The Smile Stitcher

Квартира Хаска была поглощена той особой, густой темнотой, что наступает глубокой ночью в запертых комнатах. Единственным островком света служила старая лампа на письменном столе, похороненном под хаотичным курганом из пожелтевших газет, растрепанных папок и отчетов. Её тусклый, маслянистый луч выхватывал из мрака два застывших силуэта, будто участников немой пьесы на краю пропасти. Хаск сидел на стуле у края стола, вцепившись взглядом в пятно света на полированной деревянной поверхности. Горло саднило от сухости после того монолога, что вырвался из него минут двадцать назад — скупого, но детального отчета о том, что произошло в баре. Он мог бы встать, налить воды из графина, но тело отказывалось повиноваться. Не страх сковывал — напряжение, густое и тягучее, как смола. Ожидание бури, которая вот-вот должна была обрушиться из той темноты, что начиналась в двух шагах от стола. Его взгляд скользнул в сторону гостиной, пространство которой было почти полностью съедено чернотой. Именно оттуда теперь исходил холод. Не физический, а тот, что пробирается под кожу, когда понимаешь, что в темноте стоит хищник. Там, оперевшись о косяк двери в прихожую, стоял Аластор. Хаск не видел его лица, не различал глаз в тени, но ему не нужно было видеть. Холодная ярость, исходившая от этой неподвижной фигуры, была почти осязаемой. Бармену на мгновение почудилось, будто в абсолютной тишине комнаты слышится едва уловимый треск — сухая, злая статика, исходящая от радиоведущего. С момента, как Шарлотта ушла из «Riddles», и Хаск, выждав, набрал знакомый номер, прошло чуть больше часа. Синнер появился на пороге через тридцать минут после звонка, не сказав ни слова. Он молча вошел, молча выслушал сбивчивый, но полный отчет бармена, и теперь, когда Хаск смолк, продолжал молчать. Это молчание было тяжелее крика. В нем чувствовалась титаническая работа по сдерживанию чего-то яркого, бьющегося о внутренние стены, чего-то, что могло бы в миг разнести эту скромную квартиру в щепки. — Так значит, — наконец заговорил Аластор. Голос его был тихим, ровным и насквозь пропитанным таким концентрированным ядом, что одна его капля, казалось, могла проесть металл. — Она заключила с ним сделку… и одним из условий было моё досье. — Судя по всему, так и есть, — хрипло отозвался Хаск, немного оживляясь от того, что леденящее безмолвие наконец прервалось. — Так это выглядело. Я видел, как ублюдок жал ей руку и сунул эту папку. — Он кивнул в сторону темноты, где в руках Аластора угадывались очертания раскрытой папки. — Остальные условия их сделки ты выяснил? — спросил Аластор. Раздался шелест — он перелистывал страницу. В свете лампы на миг мелькнул уголок бумаги с чётким, казённым шрифтом, описывающим его вторую жизнь. — Пытался, — обречённо выдохнул Хаск, лицо его скривилось от горького воспоминания о той короткой, уничтожающей беседе на лестнице. — Быстро послала. Сказала, не наше дело. Что безопасность тебе обеспечила, а с остальным… сама разберётся. И… — И? — односложное слово прозвучало как щелчок взведённого курка. — Сказала, что сдала свободу в аренду, — закончил бармен, срываясь на раздражённое ворчание. — Драматичная непонятная херня. Вы в этом плане друг друга стоите, два ебучих театрала. Раздался резкий, сухой звук захлопнувшейся папки. Аластор шагнул в свет. Он шлёпнул папкой по столу, и жёлтый луч лампы скользнул по его лицу. На нём не было ни намёка на привычную, статичную улыбку. Это был острый, животный оскал, обнажавший сжатые зубы и делающий его похожим на хищника, пойманного в капкан. — Она ещё что-то сказала? — спросил он. Голос был ледяным, но глаза в тусклом свете полыхали сдержанным, адским огнём. — Чтобы не лезли. Я ж говорил — болтала про какой-то план. Мол, если полезем и хоть чихнем в сторону Фон Элдрича — всё испортим. Ты, дескать, свободен, компромат у нас. Беспокоиться не о чем. Повисло молчание, ещё более тяжёлое, чем прежде. И в этой гнетущей тишине для Аластора обрывки информации начали сходиться в уродливый, раздражающе