В племени волка

      Племя Изуку всю его жизнь стояло только на одном месте, они не вели кочевой образ жизни, в основном занимались оленеводством, и в этом ремесле Изуку не плохо смыслил. Тем не менее ему и другим членам племени приходилось порой отправляться в леса за дичью, когда холод уничтожал их скот и вынуждал искать пищу в других местах. Так Изуку и научился охотиться, но глядя на Кацуки и других альф, он видел, как сильно его навыки уступали им. Альфы во многом полагались на волков, однако их собственное чутьё, знания поведения животных и особенности местности — позволяли им выполнять задачи настолько эффективно и быстро, что со стороны казалось, будто добыча сама шла им в руки. Это внушало неподдельное восхищение. Скрупулезно Изуку изучал каждый их шаг, наблюдал за тем, как они вдыхали воздух, чуя запах добычи, и повторял за ними; слушал, как они тихонько присвистывали волкам, отдавая неведомые команды; смотрел, как они держали в руках оружие, готовые выпустить стрелу навстречу выбегающему из чащи испуганному животному. Так это обычно и происходило. Чаще всего их жертвой становились одинокие самцы оленей. Их крупные головы украшали изогнутые рога, они были длинноногие, грациозные и практически не издавали никаких звуков, когда жизнь покидала их тела. Изуку всегда смотрел на это действие с сочувствием, и его очень тронул тот факт, что альфы никогда не забывали отдать честь убитому им животному. Это действие было трагичным и красивым. Они склоняли головы перед ещё тёплым телом и, сложив руки, шептали прощение, желая умершему успокоения. И Изуку в такие моменты будто слышал, как на их слог отзывалась природа, как деревья с пониманием склонялись перед ними и принимали ушедший дух. Изуку тоже так делал, он считал это справедливым, и очень бы расстроился, если бы увидел, что альфы так не делают, но благо всё сложилось иначе.       Когда солнце коснулось горизонта, под конец долгого дня, первую половину которого они охотились, а вторую — разбирали туши, Кацуки решил разбить лагерь вместе с остальными альфами. Их всего было несколько групп, каждая со своей упряжкой и задачей. Они расположились на достаточном расстоянии друг от друга, но в тоже время им были хорошо видны костры друг друга, и в случае опасности они могли бы докричаться до соседей. Между этими группами шло даже негласное соперничество под название «кто наловит больше дичи», Изуку заметил, что главным соперником для Кацуки выступал Шото. С самого начала он видел, как эти двое с трудом находили общий язык, и скорее всего причиной этому являлась разность их характеров: Кацуки был вспыльчивым, горячим, активным охотником, а Шото — степенным, спокойным и расчетливым. Они практически не разговаривали друг с другом, но когда их пути пересекались, зачастую это приводило к грозному рычанию со стороны Кацуки.       И что самое важное: это усиливалось, когда рядом находился Деку. Поведение альф несколько изменилось, когда они покинули границы своей деревни. Здесь — в самой глубине одичалых лесов, в альфах просыпались самые древние инстинкты, забирая власть у их разума. Они переставали быть похожими на обычный свободный народ, здесь в их повадках, голосах и взглядах обретали силу звериные черты. Они менялись на глазах и отпугивали.       Изуку был не настолько глуп, чтобы не замечать этого. Более того, его присутствие ставило Кацуки в сложное положение: теперь того заботила не только добыча, прятавшаяся в лесу, но и его названный супруг-омега, чей запах отвлекал всех прочих альф, привлекая их неуместное внимание. Мысли об этом оскорбляли Изуку и его мнение о себе, которое без того было весьма низкого уровня, возникшее благодаря нелёгкой жизни в родной деревне, но он хотел большего и противился ролям, которые ему навязывали другие.       