В племени волка

      Ошеломлённый своей собственной мыслью, Изуку какое-то время почти ни о чём другом не мог думать, а всё, что его просили сделать, он делал механически, не задумываясь над смыслом происходящего. Он молча смотрел, как Мицуки наносила разноцветные чернила на его лицо в виде неясных узоров, предназначение которых ему совсем не было интересно, молча поднялся с постели и двинулся на выход, когда всё было готово.       Кроме него самого.       Всё то время, в течение которого его готовили к церемонии, Изуку слышал, как за стенами вигвама менялось настроение местных обитателей. Прекратились пустые разговоры и обычные занятия, волков согнали за пределы деревни, на привычном месте развели здоровенное кострище, которое ярко освещало прилегающие строения. Стремительно надвигалась ночь. Альфы заиграли на каких-то своих уникальных инструментах, стоило им увидеть приближение причины сегодняшнего торжества. И Изуку, видя всё это, ощутил не только стыд и дискомфорт от своего внешнего вида, но и страх. Ему было страшно. Он вновь почувствовал себя беспомощным — прям как в тот момент, когда вождь объявил его омегой. Его снова выставили на посмешище, и он испытывал неожиданное отвращение к происходящему и её участникам.       Мицуки держала его крепко, чувствуя, что он специально упрямится, не желая идти дальше к костру, но в какой-то момент она остановилась и обернулась к нему. Изуку не хватило духу посмотреть ей в глаза и опустил голову. Сжав дрожащие губы, он усиленно думал, что делать, но у него не получалось ни одной связной мысли.       — Деку, — ласково позвала его Мицуки.       Изуку не поднял головы, но прислушался к её голосу. Она обеими руками сжала его ладонь и что-то произнесла. Он буквально чувствовал её поддержку поверхностью кожи, она сказала ему: «Всё хорошо».       Изуку посмотрел на неё с тревогой и грустью в глазах. Сдерживать слёзы становилось всё сложнее.       — Но я… — попытался объясниться он, только никаких выученных им слов не хватало, чтобы описать это состояние ничтожности. — Я…       Музыка заиграла громче. Изуку наконец увидел Кацуки, которого сопровождал его отец. Альфы странно завывали, и всё это производило пугающее впечатление. Мицуки проводила Омегу вперёд, что было крайне нелегко сделать, так как шаги его становились всё более редкими и неуверенными. Он видел лица хорошо знакомых ему альф, которых мог даже назвать друзьями, они его поддерживали, улыбались, но при этом Изуку всё равно ощущал себя одиноким. Он был предоставлен самому себе, а теперь ещё и своему будущему Альфе, которого подвели прямо к нему после того, как Мицуки вручила ему в руки какую-то неглубокую миску со странной коричневатой пастой.       Изуку не сразу это заметил, но после задумался, почему Кацуки выглядел столь же обречённо, что и он. В чертах его лица не было никакой радости, одно лишь напряжение. И Изуку совсем не сразу обратил внимание на внешний вид Альфы. Тот был одет не менее нарядно — даже роскошно, шкура открывала вид на его шею и частично сильную грудь, узоры на лице выделяли его красные глаза, которые по-прежнему горели ярче пламени, и были столь же серьёзны, что и всегда.       Омега не знал, что ему нужно говорить или делать. Ему совсем не были знакомы особенности этого обряда, в котором по воле судьбы пришлось принимать участие. Он всё сильнее погружался в состояние паники, и от волнения его мышцы деревенели. Он взглянул на Кацуки, не до конца понимая, что видел в его глазах — нечитаемые эмоции.       Мицуки сделала движение рукой, увидев которое, все альфы замолчали и остановили музыку. Масару посмотрел на своего сына и сказал:       — Кацуки, — обратился он.       Тот взглянул на него без какой-либо любезности, и после того, как ему кивнули, давая разрешение начинать, Альфа посмотрел на Изуку. Омега тут же опустил голову, смотря на посуду в своих руках, прикрывая глаза головным убором, элементы украшения которого падали ему на лицо. Он так и не решил, что делать. С одной стороны, он не хотел саботировать это мероприятие, опасаясь жестокого наказания вплоть до самой смерти, но с другой, решалась его судьба, и он не мог совсем бездействовать.       