Там, где цветут космеи

2008-й год, сентябрь Сатору давно не выбирался на природу. Кожа плавилась под палящим солнцем, мозги сварились вкрутую. Сатору не шёл — бултыхался в изумрудном море, вяло переставляя ноги, и истекал по́том. Ноздри щекотала сладкая горечь смешавшихся ароматов нагретой травы и луговых цветов. Сладкая-пресладкая горечь. Истошно орали цикады, заглушали беспокойные мысли. Не думать, не думать, не думать… Душно. Сатору снял форменный пиджак и закатал рукава рубашки: «Да уж, толку немного», — сокрушался он, отмахиваясь от наглого жирного слепня. Долго ли ещё? Рубашка неприятно липла к взмокшей спине Годжо, по вискам стекали противные тёплые капли. Неуёмные руки в карманах теребили подкладочную ткань, голова болталась, будто тряпичная. А впереди — километры холмистых полей, окружённых едва виднеющимся лесом. Да, Сатору давно не выбирался на природу, больше года — с тех пор, как бросил Кендис. А вчера он узнал, что полгода назад она покончила с собой. Тогда был апрель, и вовсю цвела сакура. Грустно цвела — Сатору это раздражало, он ненавидел грусть. Он невыносимо скучал по Кендис и решил вернуть её во что бы то ни стало. Годжо просидел у неё под дверью с её любимыми красными розами весь день — с этими блядскими здоровенными розами, на которые пялились все прохожие! Но Кендис так и не открыла. Сатору знал, что она там: чувствовал слабенький и скудный поток её проклятой энергии. Сатору не знал, что она уже наглоталась таблеток. Родные не понимали, почему Кендис это сделала. В предсмертной записке была лишь просьба:

«Похороните меня в тени большого дерева, вдали от городской суеты. Закопайте мой дурацкий прах, придавите его большим острым камнем.

P.S. И верните Сатору очки, которые я стащила у него в день нашего знакомства».

