Тепло твоих рук

Следующие два дня Космо почти не выходил из оранжереи. Он перебирал горшки, листал дневники, пробовал одну почву за другой. Джинджер просила цветок — не обычный, а такой, чтобы говорил без слов. Чтобы тот, кто получит его, понял всё сразу: и любовь, и робость, и надежду. — Ты помешался на этом цветке, — сказал Спраут, входя в оранжерею с подносом. На подносе дымилась чашка — липовый чай с мятой, любимый вечерний сорт Космо. — Она просила красивый, — ответил Космо, не поднимая головы от дневника. — А красивое не рождается за пять минут. — Рождается, если ты умеешь печь, — парировал Спраут, ставя чашку на стол. — Пирожное можно испечь за час. И оно будет красивым. — Цветок — не пирожное, — Космо наконец поднял глаза. — Цветок живёт. Он дышит. Он чувствует. Его нельзя испечь. Спраут хотел что-то сказать, но передумал. Просто сел напротив и уставился на горшки, расставленные по всей оранжерее — там, где раньше стояли только розы и гербарии, теперь появились новые ростки. — Что это? — спросил он, кивая на самый маленький горшок. — Китайская роза, — ответил Космо. — Она цветёт всего один день, но цветок у неё такой, что забыть невозможно. Я думал подарить её Джинджер. — И что? — Она слишком капризная. Если тот, кому её подарят, не польёт её сразу — завянет через час. — А тот человек не умеет ухаживать за цветами? — Я не знаю, умеет ли, — вздохнул Космо. — Поэтому ищу что-то другое. Спраут помолчал. Потом подвинул чашку ближе к Космо. — Пей. Чай остывает. Космо взял чашку. Сделал глоток. --- На следующий день в оранжерею заявилась Тиша. — Я слышала, ты готовишь цветок для Джинджер! — воскликнула она с порога, размахивая корзиной с кружевами. — Покажешь? — Ещё не готов, — ответил Космо, заслоняя собой стол с дневниками. — А что готово? — Пока ничего. — Ну ты даёшь, — Тиша поставила корзину на пол и подошла ближе. — Джинджер моя подруга. Если ты ей обещал цветок, я должна убедиться, что он будет идеальным. — Он будет идеальным, — сказал Космо твёрдо. — Просто не сегодня. Тиша вздохнула, но спорить не стала. Вместо этого она оглядела оранжерею, задержала взгляд на новом горшке с китайской розой. — Это оно? — Нет. — А что это? — Эксперимент. — Ты всегда говоришь «эксперимент», когда не хочешь объяснять, — хмыкнула Тиша. — Ладно, не буду мешать. Но если Джинджер придёт, а цветка не будет — я скажу, что ты заболел. — Не надо врать, — Космо покачал головой. — Я справлюсь. — Уверен? — Да. Тиша посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — как смотрят на фарфоровую чашку, проверяя, нет ли трещин. — Хорошо, — сказала она наконец. — Верю. Но если нужна будет помощь — зови. Я умею растить не только кружева. Она ушла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя запах лаванды и крахмала. Космо выдохнул. Потом снова склонился над дневником. --- Вечером пришёл Финн. — Слышал, ты цветок для Джинджер делаешь! — заорал он ещё с порога, перепугав всех голубей, которые сидели на крыше оранжереи. — Тиша, что ли, разболтала? — устало спросил Космо. — А кто же ещё! — Финн ввалился внутрь, поставил корзину с рыбой на пол и уселся на скамью, не спрашивая разрешения. — Ну, показывай, что там у тебя. — Нечего показывать, — ответил Космо. — Я ещё не решил. — Эх, вы, садовники, — Финн покачал головой. — Вечно у вас всё сложно. Вот я, если хочу сделать приятное — рыбу приношу. И всем понятно: Финн добрый, Финн заботится. — Джинджер нужен не подарок, а признание, — терпеливо объяснил