Изуку почувствовал, как его подрагивающие руки, которыми он придерживал миску, накрыли чьи-то тёплые ладони, и, чуть приподняв взгляд, он увидел, что это Кацуки. Такого проникновенного и внимательного взгляда от него он еще никогда не видел, казалось, Альфа пытался его поддержать. Кацуки приблизился к нему, Изуку захотелось сделать шаг назад, вырваться и убежать, а может, наоборот — наброситься на него. Но ничего из этого он не сделал. Запах Альфы вдруг изменился, он стал совершенно не похож на тот, что раньше чуял Омега, в нём как будто стало чуть больше лёгкой горечи, как от коры обугленного дерева, и Изуку был уверен, что это не от костра шел такой запах. А ещё он уловил ноты такой же тревоги, что испытывал сам, и отвагу, и желание успокоить его.       Всё это было не совсем тем, чем казалось на первый взгляд, подумалось Изуку, но задержаться на этой мысли не удалось: Мицуки начала произносить тематическую речь.       Не нужно было рождаться носителем языка альф, чтобы понимать, о чём она говорила, хотя Изуку слышал множество уже знакомых ему слов. Было понятно, что она зачитывает стандартные для ритуала заговоры, в которых рассказывает о двух людях, чей союз приведёт к процветанию их рода. Зрителями бракосочетания были не только альфы и их предки, но сама Земля, Луна и Ветер. Все они были готовы благословить эту пару.       Луна и правда светила ярко. Сегодня было полнолуние. Изуку только сейчас подумал, что брачный обряд специально откладывали до восхождения полной луны, Она должна была сопровождать ритуал. Особое отношение к небесному светилу Мицуки выразила взмахом кистей к его лику и словами благодарности. Это же движение повторили и остальные альфы.       Подумав, что нужно сделать тоже самое, Изуку растерялся, ведь он не мог этого сделать из-за занятых рук, но заметил, что Кацуки тоже не стал повторять за соплеменниками, а продолжал придерживать вместе с ним миску. Его прикосновение с каждой минутой всё сильнее раздражало. Постепенно страх начинал отходить на второй план, и его место занимали раздражение и обида. И в Омеге пробуждался гнев.       Взглянув прямо в глаза Кацуки, он решил задать этот вопрос, сдерживая который его горло першило, как от кашля.       — Почему?.. — Альфа точно понял, что спрашивал у него Омега, но телом не дрогнул, только во взгляде скользнуло испытываемое им чувство вины. — Ты же сказал…       Его прервала строгим голосом Мицуки, но слов Изуку не разобрал. Она взглянула на Кацуки, и тот сразу понял, чего она хотела. Он отпустил руки Омеги и макнул пальцы правой руки в содержимое миски. Густая паста неохотно набиралась на пальцы, и её пришлось взять очень много. Эту пасту Альфа должен был нанести на лицо своей будущей пары, оставить свой след, сделать её своей, но Изуку не позволил этого и резко отклонил голову назад.       — Нет, — сдавленно проговорил он.       Мицуки его становила и, крепко обхватив за предплечья, что-то зашептала ему на ухо, но Изуку не вслушивался.       — Я не хочу, — упрямился он. — Я не могу!       Он почувствовал сильный захват на запястье, рука Альфы с силой потянула его к себе. Запахи менялись, воздух наполнялся сомнением, и это сомнение принадлежало их зрителям. Изуку понимал, что поступал самым ужасным образом и в самый не подходящий момент, но он не был виноват, что его поставили перед фактом бракосочетания, на которое он не соглашался. Тем не менее продолжать было опасно — он понимал это.       — Деку, — прорычал Кацуки как настоящий волк, и его голос — тот самый, от которого бежали мурашки по коже — завладел вниманием Омеги.       Запах Альфы стал совсем горьким, и вдыхая его каждый раз, Изуку почти давился. Гнев пугал, а светящийся красный взор отрезвлял. Кацуки смотрел прямо в зелёные глаза Изуку, примеряя его со своей участью, преодолевая сопротивление. Это не могло продолжаться вечно: запах подчинял Омегу, а сквозь эту горелую горечь, он чувствовал слова: «Подожди немного», — приказывали ему.       Опять этот таинственный, неведомой природы голос из неясного источника.       