неполный пазл. Теперь всё вставало на свои места. Именно Севиафан подсунул Шарлотте тот полицейский блокнот. Именно он, скользкий, трусливый гад, выяснил его тайну и, понимая, что запугать самого Карателя в лоб — гиблое дело, нашёл куда более изящный рычаг давления. Он пошёл к Шарлотте. К той, для кого эта тайна значила больше, чем собственная безопасность. И с этим знанием их ссора в баре — та самая, после которой в душе осталась лишь выжженная пустота — заиграла новыми, ещё более мучительными красками. За её обвинениями во лжи, за ледяным «мистером Синнер», за маской, трещавшей по швам от непролитых слёз, скрывался не просто тяжёлый день. Это был день, когда она узнала о его предательстве, попала в капкан шантажа и, потерянная, искала у него опоры, понимания, хоть какого-то намёка на то, что они ещё команда. А вместо этого получила удар по самому больному. Получила обвинения в истеричности, в «унаследованном безумии», в неспособности держать удар. От него. От того, кто раньше лишь принимал эту тёмную часть её натуры, не используя её как оружие. От этого осознания — через что она прошла в одиночку — в горле встал ком, а где-то глубоко внутри, под слоями гнева, зашевелилась чёрная, липкая вина. Он сам, своей ложью, своей слепотой, дал Фон Элдричу не просто догадаться. Он дал ему идеальное оружие, чтобы вбить клин. И теперь, сам того не ведая, вынудил Шарлотту принять весь удар на себя. А эта её «сделка»… Мысль о ней вызывала не просто беспокойство. Это было липкое, холодное чувство в груди, смешанное с яростью. Неужели всё это — лишь чтобы обезопасить его? Деталей они не знали. Только факт: она выторговала это досье, положив на стол что-то своё. Что именно? Что мог потребовать Севиафан в обмен на молчание? Что скрывалось за её странными словами о «сданной в аренду свободе»? И что за чёртов план она задумала, о котором говорила Хаску? Аластор чувствовал, как гнев, кружащий в нём вихрем, с каждой новой безответной догадкой закипает всё сильнее. Один дьявол знает, в какую авантюру она ввязалась, только чтобы вытащить эту папку с бумагами. Эта её жертвенность, эта тихая, упрямая готовность броситься под колёса ради него… Она одновременно связывала ему руки давящим грузом ответственности и сжимала сердце ледяной хваткой страха. Он оторвал взгляд от папки, уставившись в темноту за окном. — «Не лезть», — повторил он её слова, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не ярость, а нечто худшее: ледяное, бесповоротное решение. — Прекрасный совет. Жаль только, что она плохо меня знает. — О, она тебя отлично знает, босс, — угрюмо проворчал Хаск, отведя взгляд от папки с досье, будто та могла обжечь. — Потому и сказала прямым текстом: пальцем не трогать этого уёбка в зелёном. Цитирую: «Если я узнаю, что вы хоть что-то, хоть малейшую деталь, попытались выяснить или изменить… а я наверняка это узнаю… то вы испортите всё. В первую очередь — последние остатки моего уважения к вам обоим. А во вторую — сломаете весь план, который и так едва ли мне по душе». Каждое слово Хаск выговаривал с мрачной точностью, воспроизводя не только фразы, но и ту ледяную, отстранённую интонацию, что была у Шарлотты на лестнице. Слова падали в тишину комнаты, как камни в колодец. Бармен с глухим стуком отодвинул стул, его силуэт на миг перекрыл свет лампы, и он, наконец, подошёл к графину на подносе. Звук льющейся воды в стакан прозвучал невероятно громко. Он сделал долгий глоток, будто смывая со слизистой привкус той беседы. — Она вполне ясно дала понять, — продолжил он, поставив стакан со звоном, — что не доверяет ни мне, молчавшему о Вальдесе и плане, ни тебе… убившему его и не сказавшему ей ни слова. Вряд ли она даст нам хоть как-то повлиять на ситуацию. Ещё и психануть может, если полезем. Аластор не ответил. Он стоял, впиваясь взглядом в тусклое отражение лампы в тёмном окне. Его пальцы, лежащие на обложке папки, были совершенно неподвижны, но Хаск видел, как напряглись сухожилия на его руке. Внутренняя статика, казалось, достигла пика, готовясь