Космо. — Она хочет сказать человеку, что любит его. — А цветок разве умеет говорить? — Умеет. Финн задумался. Почесал затылок под мятой шляпой. — Ну, тогда удачи, — сказал он наконец. — А я в эти ваши нежности не лезу. Моё дело — рыба. Он поднялся, схватил корзину и уже направился к выходу, но на пороге остановился. — Слушай, фарфоровый… А ты Спрауту цветок дарил когда-нибудь? Космо замер. — Нет, — сказал он тихо. — Странно, — Финн пожал плечами. — Ты цветы любишь. Он тебя любит. Чего тянуть? И вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Космо остался сидеть в тишине, глядя на горшки, на дневники, на чашку с остывшим чаем. «Он тебя любит», — сказал Финн. Как о чём-то очевидном. Как о рыбе, которую можно поймать или купить на рынке. Космо вдруг подумал: а вдруг это правда? Вдруг Спраут действительно… Он не договорил. Не решился даже мысленно произнести эти слова. Вместо этого он встал, подошёл к полке с семенами и достал маленький пакетик, который хранил для особенного случая. «Глициния», — было написано на этикетке. — «Цветёт гроздьями. Фиолетовая. Ароматная. Живёт долго». Он посадил семя в свежую землю. --- На следующий день, когда Космо поливал глицинию, в оранжерею заглянула Ятта. — Привет, фарфоровый! — крикнула она, просовывая голову в дверь. — Я не помешаю? — Ты уже помешала, — сказал Космо без злости. — Но заходи. Ятта влетела внутрь, кружась и размахивая руками. В одной руке у неё был апельсин, в другой — какая-то яркая лента. — Я проходила мимо и решила проведать, — сказала она, останавливаясь посередине оранжереи. — Тут у тебя красиво. Как в раю. — Это оранжерея, — поправил Космо. — Не рай. — Для цветов — рай, — парировала Ятта. — А это что? — Она указала на горшок с глицинией. — Секрет, — ответил Космо. — Для Джинджер, да? Я знаю, я всё знаю. Тиша рассказала. — Тиша не умеет держать язык за зубами. — Зато умеет плести кружева, — рассмеялась Ятта. — Ладно, я не надолго. Хотела спросить: ты не против, если я иногда буду забегать? У тебя тут тихо. А в городе шумно. — Забегай, — разрешил Космо. — Только не трогай цветы. — Обижаешь, — Ятта прижала руку к сердцу. — Я с цветами дружу. Я сама как цветок — яркая, весёлая, немного колючая. Она подмигнула, развернулась и вылетела из оранжереи, оставив после себя запах апельсинов и веселья. --- К вечеру глициния дала первый росток. Космо сидел перед горшком на корточках и смотрел, как зелёный стебель тянется к свету. Он был таким хрупким, таким нежным, что страшно было дышать рядом. — Ты вырастешь, — прошептал Космо. — Ты будешь красивым. Ты скажешь всё, что нужно. Я в тебя верю. Росток чуть качнулся — от сквозняка или от того, что услышал. В дверях оранжереи появился Спраут. — Ужин готов, — сказал он. — Идёшь? — Сейчас, — ответил Космо, не отрывая взгляда от ростка. — Что это? — Глициния. — Для Джинджер? — Да. Спраут подошёл ближе, встал рядом. Они смотрели на маленький зелёный стебель — двое, почти касаясь плечами. — Красивое имя, — сказал Спраут. — Глициния. Как музыка. — Она будет цвести гроздьями, — ответил Космо. — Фиолетовыми. Как вечернее небо. — А пахнуть? — Как надежда. Спраут повернулся к Космо. В свете лампы его плюшевое лицо казалось родным и мягким. Правде не соврешь, оно как сто лет родное, даже если живёшь меньше. — Ты умеешь говорить о цветах так, что хочется плакать, — сказал он. — Это плохо? — Это красиво. Космо поднял глаза. Спраут смотрел на него — не на росток, не на цветы, а на него. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Космо перехватило дыхание. — Пойдём ужинать, — сказал Спраут, отворачиваясь. — Чай остынет. — Ты наливаешь его за десять минут до моего прихода, — напомнил Космо. — Он не остывает. Спраут улыбнулся. Не оборачиваясь. — Иногда я наливаю за пятнадцать, — сказал он. — На всякий случай. --- На следующий день Джинджер пришла в оранжерею. Она была в нарядном платье — с кружевным воротничком и длинными рукавами, собранными у запястий. Длинные волосы почти полностью закрывали правую сторону лица, и лишь маленький хвостик на конце напоминал, что она всё же собрала их, но не до конца. — Я не опоздала? — спросила она, замирая на пороге. — Нет, — ответил Космо. — Иди сюда. Он подвёл её к горшку с глицинией. Росток уже подрос — теперь это был тонкий стебель с несколькими листьями, трепещущими на сквозняке. — Вот, — сказал Космо. — Это для тебя. Джинджер опустилась на колени перед горшком. Пальцы её дрожали — Космо видел, как вздрагивают кончики, когда она осторожно коснулась листа. — Какая она… — прошептала Джинджер. — Глициния, — сказал Космо. — Она будет расти. Цвести будет фиолетовым, гроздьями. Как сирень, только длиннее. — А пахнуть? — Как надежда, — ответил Космо. Джинджер подняла глаза. В них блестели слёзы — не грустные, а светлые, как утренняя роса. — Спасибо, — сказала она. — Ты не представляешь, как много это для меня значит. — Представляю, — тихо ответил Космо. — Я тоже когда-то хотел подарить цветок. И не решался. — И что? — спросила Джинджер. — Подарил? Космо посмотрел в сторону кухни, откуда доносился запах свежего хлеба и корицы. — Ещё нет, — сказал он. — Но скоро. Джинджер улыбнулась. Встала, отряхнула колени. — Ты хороший, Космо, — сказала она. — Спрауту повезло. — Ему не повезло, — возразил Космо. — Он просто… выбрал душу. — Это и есть везение, — ответила Джинджер. — Когда кто-то выбирает свою душеньку. Она взяла горшок, осторожно, обеими руками, и направилась к выходу. На пороге обернулась. — Заходи в гости, — сказала она. — Я испеку для тебя пирожные. С малиной. — Спасибо, — ответил Космо. — Обязательно приду. Джинджер ушла, а он остался стоять в оранжерее, глядя на пустое место, где только что стоял горшок с глицинией. — Ты молодец, — раздался голос сзади. Космо обернулся. Спраут стоял в дверях кухни, вытирая руки о полотенце. — Ты всё слышал? — спросил Космо. — Всё, — кивнул Спраут. — И про цветок. И про то, что ты хочешь кому-то подарить. Космо покраснел. — Это… это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — Спраут подошёл ближе. — Я не знаю, — выдохнул Космо. — Я ничего не знаю. Спраут остановился в шаге от него. Так близко, что Космо чувствовал тепло его тела. — А я знаю, — сказал Спраут. — Я знаю, что ты боишься. И я тоже боюсь. Но это не значит, что мы должны молчать. — Я не молчу, — возразил Космо. — Ты рисуешь, — сказал Спраут. — И сажаешь цветы. И покупаешь макаруны. И пьёшь чай. Но не говоришь. Космо опустил глаза. — А ты? — спросил он тихо. — Ты говоришь? Спраут молчал долго. Так долго, что Космо уже решил — он не ответит. Но потом Спраут взял его за руку. Осторожно, как самую хрупкую вещь в мире. — Я давно наливаю чай с комфортной температурой для тебя, — сказал он. — Это больше, чем слова. Космо поднял глаза. — Значит, ты… — начал он. — Значит, я, — перебил Спраут. — Давно. Очень давно. И ничего больше не сказал. Просто стоял рядом, держа его за руку, пока солнце садилось за Сену и оранжерея погружалась в золотистые сумерки.