как именно я заставляю тебя замолчать? — продолжал Хёнджин, не обращая внимания на хватку на своём горле. — Как ты выглядишь, когда лежишь подо мной и просишь ещё? — Ты поклялся, Хван. Ты поклялся, что никто никогда не узнает, — в голосе Минхо прорезалась сталь, та самая, которая заставляла трепетать глав кланов от Пусана до Инчхона. — Я помню свою клятву, — Хёнджин внезапно стал серьёзным, игра ушла из его глаз. — И я держу её не потому, что боюсь тебя, Ли Минхо. Ты знаешь это. Я держу её, потому что ты — единственный человек, которого я уважаю. Его свободная рука скользнула вниз, к талии Минхо, пальцы нащупали край рубашки и потянули ткань вверх. Минхо вздрогнул, но не остановил его. Хёнджин знал, что делает. Его пальцы коснулись рёбер, провели по выпуклым линиям татуировки, которую Минхо сделал в день, когда возглавил клан. Большая кицунэ — девятихвостая лиса, раскинувшаяся от груди до бока, скрытая под одеждой, известная только ему и Хёнджину. Хитрость, магия, власть. И тайна, которую он носил под сердцем. — Ты моя шлюха, Минхо, — прошептал Хёнджин, и его пальцы надавили на хвост лисы, вытатуированный прямо на изгибе рёбер. — Моя самая красивая, самая опасная, самая капризная шлюха. — Заткнись, — прорычал Минхо, но его тело предало его. По спине пробежала дрожь, и он почувствовал, как жар приливает к низу живота. Ненавидел, когда Хёнджин называл его так. И ненавидел ещё больше то, как его тело реагировало на это слово, сказанное этим низким, хрипловатым голосом. Хёнджин, почувствовав его слабость, перехватил инициативу. Он оторвал руку Минхо от своего горла, развернул его и снова прижал к стене, на этот раз лицом. Его бёдра плотно прижались к ягодицам Минхо, давая почувствовать его возбуждение через ткань брюк. — Драка или разговор, Минхо? — спросил он, касаясь губами его уха. — Или мы можем совместить? Как в прошлый раз, когда ты кончил раньше, чем я успел тебя толком трахнуть, потому что слишком разозлился. — Я убью тебя, Хёнджин, — прошипел Минхо, упираясь ладонями в прохладную стену. — Обещаешь? — Хёнджин усмехнулся и, не дожидаясь ответа, рванул ворот его рубашки. Пуговицы с треском разлетелись по паркету. Губы альфы прижались к открывшемуся плечу, зубы царапнули кожу. Минхо застонал сквозь сжатые зубы, ненавидя себя за этот звук. Это был их ритуал. Насилие, переходящее в близость. Гнев, трансформирующийся в страсть. Они не умели по-другому. Два доминанта, два хищника, запертые в одной клетке с детства. Драки были их способом разговора. Секс — способом примирения. И только потом, в те редкие моменты, когда Минхо выдыхался, терял свою стальную броню, наступала нежность. Та самая, о которой никто не знал, и которую они оба яростно отрицали при свете дня. Хёнджин отстранился ровно на секунду, чтобы стянуть с себя рубашку. Змея на его руке, казалось, затанцевала в полумраке комнаты, освещаемой лишь огнями ночного города. Минхо повернулся, прислонившись спиной к стене, и смотрел на него. На рельефные мышцы живота, на шрам от ножа, который Хёнджин получил, защищая его, на татуировку, которую он набил в каком-то грязном салоне в Пусане, когда им было по девятнадцать. Символ их вечной связи. Альфа ухмыльнулся, расстёгивая пряжку ремня Минхо в виде лисьей головы. Тяжёлый чёрный ремень из змеиной кожи скользнул из петель брюк с характерным звуком. — Ты такой предсказуемый, — покачал головой Хёнджин, наблюдая, как Минхо следит за движениями альфы с заметным блеском в глазах, но в его глазах плясали бесенята. — Каждый раз явно хочешь почувствовать себя беспомощным. Хочешь, чтобы я снова заставил тебя кончить так, что ты забудешь своё имя, Ли Минхо? — Просто делай, что нужно, — огрызнулся Минхо, но