Нахмурившись, Изуку сжал зубы, принимая безвыходность ситуации, и обмяк, позволяя обряду продолжаться дальше. В этот момент Мицуки смогла слегка ослабить хватку, а Кацуки нанёс густую пасту на его лоб. Находясь практически в гипнотическом бреду, Изуку повторил то же действие, и после этого Альфа забрал у него миску и отдал своему отцу. Кацуки снова взял его руку в свою и, остатки пасты на их пальцах смешались друг с другом, обмениваясь запахом. Мицуки что-то спросила у них, и в ответ Альфа сказал:       — Ts’okol bel.       Изуку, глядя в глаза напротив, понимал, что должен и это повторить за ним. Несколько секунд вдыхая запах пламени, он пытался осознать, что с ним происходило прямо сейчас и как ему быть дальше, но, не сумев добраться ни до одной разумной мысли, просто произнёс:       — Ts’okol bel…       Это же повторили все остальные альфы, что наблюдали процесс. И на том безумство наконец закончилось. Снова заиграла музыка, прогоняя горестное напряжение. Опустошённый Изуку не обращал внимания на празднество, к которому преступили жители деревни. Все они радовались созданию новой пары, играли на своих инструментах и танцевали под задорные ритмы. Альфа отвёл Омегу немного в сторону и расположил у костра, где для них постелили несколько шкур, выставляя всем на показ. Кацуки не отпускал руку Изуку, даже когда чувствовал, что тот хочет вырвать её и протереть лицо — этого делать было нельзя, Омегу это раздражало, но он решил пока отложить свою ярость, ведь дальше всё могло стать ещё хуже, и ему нужны были силы.       Члены племени поочерёдно подходили к молодожёнам и преподносили различные подарки. Изуку не реагировал на доброжелательные речи альф и лишь угрюмо смотрел на свои колени. Кацуки весьма холодно принимал их дары, но периодически кивал головой в знак благодарности. Подарки представляли собой разнообразные одежды, продукты, инструменты и украшения. Их было очень много, и все они выгляди безумно привлекательно, но Деку пребывал не в том состоянии, чтобы по достоинству их оценить. Дарами занимались по большей части родители Кацуки, скорее всего они же и займутся их сортировкой и хранением в дальнейшем. Но всё это не так важно было сейчас. Изуку старался не смотреть на альф, боясь выдать им своё горе. Дрожь сотрясала его изнутри, и ему было очень трудно ей сопротивляться. Он успел начать переживать, что его заставят танцевать вместе с Альфой, следуя традициям, как, например, было принято в деревне Деку, но, к счастью, этого не произошло.       После ужина, во время которого ни Изуку, ни Кацуки ничего толком не съели, их отпустили к себе, и в этот момент страх начал возвращаться к Омеге. Теперь у Альфы было не только право, но и обязанность находиться вместе с ним в одном вигваме, ведь они отныне супруги, и никто не отменял первую брачную ночь. Изуку не хотел себе представлять, что с ним будут делать, как только прикрывающий вход полог отгородит его от последней иллюзии свободы. Мицуки сопровождала их до самого вигвама и поучительно шептала что-то Кацуки на ухо, а тот в ответ огрызался в своей стандартной манере, которую не первый раз замечал Деку.       На входе в вигвам Изуку предпринял последнюю попытку сопротивления и начал упираться ногами о землю, но в этом было мало смысла: его силой затолкнули внутрь, больно дёрнув за запястье. И как только Кацуки оказался с ним наедине, Омега не выдержал:       — Хватит! Не трогай меня!       Он попытался как можно дальше отойти от Альфы и, зная, что у него не хватит словарного запаса, чтобы выразить всю свою ярость и боль так, чтобы было понятно, заговорил на своём родном языке:       — Зачем ты это сделал?! Зачем всё это было нужно?! Ты же обещал, что отпустишь меня, ты сказал, чтобы я подождал до лета, и я послушался тебя! Но ты меня обманываешь, ты меня используешь! Что тебе от меня надо, зачем ты сделал меня св… — Он не смог этого произнести вслух. — Почему? Почему ты ко мне так относишься, за кого ты меня принимаешь, кто я для тебя? Омега? Да, и что с того? Неужели этого достаточно, чтобы ни во что меня не ставить?! Почему никто не слушает, чего хочу я?       Слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули из глаз. Его голос сорвался, и он не смог больше говорить. Альфа смотрел на него глубоко понимающим взглядом, полным жалости, но вид его бесстыжих глаз только злил Изуку, и он отвернулся, прикрывая лицо.       