вот-вот разрешиться разрядом. Тишина в комнате стала физически давящей. Два стратега, два человека, привыкших решать проблемы силой, хитростью или холодным расчётом, оказались в тупике, созданном не врагом, а той, кого они оба, каждый по-своему, стремились защитить. Её воля, очерченная жёстким и непонятным им «планом», стала для них непреодолимым барьером. Руки чесались действовать — выяснить детали сделки, вычислить слабые места Севиафана, разобраться с ним так, чтобы от трупа даже мокрого места не осталось. Но мысль о том, что их вмешательство может обрушить на Шарлотту новые беды, а главное — навсегда похоронить те крохи доверия, что у неё ещё оставались, была подобна кандалам. Хаск вздохнул, звук вышел грубым и усталым. Он провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль утомления и беспомощности. — Ну и что, босс? — спросил он наконец, отбросив всякие церемонии. Его голос был плоским, лишённым обычного ворчания. В нём звучал чистый, неприкрытый вопрос солдата к командиру, когда карта местности бела, а приказов нет. — Как быть-то? Сидеть, сложа руки, пока она там… черт знает о чём с этим уродом договаривается? Аластор медленно повернул голову. Свет лампы теперь падал на него сбоку, резко очерчивая скулу и бросая глубокие тени в глазницы. На его лице не было ни ярости, ни привычной маски. Было что-то новое — усталое, растерянное и оттого вдвойне опасное. Он смотрел на Хаска, но, казалось, не видел его. Его взгляд был обращён внутрь, в тот хаос, где гнев на Фон Элдрича, вина перед Шарлоттой и жгучее беспокойство за неё смешались в клубящийся, не дающий мысли сфокусироваться туман. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, циничное, чтобы отмахнуться от этого вопроса, как от назойливой мухи. Но слова не шли. Горло было сжато. Синнер, всегда имевший план, пусть и чудовищный, всегда знавший следующий ход, ощутил полную, оглушительную прострацию. — Я… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный и бархатный, прозвучал непривычно тихо, почти сдавленно. Он замолчал, снова посмотрев в окно, на своё отражение в чёрном стекле. — Не знаю, — выдохнул он наконец. Признание в собственном неведении, в отсутствии плана, было для него хуже поражения. Это была капитуляция перед хаосом, который привнесла в его упорядоченный мир Шарлотта Магне. Хаос, от которого он уже не мог и не хотел отказываться, но и контролировать его более не мог. Действовать сгоряча было бы глупостью, сравнимой с попыткой тушить огонь бензином. Каждое импульсивное решение, продиктованное этой клокочущей смесью ярости и вины, вело прямиком к пропасти. Нужно было остудить пыл, проанализировать, выстроить ходы так, чтобы не дать ей сорваться в бездну, но и самому не угодить в новую, хитро расставленную ловушку. Пока что его разумом управляли первобытные эмоции — слепая ярость на Фон Элдрича, удушающая тревога за неё, жгучее чувство собственной оплошности. Под их диктовку любое действие становилось самоубийственным. — Мне нужно подумать… — произнес Аластор, и слова прозвучали как признание собственной временной капитуляции. Он механически взял папку с досье, ее шершавая обложка была неприятно теплой от его же рук. Сунув ее в кожаную сумку, он с силой сжал переносицу двумя пальцами, будто пытался физически вдавить в череп разбегающиеся, хаотичные мысли, собрать их в нечто внятное, в стратегию. Головная боль, тупая и навязчивая, начинала пульсировать в висках. — Если она снова появится в баре — сразу звони мне. — Ты же дом её знаешь где, — угрюмо заметил Хаск, глядя ему вслед. Он не ждал ответа. Он и сам прекрасно понимал, почему Синнер не рвется к ее порогу. Что он скажет? Какие извинения, какие оправдания будут сейчас уместны? Они повиснут в воздухе мертвым грузом, еще больше усугубив пропасть. Да и ее приказ «не лезть» был предельно ясен. Появление Аластора у ее дома было бы именно тем «вмешательством», которое она прямо запретила. — Просто сделай, как я сказал, — отрезал Аластор, не оборачиваясь. Его голос снова обрёл