щёки его чуть порозовели. Хорошо, что в темноте этого не видно. Хёнджин обмотал ремень вокруг его запястий, туго, но не до боли. Затянул узел, оставив длинный конец, за который можно было держать. Он знал, как сильно Минхо это нравилось — терять контроль в руках единственного человека, которому он доверял свою жизнь. Единственного человека, который знал, что под маской жестокого главы мафии скрывается доминантный омега, чей запах — густая вишня и молочный шоколад — был способен свести с ума любого альфу. Запах, который Минхо глушил блокаторами с шестнадцати лет, после того, как его первая течка чуть не стоила ему всего. Отец тогда лично достал препараты, сказав: «Никто не должен знать, сын. В нашем мире омега — это мишень. Ты будешь альфой для всех. Навсегда». Хёнджин поднял связанные руки Минхо вверх, заставляя его вытянуться, и зафиксировал их над его головой, прижав к стене. Кицунэ на рёбрах изогнулась, следуя за движением мышц. Хёнджин наклонился и провёл языком по голове лисы, вытатуированной прямо под грудной мышцей. Минхо вздрогнул всем телом. — Ты дрожишь, — заметил Хёнджин. — А я ведь ещё даже не начал. — Просто... заткнись и делай, что должен. — Что должен? — Хёнджин выпрямился, заглядывая ему в глаза. — Я ничего тебе не должен, Минхо. Я здесь, потому что хочу. Потому что ты позволил мне быть здесь. Потому что ты доверяешь мне больше, чем кому-либо на этой планете. И я, чёрт возьми, докажу тебе, что это доверие не напрасно. Снова и снова. Он отпустил ремень, оставив руки Минхо связанными, но не зафиксированными, и его пальцы легли на грудь омеги. Минхо замер. Хёнджин нашёл соски, скрытые под тканью рубашки, и начал медленно, почти лениво перекатывать их между большим и указательным пальцами. Давление было едва ощутимым, дразнящим. — Ненавижу тебя, — выдохнул Минхо, и его голос сорвался на стон. — Я знаю, — Хёнджин улыбнулся, усиливая нажим. — Именно поэтому ты позволяешь мне это делать. Твои соски такие чувствительные, Минхо. Намного чувствительнее, чем ты хочешь признать. Помнишь, как в прошлый раз ты кончил только от того, что я играл с ними? Ты даже не дал мне войти в тебя. — Я... я сказал тебе никогда не напоминать об этом, — прошипел Минхо, но его бёдра непроизвольно подались вперёд, ища трения. — А я сказал тебе, что буду напоминать об этом каждый раз, когда ты будешь строить из себя великого и ужасного босса мафии, — Хёнджин наклонился и захватил один сосок губами прямо через тонкую ткань рубашки. Минхо застонал. Это был не ттонболи, а стон чистого, незамутнённого удовольствия, смешанного со стыдом. Его спина выгнулась дугой, связанные руки вцепились в волосы Хёнджина. Альфа зарычал, вибрация от его горла прошла сквозь грудь Минхо, заставляя внутренности сжиматься в сладкой судороге. Хёнджин не останавливался. Его пальцы продолжали терзать один сосок, пока рот работал над другим, втягивая, покусывая, обводя языком. Минхо стонал, уже не сдерживаясь. В гостиной, где обычно решались судьбы кланов и подписывались контракты на миллиарды вон, сейчас раздавались только влажные звуки поцелуев и рваное дыхание главы мафии, теряющего контроль. — Скажи мне, чего ты хочешь, — приказал Хёнджин, отрываясь от его груди. Губы его блестели от слюны. — Ты знаешь, — прохрипел Минхо. — Я хочу услышать это. Скажи мне, Ли Минхо. Скажи своему альфе, чего ты хочешь. — Трахни меня, — выплюнул Минхо, и в его глазах горел огонь ярости и желания. — Трахни меня прямо здесь, на этом чёртовом столе. Заставь меня забыть обо всём, Хёнджин. Хёнджин улыбнулся. Это была не насмешливая улыбка, а почти нежная, понимающая. Он подхватил Минхо под бёдра, легко поднял его, несмотря на протестующее шипение, и усадил на край