Уже вечером сидя у костра, Кацуки хмуро смотрел в огонь и вновь подготавливал мазь, которую обычно Изуку втирал только по утрам. Жир был собран совсем недавно после предварительной подготовки шкур, а сами туши лежали на нартах, возле которых бродили молодые волки из их стаи, едва сопротивляясь соблазнительному запаху крови. Пару раз Кацуки приходилось их одёргивать, но в основном они вели себя смирно. Оками лежала неподалёку от Кацуки и спокойно наблюдала за его действиям. А вот Изуку испытывал несколько другие эмоции. Глядя на знакомый процесс, он в упрямстве надул губы.       — Зачем это? — спросил он.       Глаза Альфы опасно сверкнули в темноте, их освещали только всполохи огня. Кацуки ничего не ответил и продолжил готовить мазь.       — Почему ты мне не отвечаешь? — настаивал Изуку.       Было обидно и в то же время грустно осознавать, что прошедший день, полный новых впечатлений, вернулся к прежнему укладу вещей. Ничего не менялось, всё оставалось точно таким же.       Альфа был серьёзен, красив — на чём Изуку старался не задерживаться мыслями, — и из-за чего-то очень зол. Нахмурившись, Изуку всё же решил говорить немного мягче — так он мог достичь гораздо больше.       — Пожалуйста, ответь мне.       Альфа вновь взглянул на него. Его запах отличался в последнее время, и Изуку по неопытности не мог точно понять причины этому, лишь немного позже он узнал, что в Альфе просто пробуждалось желание обладать, с которым тот боролся, как волк с рысью за кусок свежего мяса, — и желание показывать это право конкурентам. Но сейчас Изуку этого не знал, он был слеп, как новорожденный щенок, и не видел очевидных вещей, а то, что видел, понимал неправильно или не до конца.       Альфа пробурчал неясные ругательства себе под нос и потом ответил ему. Но не всё из того, что было произнесено, Изуку понял, потому что он по-прежнему не очень хорошо знал этот язык.       — Тебе нужно восстановить запах. Он быстро сходит здесь. Они чувствуют, — это то, что Изуку хорошо понял, и он не знал, как правильнее относиться к этой информации.       — И что с того? — Игнорируя проблему, уточнил он.       Альфа в ответ произнёс нечто такое, чего Изуку не слышал раньше, но сразу понял, что это было ругательство — непосредственно направленное на него лично, и он сильно разозлился из-за этого.       — Я вовсе не тот, кем ты меня только что назвал!       Изуку не сомневался, что Кацуки только что обозвал его дураком, если не ещё грубее. Оками подняла голову и, распахнув глаза, настороженно наблюдала за развернувшейся картиной. Альфа лишь фыркнул в ответ, в раздражении приподнимая губу. Он размазал полученную мазь по дну посуды и направился с ней в руках к Омеге. Обогнув костёр, в который Деку подбрасывал собранные ветки время от времени, Кацуки вручил ему в руки плошку.       — Но почему я должен это делать?! — упрямился Изуку.       — Если хочешь оставаться в живых — делай, что я тебе говорю!       Запах Альфы ударил в ноздри так сильно, что Омега смутился: он был таким же ярким, как и огонь, что горел прямо возле него. Этот запах был горьким, как те напитки из полыни, которые приходилось выпивать, когда возникали проблемы с пищеварением, и величественным, а ещё Деку улавливал в нём нотки волнения — эти влажные взвеси в воздухе, которые нельзя было уловить глазом, но ощущались при вдыхании. Приглядевшись к Кацуки, Изуку отметил его настороженный вид, тот смотрел по сторонам, пытаясь разглядеть группы других альф, чьи костры сверкали в темноте, и всматривался так, словно опасался кого-то.       Изуку понимал, что его пытались защитить, но методы, которыми пользовался Альфа, его никогда не устраивали. И эта холодность, с которой Кацуки держался с ним, отталкивала его. Изуку обычно не искал с ним общения, но тем не менее что-то продолжало притягивать его к этому уникальному человеку, и это что-то было не просто любопытство. Изуку побаивался этих мыслей и ощущений, но борясь с естественной скромностью, присущей ему, он попытался сделать шаг навстречу.       — Кацуки… — произнёс он негромко.       Собственное имя из уст Омеги насторожило Альфу. Он взглянул на него из-за плеча, направляя в его сторону всё своё недоверие.       — Я благодарен тебе за заботу, но… — Изуку старался не звучать слишком раздражительно, он хотел самую малость сблизиться с Альфой, ему это было важно, и он продолжал попытки. — Но пойми меня, пожалуйста…       В памяти всплыла та сцена глубокой ночью, когда Деку попытался сбежать, но был остановлен Кацуки и возвращён обратно в вигвам. Там его попросили дождаться лета, а вскоре всё резко изменилось: внезапная свадьба, согласие на которую никто не спросил, жизнь среди незнакомцев в холодных полярных лесах, чьи дома охраняли огромные стаи волков; дни и недели прожитые в ожидании возвращения домой, новые знакомства и множество уникальных событий и впечатлений. И всем этим не с кем было поделиться.       Он вспомнил, как той ночью в слезах просил Альфу понять его — понять не только его слова, но и сами чувства. Ему этого так не хватало. Всю жизнь не хватало. И здесь — среди альф — на короткое мгновение в его сердце зародилась слабая надежда, что его смогут понять. Совсем немного. И Кацуки мог это сделать, Изуку чувствовал это.       — Тебе не обязательно меня заставлять слушаться тебя, держаться на расстоянии или… ещё что-то… Я ведь… я совсем один, мне нужна помощь, но ты мог бы просто поговорить со мной… Понимаешь? Я не знаю, как это объяснить, мне очень сложно…       Изуку с трудом подбирал слова не только из-за волнения, но и потому, что объясняться на чужом языке, на изучение которого он потратил всего пару месяцев, было чертовски сложно. Он сдавил в руках крошечную посуду и с печалью поджал губы. Опять он почувствовал себя слабым — ненавистное ощущение.       В воздухе что-то поменялось — рассеялось так же медленно, как утренний туман. Сложный запах из земли, костра, крови, недоверия и силы появилось что-то новое. Оками тоже это почувствовала и положила голову обратно на лапы.       Альфа пригляделся к Омеге. Его взгляд Изуку хорошо чувствовал на своём лице, но не решался поднять глаза, чтобы убедиться в этом. Кацуки как-то странно фыркнул и взлохматил свои светлые волосы. Что-то было не так, но Омега пока не понимал его. Альфа сел обратно на своё место у костра и заглянул в пламя, он прислушивался к треску веток, будто те могли ему что-то сказать, как-то подсказать, что делать.       Изуку смотрел на мазь в своих руках и не хотел её использовать. Упрямство было одним из его недостатков.       — Поговорить? — пробормотал Альфа, верно спрашивая у самого себя.       Изуку взглянул на него. Он не стал ничего утверждать или отрицать, уточнять, опасаясь, что отпугнёт Кацуки своей настойчивостью. Тот ещё некоторое время молчал, глядя в огонь, а потом произнёс:       — Используй мазь, — он качнул головой в сторону плошки в руках Изуку, — запах слабеет. Если он полностью исчезнет, они этим воспользуются.       — Зачем я должен её использовать?       Кацуки раздражённо закатил глаза, словно вопросы до смешного глупые и задавал их надоедливый ребёнок, а не Омега, который впервые в жизни сталкивался с подобным.       — Ты серьёзно не понимаешь? Альфы должны метить свою омегу, — он буквально чеканил слова. — Это значит сделать своим, заявить права на обладание. Это тоже самое, как и метить территорию. Никто не имеет права прикасаться к чужой собственности. Если омега не меченная, значит она свободна, а если она свободна, значит…       Он замолчал и нахмурился, видно, представляя себе, что может случиться, если Деку не будет носить его запах. Изуку впервые услышал слово «собственность» на языке альф, но из контекста сразу понял, что оно означало, и его в тот же миг обуял гнев. Он чуть было не отбросил мазь в сторону со всей силы и прорычал не самым грамотным образом:       — Я не твоя «собственность»! Я — это… Я. Я обладаю собой сам!       — Нет.       — Почему?!       — Потому что ты — омега.       — И что, что я омега? Разве это ответ на все вопросы? Это не так!       Их взгляды схлестнулись друг с другом в неравном бое, но никто не собирался уступать. Волки, окружающие их, чуя воинственные запахи, жались к земле. Кто-то поскуливал, а кто-то скалил зубы. Они не одобряли то, что видели. Волчица опять подняла голову и издала странный рык, обращённый на омегу, но Изуку на неё не отреагировал, он продолжал смотреть в красные глаза Альфы, борясь не только с его мощью, но и со своей естественной слабостью омеги, которая тоже пыталась его подавить. Он не хотел уступать.       Совсем рядом оказалась знакомая молодая волчица Эм. Дружелюбно помахивая хвостом, она подошла ближе, прижимаясь к земле. Обратив внимание альфы и омеги на себя, она словно пыталась их помирить. Высунув язык, она растянула губы и будто улыбалась, была игрива и так мила, что, глядя на неё, Изуку смутился: эта сцена его очень тронула. Ещё ни разу волки не вели себя так перед ним, и это о многом говорило. Кацуки спокойно смотрел, как Эм ластилась по земле, вытягивая лапы к омеге, словно просила себя погладить. Изуку не был уверен, что ему стоит прикасаться к ней, и потому просто выдохнул. Звук получился уставшим и грустным, но в то же время полным смирения. Напряжение отпустило его, упорхнув в чёрное небо, словно испуганная птица.       Наблюдая за волчицей несколько минут, Кацуки продолжил говорить:       — Я должен был оставить на тебе метку после ритуала, — Изуку напрягся на этих словах, — но ты скоро уйдешь отсюда, и я не собираюсь клеймить тебя. Родители знают, что я этого не сделал, но их я смог убедить, что сделаю это позже, а остальные, если узнают, захотят оспорить моё право на тебя, и тогда тебе грозит опасность. Эту мазь с феромонами альфы обычно используют на волчатах, когда те только появляются на свет, чтобы показать их принадлежность племени, это оберегает их от чужаков. Но запах слишком слаб, чтобы перебить твой собственный запах, а здесь — тем более. Если ты не хочешь, чтобы другие альфы разорвали тебя на куски — используй мазь, и тогда я смогу тебя защитить.       Мурашки бежали по коже Изуку, пока он слушал речь Альфы. Не всё из произнесённого он понял в точности, но до него дошло самое главное: он не в безопасности. Он никогда не был в безопасности, даже когда ему казалось наоборот. Всё это время находясь в компании альф, каждый из них мог в любой момент пересечь границу, которая представляла собой лишь исчезающий запах феромона — тончайший, как нить паутины. Они могли отобрать его у Кацуки, присвоить себе. Это так легко, словно забрать какой-то предмет. От осознания этого он в ярости сжал зубы, и слёзы обиды сгустились в уголках глаз.       — Но я не… Они… они…       Он не смог ничего больше сказать, потому что в горле спёрло, дышать стало сложно, губы задрожали — это горе, которое было готово выразиться в рыданиях. Изуку не хотел плакать, но несколько слёз уже скользили по щекам.       Как же он был наивен. Все попытки вырваться из захвата стереотипов, всё это жалкое сопротивление и непринятие очевидного были бессмысленны и глупы. Пора было смириться с правдой — он омега и ничего больше. Ему нужно было просто жить с этим, адаптироваться, понимать своё место и роль в обществе. Ведь даже здесь среди альф, он остался тем же, что и раньше, и это никак нельзя было исправить.       Но Изуку было больно думать так. Смириться с этим означало для него отказаться от самого себя и стать совсем другим человеком. Он не мог этого сделать. Он просто не знал, что делать. И никто не мог ему помочь.       