отточенную, безличную чёткость, став щитом против дальнейших расспросов. Он уже взялся за ручку двери, его силуэт был резок и напряжён. — Полагаю, не стоит лишний раз объяснять, что то же самое касается и Змея? Следим за ситуацией. Пока что. Это «пока что» повисло в воздухе тяжелым, невысказанным обещанием. Оно означало временное перемирие, вынужденную паузу, но отнюдь не конец. Хаск молча кивнул, проводя его до выхода. В прихожей, освещенной лишь тусклым светом из комнаты, он задержал взгляд на спине Аластора. Тот казался неестественно прямым, будто каждый мускул был натянут как струна. Видно было, как под тонкой тканью рубашки играют напряженные мышцы плеч. — Ты сам как? — выдохнул Хаск, вопрос сорвался с губ почти против его воли. Он тут же скривился, будто попробовав что-то горькое. — Тупой вопрос — знаю. Но всё же. Аластор замер на пороге, спиной к бармену. Тишина длилась несколько ударов сердца, наполненных лишь далеким гулом города за окном. Когда он заговорил, голос его был низким, лишенным каких-либо оттенков, монотонным, как зачитывание погодного прогноза. — Я в ярости, замешательстве и, — он сделал едва заметную паузу, — я беспокоюсь. Что, по-твоему, со мной не так? Он не ждал ответа. Рывком открыв дверь, он шагнул в темноту лестничной клетки, и тьма мгновенно поглотила его, словно он и не был здесь. От него остался лишь легкий шлейф пряного одеколона, давивший в носу Хаска, да тяжелое, неразрешенное эхо его слов, повисшее в опустевшей прихожей. Хаск медленно прикрыл дверь, щелкнул замком. Он остался стоять в темноте, оперевшись лбом о прохладное дерево. «Беспокоюсь». Одно-единственное слово, вырвавшееся у того, кто отрицал саму способность к таким чувствам, звучало страшнее любой откровенной исповеди. Оно означало, что почва ушла из-под ног не только у Шарлотты. Оно означало, что в их хрупком, опасном мире всё пошло под откос.

***

Несколько недель проползли мимо, вязкие и неестественно тихие, словно город затаил дыхание в ожидании грозы. Внешне всё шло своим чередом: утренние эфиры с безупречно поставленным голосом, вежливые улыбки коллегам, стерильный порядок в собственном доме. Но эта рутина стала для Аластора тесной, душной маской. Он существовал в состоянии перманентной, звенящей напряжённости, будто сидел на пороховой бочке, прислушиваясь к тиканью невидимого часового механизма. Каждый день, каждый час ждал взрыва — вестей, слухов, хоть какого-то знака. Наступил ноябрь, окончательно вымывший из города остатки тепла. Дни стали короткими и холодными, а ветер с реки завывал в щелях старых зданий, словно злой дух. Внутренний пейзаж Аластора идеально соответствовал унылой погоде: серая, холодная пустота, изредка прорезаемая вспышками острой, беспредметной тревоги. Он снова стал завсегдатаем «Riddles», приходя не за виски или общением, а с одной-единственной, тщетной целью — подловить её. Каждый вечер он занимал один и тот же столик в тени, наблюдая, как дверь в подсобку открывается и закрывается, впуская чужие лица. Шарлотты среди них не было. Она испарилась. Бесследно. Будто их бурный, отмеченный кровью и страстью роман был лишь яркой, тревожной галлюцинацией. Он заглядывал в «The Blue Note» под предлогом ланча, его взгляд автоматически скользил по столикам, выискивая знакомый светлый завиток волн у окна. Напрасная трата времени. В городе искать её было бессмысленно — она сама говорила о своём затворническом образе жизни еще в самом начале их знакомства. Тогда это звучало милой эксцентричностью богатой наследницы, теперь это походило на тюремный приговор. Его собственное возвращение в круг общения не прошло гладко. Как только он впервые после той ночи у Хаска переступил порог бутика Рози, хозяйка встретила его не улыбкой, а взглядом, от которого кровь стыла в жилах. — А, птичка вернулась в клетку, — произнесла она без тени обычной язвительной нежности. Её голос был тихим, холодным и неумолимым, как скальпель. Последовавшая «взбучка» не была скандалом. Это был размеренный, методичный разнос, который Рози устроила ему