стола. Бумаги окончательно слетели на пол. Хёнджин встал между его разведённых ног, раздвинул полы разорванной рубашки и провёл ладонями по бёдрам, животу, груди, наслаждаясь тем, как мышцы сокращаются под его прикосновениями. Он расстегнул брюки Минхо, стянул их вниз вместе с бельём. Минхо помогал ему, насколько позволяли связанные руки. Его возбуждённый член прижался к животу, влажный от смазки, которую тело омеги вырабатывало независимо от его воли. Ещё один секрет, который знал только Хёнджин. Доминантный омега, чьё тело было создано для подчинения альфе, но чей дух никогда не сдавался. — Ты такой мокрый для меня, — прошептал Хёнджин, проводя пальцами по внутренней стороне его бедра. — И ты говоришь, что ненавидишь меня. — Я ненавижу тебя, — подтвердил Минхо, обхватывая его талию ногами и притягивая ближе. — Конечно, босс, — Хёнджин расстегнул свои брюки, освобождая член. Он взял связанные руки Минхо и поднёс их к своему паху. — Давай. Доставь мне удовольствие. Пальцы Минхо сомкнулись вокруг горячей плоти. Хёнджин застонал, упираясь лбом в его плечо. Минхо двигал рукой медленно, мучительно медленно, сжимая ровно настолько, чтобы доставить максимум удовольствия. Он знал тело Хёнджина так же хорошо, как своё собственное. — Достаточно, — выдохнул Хёнджин, отстраняя его руку. — Я не хочу кончать тебе в ладонь. Я хочу быть внутри тебя. Он толкнул Минхо в грудь, заставляя его откинуться на спину, на холодную поверхность стола. Руки, всё ещё связанные, оказались закинуты за голову. Поза была уязвимой, открытой. Именно такой, какую Минхо ненавидел и жаждал одновременно. Хёнджин навис над ним, опираясь одной рукой на стол, а второй направляя себя в него. Первый толчок был медленным, растягивающим. Минхо зажмурился, кусая губы, чтобы не закричать. Хёнджин вошёл до конца и замер, давая привыкнуть. Их тела идеально подходили друг другу, как детали одного механизма. Омега внутри сжимался вокруг альфы, горячий и тугой. — Смотри на меня, — потребовал Хёнджин. Минхо открыл глаза. В них стояли слёзы — от удовольствия, от переизбытка чувств, от ненависти к собственной уязвимости. Хёнджин начал двигаться. Медленно, глубоко, с каждым толчком задевая ту самую точку внутри, которая заставляла Минхо забывать, как дышать. Стоны, которые издавал глава мафии, становились всё громче, всё откровеннее. Это были те самые стоны, которые Хёнджин обожал. Высокие, срывающиеся, полные такого отчаяния и наслаждения, что у него самого перехватывало дыхание. — Тебе нравится, — шептал Хёнджин, ускоряя темп. — Тебе нравится, когда я трахаю тебя, как последнюю шлюху. Мою шлюху. Скажи это. — Я... твоя... шлюха, — выдавил Минхо между стонами, и это признание, вырванное силой удовольствия, было слаще любой победы. Хёнджин трахал его сильно, жёстко, так, как они оба любили. Стол скрипел под ними, грозя развалиться. Связанные руки Минхо вцепились в край столешницы, костяшки побелели. Он кончил первым, с громким, почти болезненным вскриком, заливая спермой свой собственный живот. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Хёнджина, и этого было достаточно, чтобы альфа последовал за ним, изливаясь глубоко внутрь, с рычанием вжимаясь лицом в шею Минхо. Несколько минут они лежали неподвижно, восстанавливая дыхание. Единственным звуком в комнате было их тяжёлое дыхание и далёкий шум города за окном. Хёнджин осторожно вышел из Минхо, и тот поморщился. Альфа быстро развязал ремень, растирая затёкшие запястья омеги. И вот тогда это началось. Минхо, который секунду назад был воплощением страсти и силы, вдруг обмяк на столе. Вся его броня, вся его многолетняя выдержка испарилась вместе с оргазмом. Его глаза, всё ещё влажные, стали какими-то