Ноги не держали. Горе завладело телом Омеги, притягивая его к земле. Его могуществу больше не получалось сопротивляться. Изуку чувствовал, что Альфа пребывал в состоянии нервозности из-за этого, наверное, он переживал, что их слышат, а может и правда думал, как помочь своей паре — в любом случае Изуку было всё равно на него. Он хотел лишь покоя. Ему нужно было отдохнуть.       Всё это продолжалось не так долго, как могло, Деку овладел собой намного быстрее, чем он сам того ожидал. Вытирая слёзы, он заметил, как изменился Альфа. Тот подкрадывался к нему так осторожно, словно не желал спугнуть. Он был похож на тех волчат, пойманных за кражей мясных запасов из корзин и которых отчитывали альфы. У Кацуки были такие же глаза — полные вины и желания быть прощённым. Он предстал перед Омегой совсем иным, и это удивляло.       — Чего тебе? — огрызнулся Изуку.       Альфа сдвинул брови и ничего не сказал. Он не стал приближаться дальше, а остановился шагах в шести-семи и взглянул на огонь, который игриво извивался, бросая вверх искры.       Кацуки что-то начал говорить спокойным голосом — даже слишком мягким в сравнении с тем, что раньше слышал Изуку. Некоторые слова точно были ему знакомы, но он не был уверен в их значении. Насторожившись, Омега просто слушал голос Альфы. Взглянув на его лицо, его глаза, которые были обращены к огню, Изуку испытывал странные чувства. Его что-то смущало. Кацуки объяснялся ему, а он почти ничего не понимал, только догадывался. Всё это придавало их общению театральной драматичности.       Как только Альфа закончил свою недолгую речь, он посмотрел на Омегу и произнёс:       — Так надо.       Изуку понял его. Это словосочетания похожим образом частенько говорили ему, когда обучали различным ремёслам. В переводе можно было не сомневаться, и понимание смысла сказанного ввело Изуку обратно в ярость.       — Почему?! — нахмурился он и повторил это же слово на языке альф: — Почему?       Альфа не ответил. В конце концов он только что объяснил причины, которые Омега не мог пока понять, и всё же — эта неизвестность раздражала, выводила из себя.       Какие ещё могли быть причины? Изгнание? Смерть? Это должно было быть что-то очень страшное, раз Кацуки решился на свадьбу — другого объяснения нет. Понемногу гнев и обида ослабляли хватку, и Изуку мог чуть со стороны взглянуть на произошедшее. Если говорить совсем честно, то Кацуки не давал ему никаких обещаний, не клялся и не уверял, что обязательно вернёт его домой, он лишь попросил немного подождать, и срок ещё не вышел. Это справедливое замечание, но никто не упоминал про брак — это и было самое возмутительное.       Принюхавшись к своим рукам, Изуку чуял знакомый запах — точно такой же, какой исходил от той мази, которой Мицуки заставляла его обмазываться каждое утро. Это был запах Кацуки. Запах принадлежности. Запах его Альфы.       Деку разозлился. Он знал это. Он догадывался с самого начала, и больше всего его злило, что ему нравится этот запах. Невозможно было с этим смириться. Он переставал себя понимать.       — Я уйду, — произнёс он твёрдо, и, обратив взгляд на Альфу, который продолжал смотреть на пламя, заверил его: — Как и договаривались тогда, ты отпустишь меня. Слышишь?       Кацуки взглянул на Омегу. Он понимал, что ему говорили — никаких сомнений, Изуку видел это в его глаза. Его запах снова изменился, и теперь в нём ощущались терпкие ноты какого-то знакомого напитка, который подавали иногда по вечерам Изуку, но он не знал из какого растения тот заваривали. В этом запахе чувствовалась какая-то тоска, которая была обоим неприятна, но Омега не хотел уступать.       Альфа что-то заворчал и принялся стелить для себя постель. Он делал это с раздражением и скрытой яростью, раскидывая неаккуратно шкуры. Изуку подозревал, что тот злился из-за его поведения, из-за упрямства и агрессии, но, скорее всего, он просто был недоволен сегодняшним днём и тем, к чему приговорил и себя, и Омегу. Но только он один нёс за это ответственность, и Изуку не готов был делать для него поблажки.       Кацуки лёг в постель и отвернулся к стенке. К счастью, он не проявлял никакой заинтересованности Омегой, которой последний так опасался, тем не менее находясь вместе под одной крышей наедине, между ними могло произойти что угодно, и Изуку не собирался смыкать глаз всю ночь.