так, словно он был не опасным хищником, а провинившимся пятилетним мальчишкой, разбившим фамильную вазу. Она не кричала. Она объясняла. С ледяной чёткостью перечислила все его промахи: ложь Шарлотте, безрассудство с убийством Вальдеса, которое вполне могло привести к большей катастрофе, и, самое главное, — его эмоциональную глухоту, из-за которой он позволил Шарлотте уйти в одиночку под пресс шантажа. — Ты играешь в опасные игры, Аластор, но забываешь, что в твоих играх теперь есть ещё один игрок, — сказала она, пристально глядя на него поверх оправы очков. — И у неё свои правила. Которых ты, кажется, не удосужился выучить. Он слушал, стиснув зубы, его улыбка в тот момент была натянута до боли, чистейшая гримаса. Оправдываться перед Рози было бесполезно. Она видела всё и понимала слишком много. Этот унизительный, но справедливый разнос стал ещё одним ежедневным напоминанием о провале, о той цене, которую заплатила Шарлотта, и о его собственной беспомощности что-либо исправить. Рози, несмотря на десять лет дружбы, в этот момент ощущалась не его союзницей, а скорее грозной, разгневанной подругой Чарли. В её глазах читалось разочарование, граничащее с презрением, и Аластор знал по опыту: пытаться парировать или, того хуже, оправдываться — занятие бесполезное и самоубийственное. Розалинд Ашер в подобных стычках обладала скоростью мысли сапёра и точностью снайпера — на одно твоё слово она находила дюжину контраргументов, каждый из которых бил точно в цель. Перечить ей значило лишь продлевать собственные мучения. Поэтому он молчал, выдерживая её взгляд, лишь изредка отвечая короткими, незначащими фразами, которые были белым флагом, выброшенным под градом её обвинений. Когда наконец пыл её иссяк и она, с тяжёлым вздохом, опустилась на табурет за стойкой бутика, атмосфера в комнате сменилась с грозовой на просто тяжелую. Аластор, почувствовав, что давление спало, молча прошёл вглубь помещения, к стойке с зеркалом, будто ища в отражении подтверждения, что он ещё цел. — Даже не ответишь мне? — спросила Рози, выгнув изящную бровь. Вся её театральная обида будто испарилась с лица, уступив место лёгкому недоумению. Она привыкла к тому, что Аластор, даже проигрывая в словесной дуэле, обязательно оставит язвительную колкость, уколет её самолюбие в ответ. Его молчаливая покорность была восьмым чудом света. Аластор медленно повернулся к ней, прислонившись спиной к прохладной стене. Свет от люстры мягко падал на его лицо, подчёркивая усталые тени под глазами. — Дорогая, боюсь, я абсолютно не располагаю никакими оправданиями в этом случае, — произнёс он. Голос его звучал необычно плоско, без привычных бархатных обертонов. Была в нём какая-то обезличенная усталость. — Иначе я бы не дал тебе выливать на меня весь этот… словесный поток. Рози удивлённо раскрыла глаза, её тонкие пальцы замерли на стойке. — Мне что мерещится? — спросила она, пристально изучая его. — Аластор Синнер почти признал, что он не прав? Кто ты и где мой эгоцентричный, невыносимо самовлюбленный друг? Синнер чуть скривился от формулировки, болезненный уголок губ дрогнул. Но, заметив, что в её взгляде не осталось желания продолжать экзекуцию, а лишь живой, почти материнский интерес, смешанный, впрочем, с изрядной долей сарказма, он позволил себе тихо, беззвучно усмехнуться. Это была не улыбка радиоведущего, а скорее кривая гримаса боли. — Он, кажется, пока отдыхает, — сказал Аластор, глядя куда-то мимо неё, в тёмный угол бутика. — В последнюю неделю весь окружающий мир делал абсолютно всё, чтобы моя гордость на какое-то время ушла в подполье. И, должен признать, преуспел в этом. В его словах не было ни самобичевания, ни жалости к себе. Была лишь сухая, неприкрытая констатация факта, произнесённая с таким отстранением, будто он говорил о постороннем человеке. И это отсутствие привычной брони, эта тихая капитуляция перед очевидным, были для Рози красноречивее любой исповеди. Она медленно поднялась с табурета и сделала несколько бесшумных шагов в его сторону, нарушив привычную дистанцию. Её проницательный взгляд, лишённый теперь гнева, изучал его лицо, выискивая в глубине глаз малейшую фальшь, игру или привычную маскировку. Аластор выдержал этот осмотр, не отводя взгляда, позволив ей увидеть ту пустую, усталую честность, что поселилась в нём в последние недели. Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, она отступила, и лёгкое напряжение в её плечах спало. — Ладно, — вздохнула Рози, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не резкость, а почти сожаление. — Кажется, не врёшь. Так значит… — её лицо окончательно оттаяло, черты смягчились, вернув привычную, язвительную, но дружелюбную выразительность. — Ты снова ходишь сюда, живёшь как обычно… Что с Магне? Аластор отвёл взгляд к запертой двери, ведущей в подвал. — Как раз пришёл узнать у нашего бармена, нет ли новостей, — ответил он голосом, в котором сквозь усталость пробивалась тень былой иронии. — Но, судя по царящей здесь благодати, Хаск либо ничего не знает, либо мастерски изображает труп. — Подрядил его следить? — уточнила Рози, скрестив руки на груди. Блеск в её глазах говорил, что она уже всё поняла, но желала услышать подтверждение. — К чему это вдруг? Неужто заскучал по её ледяным взглядам и ядовитым намёкам? — Дорогая, стоит ли объяснять очевидное? — Аластор слегка наклонил голову, и на его губах на миг мелькнул призрак той самой, широкой улыбки, но без привычной силы. Она была блеклой, как выцветшая фотография. — Ты, по моему скромному мнению, прекрасно всё знаешь и понимаешь. Возможно, даже больше, чем я сам. Рози кивнула, коротко и деловито. Её взгляд стал пристальным, оценивающим. — И ты, быть может, хочешь с ней не только поговорить о насущной проблеме, но и…? — Она не договорила, оставив предложение висеть в воздухе, полным многозначительных отточий. Аластор закатил глаза, резким движением оттолкнувшись от стены. Это был жест раздражения, но не на неё — на самого себя, на всю эту невыносимую ситуацию, на собственную прозрачность. — И, — он кивнул, коротко и резко, выдав это признание сквозь стиснутые зубы, будто делал что-то противное. — Да. «И». Односложное слово прозвучало как выдох, как капитуляция перед фактом, который он больше не мог отрицать даже перед самым проницательным своим другом. Он хотел не просто информации. Он хотел услышать её голос. Увидеть, что с ней всё в порядке. Вернуть тот странный, тревожный покой, который существовал только в её присутствии. И это «и» было тихим, исчерпывающим признанием во всём. Всё это время он мог бы просто пойти к ней. Взломать дверь, если понадобится, или просто постучать, как делал раньше. Но его удерживало нечто большее, чем её приказ «не лезть». Это была сложная, мучительная внутренняя механика, которая сводила его с ума. Аластор метался в эмоциональном раздрае, напоминавшем шторм в стеклянной банке. Остатки праведного гнева — на её самоуправство, на эту чёртову сделку с Фон Элдричем, на то, что она взяла и просто вычеркнула его из уравнения, — сталкивались с удушающими волнами тревоги. Тревоги за неё, загадочной и одинокой в своей новой игре. И глубже, под всем этим, пульсировало настойчивое, физическое желание — просто увидеть её. Услышать её голос, даже если он будет полон яда. Вернуть ту хрупкую, опасную реальность, где они существовали бок о бок. Но его гордыня, хоть и помятая, исколотая и притихшая, всё ещё стояла на страже, как верный, свирепый пёс. Она не давала ему выставить напоказ свою уязвимость, признаться в неправоте, в том, что он скучает, что нуждается. Извиниться? Поговорить «по душам»? После всего, что произошло, после этой пропасти лжи и шантажа, такие шаги казались наивными, почти оскорбительными. Этого было бы катастрофически мало. А что могло быть достаточно — он не представлял. От этих мыслей не становилось легче. Он оказался в подвешенном состоянии, в вакууме, где привычные рычаги управления — холодная логика, сила, манипуляция — не работали. Ему было паршиво. Пустота внутри и стерильная, мёртвая тишина его собственного дома с каждым