отсутствующими, почти детскими. Он издал тихий, недовольный звук — нечто среднее между стоном и хныканьем. — Всё, всё, — Хёнджин тут же сменил тон. Из жестокого любовника он превратился в заботливого, почти материнского. — Тише, босс. Я здесь. — Мокро, — капризно протянул Минхо, указывая взглядом на свой испачканный живот. — И холодно. — Сейчас всё исправим, — Хёнджин легко, как пушинку, поднял его со стола. Минхо, весил столько, сколько и должен весить взрослый мужчина с развитой мускулатурой, но Хёнджин будто не замечал этого. Омега позволил нести себя, прижавшись лицом к шее Хёнджина, вдыхая его запах сандала. Хёнджин отнёс его в ванную, смежную с гостиной. Усадил на бортик джакузи, включил тёплую воду. Минхо сидел с закрытыми глазами, совершенно расслабленный, позволяя Хёнджину снять с него остатки рубашки, стянуть носки. Его знаменитый контроль исчез. Остался только уставший омега, которому нужна была забота. — Ты такой капризный после секса, — проворчал Хёнджин беззлобно, намыливая мочалку. — Как маленький принц, которому не дали вторую порцию десерта. — Заткнись, — пробормотал Минхо, но в его голосе не было ни капли угрозы. Одно лишь утомление. — Ну конечно, «заткнись», — Хёнджин начал осторожно мыть его, проводя мочалкой по груди, животу, бёдрам. Минхо вздрагивал от прикосновений к чувствительной после секса коже, но не протестовал. Это были те редкие моменты нежности, которые они позволяли себе только наедине, и только когда Минхо был слишком вымотан, чтобы сопротивляться. Хёнджин вымыл его тщательно, промокнул мягким полотенцем, накинул на плечи тёплый халат. Потом отнёс обратно в гостиную, усадил на диван. Минхо свернулся калачиком, положив голову на подлокотник. Его глаза были полузакрыты. Он выглядел беззащитным, и от этого у Хёнджина щемило сердце. Он помнил его отца, большого, сурового мужчину, который спас Хёнджина и дал ему новую жизнь. Минхо очень любил отца, и когда тот умер пять лет назад, часть Минхо тоже умерла. С тех пор он стал ещё жёстче, ещё неприступнее. Но не с Хёнджином. С Хёнджином он позволял себе быть вот таким — разбитым, уставшим, настоящим. Хёнджин сел на пол рядом с диваном и начал гладить его по волосам. Медленно, ритмично, как гладят кота. Минхо довольно замурлыкал — буквально. Это был тихий, вибрирующий звук, который он бы никогда не признал, если бы его спросили. — Ты как кицунэ, — прошептал Хёнджин. — Хитрая лиса, которая притворяется ручной, но только когда никто не видит. — Я всё ещё могу тебя убить, — сонно ответил Минхо. — Конечно, можешь. А я всё ещё могу рассказать всему клану, что их грозный босс мурлычет, когда ему чешут за ушком. — Ты поклялся. — Я помню. Спи. Минхо уже почти заснул, когда в дверь гостиной настойчиво постучали. Три резких удара. Код опасности. Хёнджин напрягся. Минхо вздрогнул, его тело инстинктивно попыталось собраться, но мышцы не слушались. Он был слишком вымотан. — Какого чёрта? — прошептал он, и в его голосе снова прорезались капризные нотки уставшего ребёнка. — Я не могу... Хёнджин, я не могу сейчас никого видеть. Я устал. — Тсс, — Хёнджин поднялся, поправляя на нём халат, чтобы скрыть следы их близости. — Я всё улажу. Лежи и не двигайся. Он подошёл к двери, на ходу застёгивая брюки и накидывая свою рубашку. Открыл дверь ровно настолько, чтобы видеть посетителя, но не пускать его внутрь. На пороге стоял Ким Сынмин, один из младших партнёров клана, отвечающий за логистику в порту. Он был бледен и явно нервничал. Его запах — дорогой кофе и тревога — ударил в нос Хёнджина. — Господин Хван, — поклонился Сынмин. — Мне срочно нужно увидеть господина Ли. Это касается груза из Макао. Мы нашли, кто стоял за саботажем. — Господин