Приблизившись к кромке леса, Сатору безотчётно коснулся дужки очков, и его широкий рот изогнулся в болезненной усмешке. — Гляньте-ка, парни, какая рядом с Рэйко милая мордашка! Новенькая? — произнёс он, впервые увидев Кендис на территории Токийского Магического колледжа. Она не была новенькой. Кендис хоть и родилась в семье магов, но способности её оказались столь невелики, что училась она в обычной школе. Переехав из Нью-Йорка в Токио вместе с родителями, она почти сразу лишилась отца — тот погиб на миссии. В день встречи с Сатору она явилась к руководству колледжа за очередной выплатой материальной помощи, а заодно решила повидаться со знакомой из числа студентов. Кендис не оценила саторовскую «милую мордашку» и глядела на него с сердитым прищуром. А Сатору и не думал униматься, разошёлся пуще прежнего: — Кендис — как конфеты, верно? Кендис… — игриво пропел он и довольно ухмыльнулся. — Сладко звучит! Я люблю сладкое, Кендис. Даже замечания Сугуру не остановили его кривляний. — Конфетка Кендис! А миломордашная конфетка взяла — да и стащила его очки. — Допрыгался, длинный, теперь они мои, — задиристо проговорила она и триумфально зашагала прочь, показав на прощание опешившему «длинному» средний палец. Сатору помнил тот день отчётливо, до деталей: не каждый день встретишь девчонку, способную нагло обокрасть сильнейшего в мире мага! Диковинную девчонку с диковинным именем и невозможно грустными карими глазищами, оттенёнными медовыми чуть вьющимися длинными волосами. А ещё с неприлично глубокими вырезами трикотажных облегающих топов и рубашек, что сводили Годжо с ума. Он любил их до чесотки, как и острые шуточки не похожей ни на кого вокруг Конфетки Кендис. Он до чесотки любил её. Духота всё не спадала. Апатично утерев влагу со лба, Сатору устало опустился на каменный бордюр, окаймлявший земляное вытянутое возвышение, в центре которого лежал поросший мхом серый камень. Сгорбившись, он устало опустил руки на широко расставленные ноги и склонил разморённую зноем голову. «Не воображай, будто она сделала это из-за тебя. Ты, кусок дерьма, растоптал её сердце и трусливо сбежал, испугавшись чувств», — думал про себя Сатору, злобно обрывая тонкие стебельки осоки. Он не привык к самобичеваниям и считал их бесполезными, даже если в глубине души чувствовал вину. Но как иначе заглушить боль, подобную этой? «Если бы только я остался, не прятался от себя и дал нам шанс — этого ни за что не случилось бы. Пускай я не знаю, почему Кенди сделала это, но я бы точно уберёг её от смерти». — Почему, Кенди? — спросил Сатору в пустоту. — Не припомню, чтобы ты помышляла о таком. Хотя… Может, я вообще о тебе ничего не знал? Он бросил её ровно год назад, в конце сентября. Бросил ли? Сатору и Кендис не называли себя парой и скрывали перед общими знакомыми симпатию друг к другу. Они виделись тайком, бесконечно целовались и бесконечно говорили обо всём на свете. И едва Сатору почувствовал, что всё зашло слишком далеко, как он начал отдаляться от Кендис. Он бросил её ровно год назад, в конце сентября. В тот день его сердце было расколото потерей Сугуру, и ничто и никто во всём свете не смог бы склеить его обратно. Никто, кроме Кендис. Сатору не виделся с ней полтора месяца и всё равно очутился на пороге её дома. Ему хотелось поговорить с Кендис, но вместо этого он переспал с ней, испугавшись собственной уязвимости. Это была настоящая катастрофа. Сатору был небрежен с Кендис, ужасно спешил и сделал ей больно. Алое пятно на залитой ослепительным солнечным светом белой простыне навсегда запечатлелось в его голове. Лживый и жестокий мальчишка — зачем он солгал, что не девственник? Почему не остановился, когда кулачки Кендис, покорно лежавшей под ним, упёрлись в его грудь? Она его не оттолкнула, пускай ей было чудовищно больно. «Она молчала как рыба, как я мог понять, что ей неприятно?» — слабая отговорка, но Сатору утешал себя ею несколько месяцев, прыгая из одной постели в другую. Пока не осознал, что лучше того паршивого секса у него так ничего и не было. «Я один виноват, что всё полетело к чертям. Только какой теперь в этом смысл? Конфетка никогда не узнает, как мне жаль и что я раскаиваюсь. Не узнает, что я люблю её. Что я пиздец как люблю её!» Тёплый ветер покачнул снежные волосы, и Сатору услышал еле уловимый аромат шоколадных конфет. Растерянно оглянувшись, он увидел, что могилка была обсажена шоколадными космеями. Одна тёмно-бордовая цветочная головка жалобно выглядывала из-под ботинка Сатору, будто из-под гильотины. Годжо виновато убрал с цветка ступню и коснулся трепетными пальцами багровых лепестков. «Как помада Конфетки, — издав болезненную усмешку, подумал он. — И пахнут, как Конфетка — сладко-пресладко!» Сатору опустился с бордюра на траву и прилёг, свернувшись клубком. Отяжелевшие веки его сомкнулись, белые пушистые ресницы ласково щекотали кожу. Сатору вытянул руку, ухватился за стебелёк цветка космеи и наклонил его к себе. Рваный вздох, жжение в носу. Обжигающая капля прочертила мокрую дорожку через переносицу, затекла под щёку. Тающее лето торжественно и тихо играло для Кендис реквием шелестом травы, криками парящих в вышине чаек и стуком сердца Сатору. Опьяненный запахом космеи и палящим солнцем, умытый слезами Сатору видел дивный и несбыточный сон, в котором Кендис вырвалась из погребального плена и легла рядом с ним. Распростёртые на травяном покрывале, под пристальным взором лазоревого неба они безрассудно и нежно занимались любовью. Безрассудно-безрассудно. Нежно-пренежно. Долго-предолго. Бесконечно.