Он начал плакать. Молодая волчица, что лежала рядом с ним, смотрела на него сочувствующими, влажными глазами и заскулила. Этот жалобный звук вторил той боли, что ядом растекалась в жилах Омеги, и ему стало ещё больнее. Его руки ослабли, он почти выронил крошечную тару, но Альфа быстро перехватил его запястья, не позволив содержимому смешаться с рыхлой почвой под ногами.       Кацуки так нелепо быстро оказался рядом с Изуку, что последний не успел толком это осознать. Руки Альфы неловко обхватили Омегу за плечи и попытались приласкать его. Кацуки хотел ему помочь, хотел его поддержать. Какая-то детская обеспокоенность чувствовалась в его запахе, прям как у волчонка, который впервые выбрался из материнского логова и, отойдя на пару шагов от дома, заплутал и испугался одиночества. Изуку успел заметить, что это было довольно мило, но быстро отвлёкся на другое: Кацуки прижимался к нему, как к чему-то ценному, требующему защиты. Он обнимал его, а Изуку в смятении и горе не сразу решил, как ему на это реагировать, и потому просто прислушивался к своим ощущениям.       Тепло, забота, внимание — всё это он получал редко ещё с детства, сначала только его мама награждала его ими, а потом появилась Мицуки, которая тоже выступала скорее материнской фигурой в его глазах, чем кем-то другим. Но Кацуки — его прикосновения были совсем другими. И Изуку впервые почувствовал в своём сердце что-то похожее на влечение. Он удивился этому, он никогда прежде его не испытывал и засомневался. Однако Деку бросило в краску при мысли об этом. Он чувствовал, как у него горели щёки, и не только от слёз, но и от смущения.       Они были ещё так глупы в проявлении чувств. Альфа и Омега — совсем юные и неуверенные существа, которые никогда раньше не взаимодействовали друг с другом, пребывали в состоянии неизвестности и пытались осознать, что же между ними происходило. Они были неопытны, пугливы и до неуместного упрямы, но действовали так, как декларировали им их чувства. И в Изуку пробуждалось что-то уникальное — не от человека или животного, а что-то нефизическое — настоящее чувство привязанности. Уверенность в человеке рядом, доверчивость.       Когда боль отпустила Изуку, он ещё сильнее смутился положения, в котором оказался, и Кацуки, по всей видимости, испытывал те же чувства и сам отстранился, когда заметил, что Омега прекратил плакать. Спутанные мысли Деку постепенно выстраивались обратно в строгую систему логики, и он заметил, что на смену отчаянью пришло что-то другое.       Через некоторое время, в течении которого оба безмолвно смотрели в огонь, обдумывая недавние события, Кацуки первый пришёл в движение. Он сходил за водой к небольшому ручью, что протекал неподалеку, подготовил необходимую посуду для варки и взялся за готовку, не бросив ни одного косого взгляда в сторону Омеги. Он варил напиток, который часто готовили в деревне альф. Его варили из настоя сладковатых стеблей неизвестной Изуку травы, добавляли различные соцветия и даже немного малочисленных ягод земляники и черники, которые только начали появляться в лесах и полях. Запах напитка в сознании Изуку обрёл прочную связь с весной, и при каждом вздохе горячего пара он чувствовал покой.       Кацуки отдал одну чашку Изуку, а вторую взял сам. И вот они сидели у костра в тишине глубокой ночи, до них доносились отдалённые крики ночных птиц. Волки расслабленно выпускали языки и сонно щурили глаза, некоторые из них уже спали.       Временами поглядывая на Кацуки, Деку думал о его заботе. Она подкупала его, привлекала, дарила надежду. Он искренне удивлялся поведению Кацуки, ведь тот впервые за столь долгое время отстранённости начал сближаться с ним.       Сделав ещё один глоток горячего напитка, который приготовили специально для него, в сознании Изуку крепчала одна простая мысль: ему очень повезло, что тогда в лесу его нашел именно Кацуки, а не кто-то другой.