Ли занят, — холодно ответил Хёнджин, загораживая проход своим телом. Из глубины комнаты донёсся тихий, но отчётливый недовольный стон. Сынмин вздрогнул. — Но это срочно, — настаивал он. — Господин Ли даст распоряжения завтра утром, — отрезал Хёнджин, в его голосе появился рык альфы, защищающего свою территорию. — А сейчас ты развернёшься и уйдёшь. И если ты хоть слово кому-нибудь скажешь о том, что слышал или видел сегодня, я лично вырежу твой поганый язык и скормлю его бродячим собакам в Итэвоне. Ты меня понял? Сынмин побледнел ещё сильнее, если это было возможно, и быстро закивал. — Да, господин Хван. Конечно. Завтра утром. Я понял. Он развернулся и практически убежал по коридору. Хёнджин закрыл дверь на замок и вернулся к дивану. Минхо лежал, насупившись, как обиженный ребёнок. — Я сказал, что улажу, — Хёнджин снова сел на пол и взял его руку в свою. — Всё улажено. — Он меня слышал, — пробормотал Минхо. — Я стонал, и он меня слышал. — Он ничего не скажет. — Ты должен был его убить. — Я убью его завтра, если хочешь. Но сейчас я никуда не уйду, — Хёнджин поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. — Ты устал. Спи. Минхо вздохнул, его ресницы дрогнули. — Ты... ты останешься? — Я всегда остаюсь, дурак. — Не называй меня дураком, — прошептал Минхо, уже проваливаясь в сон. Хёнджин улыбнулся, продолжая гладить его по голове. За окном занимался серый рассвет Сеула. В комнате пахло сексом, потом и едва уловимым ароматом вишни и молочного шоколада — запахом, который смог пробиться сквозь блокаторы только сейчас, когда Минхо был полностью расслаблен и беззащитен. Запахом, который знал только Хёнджин. И он будет хранить эту тайну, как и все остальные, не из страха, а из безграничной, всепоглощающей любви к этому сложному, опасному, капризному человеку, который стал его миром. ××× Следующий день начался для Минхо не с кофе и не с отчётов о прибыли. Он проснулся от того, что солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы гостиной, безжалостно бил прямо в глаза. Он застонал и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Тело ныло приятной, тянущей болью, напоминая о событиях прошлой ночи. Минхо потянулся рукой в сторону, ожидая нащупать тёплое тело Хёнджина, но место рядом с ним на широком диване было пустым и уже остывшим. Он нахмурился, не открывая глаз. Утро после секса всегда было для него временем раздражающей уязвимости. Обычно Хёнджин был рядом в эти моменты, принося воду или просто лежа рядом, позволяя Минхо постепенно собирать себя по кусочкам, восстанавливая привычную броню. А сегодня его не было. — Хёнджин? — позвал он хриплым со сна голосом. Тишина. Минхо сел, морщась от боли в пояснице. На журнальном столике перед диваном стоял стакан с водой и две таблетки — обезболивающее и его утренняя доза блокаторов. Рядом лежала записка, написанная размашистым, знакомым до боли почерком. «Ушёл разбираться с людьми Чона. Тот щенок Сынмин ждёт в приёмной с докладом с семи утра. Я сказал ему, что ты будешь готов к девяти. Не вставай раньше. Приму ванну и принесу завтрак, когда вернусь. Не смей никуда уходить. Х.» Минхо усмехнулся. Даже в записке Хёнджин умудрялся отдавать приказы. Ему, Ли Минхо, главе самого влиятельного клана в Восточной Азии. И самое ужасное — он подчинялся. Не потому, что был слабее. А потому, что знал: это забота. Неуклюжая, завёрнутая в обёртку из команд и колкостей, но забота. Он выпил таблетки, запив водой, и откинулся на подушки. Без блокаторов мир начинал казаться слишком ярким, слишком пахучим, слишком... настоящим. Он ненавидел это чувство. С детства его учили, что запах — это слабость. Его собственный запах — вишня и молочный шоколад — казался ему самому нелепым для главы мафии. Слишком сладким. Слишком... омежьим. Поэтому он глушил его, день за днём, год за годом. Взгляд Минхо упал на стол, за которым вчера... Он поморщился. Бумаги всё ещё валялись на полу. Его разорванная рубашка сиротливо висела на спинке стула. В комнате до сих пор слабо пахло ими. И вишней. Чёрт. Надо будет проветрить, прежде чем впускать сюда кого-либо. Через полчаса входная дверь открылась, и вошёл Хёнджин. Он был свеж, собран, в идеально выглаженной чёрной рубашке, с гладко зачёсанными назад волосами. Ни следа вчерашней дикости. Только в глазах, когда он посмотрел на Минхо, всё ещё валяющегося в халате на диване, мелькнуло что-то тёплое, собственническое. — Ты проснулся, — констатировал он, ставя на столик поднос с едой. Рис, суп из водорослей, яичница-глазунья, нарезанные фрукты. — Ешь. — Я не голоден, — капризно ответил Минхо, хотя желудок предательски заурчал. — Врёшь. Ешь, или я засуну это в тебя силой. Минхо метнул в него испепеляющий взгляд, но взял вилку. Хёнджин сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу, и наблюдал за ним с лёгкой улыбкой. — Что с людьми Чона? — спросил Минхо с набитым ртом. — Улажено. Они отдают нам два дока в порту и платят компенсацию за испорченный груз. В качестве жеста доброй воли. — Доброй воли? — Минхо поднял бровь. — Я был очень убедителен, — Хёнджин продемонстрировал разбитые костяшки на правой руке. Минхо хмыкнул, продолжая есть. Когда с завтраком было покончено, Хёнджин поднялся и подошёл к шкафу, доставая оттуда свежую одежду для Минхо — тёмно-синий костюм, белую рубашку, галстук. — Сынмин ждёт в приёмной, — напомнил он, раскладывая вещи на спинке дивана. — Я сказал ему, что ты немного приболел вчера. Отравление. Поэтому не мог его принять. — Отравление? — Минхо фыркнул. — И он поверил? — Ему пришлось, — Хёнджин пожал плечами. — Если он хочет сохранить свои зубы. Минхо встал, позволив халату соскользнуть с плеч. Он стоял обнажённый посреди комнаты, не стесняясь. Хёнджин видел его таким тысячи раз. Альфа подошёл, помогая ему надеть рубашку, застёгивая пуговицы одну за другой. Его пальцы на мгновение задержались на татуировке кицунэ, выглядывающей из-под ткани. — Ты красивый, — тихо сказал Хёнджин. — Даже когда капризный и злой. — Я не капризный, — буркнул Минхо, но в его голосе не было злости. — Конечно, нет, босс, — Хёнджин усмехнулся, завязывая ему галстук. — А теперь соберись. Твои подчинённые ждут своего грозного альфу-лидера. Он сделал ударение на слове «альфа», и в его глазах заплясали знакомые бесенята. Минхо ударил его по уху раскрытой ладонью — быстро, почти нежно, скорее по привычке. Хёнджин даже не попытался увернуться. — Не зазнавайся, Хван, — сказал Минхо, поправляя галстук и направляясь к двери. Его походка снова стала уверенной, плечи расправились, взгляд приобрёл ту самую стальную остроту, которая заставляла врагов трепетать. Но у самой двери он остановился и, не оборачиваясь, тихо сказал: — Спасибо. — За что? — удивился Хёнджин. — За то, что улаживаешь всё. За то, что остаёшься. И прежде чем Хёнджин успел ответить, Минхо вышел в коридор, оставив альфу стоять посреди гостиной с глупой, счастливой улыбкой на лице. Хёнджин посмотрел на разбросанные бумаги, на смятый диван, на стакан с водой. Он наклонился, поднял с пола одну из оторванных пуговиц от рубашки Минхо и сунул её в карман. Талисман. Память о том, что даже самые сильные люди иногда нуждаются в том, чтобы их просто держали за руку. Он ещё раз оглядел комнату, вдохнул исчезающий аромат вишни и молочного шоколада, открыл окно и пошёл следом за своим боссом. Своим любовником. Своим единственным. Готовый защищать его от всего мира. И от самого себя.