днём становились невыносимее, превращаясь из убежища в камеру. После того разговора у Хаска он вернулся домой с новой порцией гнева, нацеленного теперь и на саму Шарлотту. Как она посмела так рисковать? Взять на себя роль щита, ни с кем не посоветовавшись? Эта ярость была жгучей, но недолгой. Она быстро выгорела, оставив после себя лишь холодный пепел понимания: она поступила так, потому что он своими руками разрушил возможность любого другого сценария. Его ложь о Вальдесе отрезала пути к честному обсуждению. Его вспышка в баре похоронила шанс на союз. Она просто сделала то, что считала нужным, в одиночку, как всегда в итоге и приходилось делать ей. И затем, медленно, стали появляться новые кусочки мозаики, позволявшие взглянуть на ситуацию иначе. Слова Хаска о «плане» не выходили из головы. Шарлотта не была истеричкой, не была безрассудной авантюристкой, вопреки всем оскорблениям, что Синнер озвучил в злополучный вечер ссоры. За каждым её шагом, даже самым эмоциональным, стоял холодный, выверенный расчёт. Значит, эта сделка с Севиафаном… Что, если это не капитуляция? Что, если это ход? Её собственный, опасный ход в игре, в которую она втянулась, чтобы вытащить его из-под удара? Ближе к концу второй недели его догадки начали находить жуткие подтверждения. Хаск, выглядевший ещё более угрюмым, чем обычно, сообщил о слухах, поползших по подпольному обществу Нового Орлеана тихой, ядовитой змейкой: Магне и Фон Элдрич снова «сошлись». Их видели вместе на одной из полуофициальных деловых встреч, они разговаривали, обменивались вежливыми, ничего не значащими фразами, но сам факт! Слухи твердили: дело идёт к возобновлению старого союза кланов. Того самого, от которого Шарлотта когда-то сбежала, сломав Севиафану на прощание нос. Для постороннего уха это звучало как политический манёвр, как сговор элит. Для Аластора, знавшего цену её ненависти к Севиафану, это звенело фальшью. Но не глупой — стратегической. Это был спектакль. Часть того самого «плана». И мысль о том, что она теперь вынуждена играть эту роль, улыбаться тому, кого презирает, ходить с ним на встречи, заставляла что-то холодное и тяжёлое сжиматься у него в груди. Это была не ревность в привычном смысле. Это было яростное, бессильное отвращение к тому, что её, с её стальной волей и острым умом, поставили в такое положение. И косвенной причиной этого снова был он. С этими тягостными размышлениями, ядовитыми догадками и леденящим беспокойством он прожил две долгие недели. Время растянулось, как испорченная плёнка, показывающая один и тот же унылый кадр: стерильная квартира, эфир, пустой бар, внутренняя буря. Но, как известно даже самым отъявленным циникам, чёрная полоса не может длиться вечно. Рано или поздно фортуна, пусть и извращённая, обязана бросить кость. И она бросила. Пару дней назад судьба преподнесла ему подарок. Неожиданный, но долгожданный. Когда Хаск, с обычным для него угрюмым видом, сообщил ему о запланированном светском вечере, Аластор впервые с того вечера в «Riddles» почувствовал нечто, отдалённо напоминающее облегчение. Не радость, нет. Скорее — резкий, холодный приток адреналина, разрывающий апатичный туман. Это был шанс. Окошко в ту реальность, из которой он был изгнан. Сегодня в «Riddles» под вывеской бутика Рози должен был состояться один из тех полуофициальных светских вечеров, на которые съезжалось подпольное общество Нового Орлеана. Игрища для сильных мира сего, где под маской светских бесед и звона бокалов вертелись настоящие шестерёнки власти. А значит, там наверняка должна была появиться и верхушка, включая наследницу «Эдема». В тот момент, когда Хаск, откашливаясь, сообщил ему об этом, Аластор ощутил, как тугое, невидимое кольцо, сжимавшее его грудную клетку и не дававшее дышать полной грудью все эти недели, слегка ослабло. Не распалось, нет. Но появилась слабина. Трещина в ледяном панцире его изоляции. Сама мысль о том, что он наконец сможет её увидеть, пусть даже через зал, полный людей, пусть даже она будет в окружении врагов или играть роль, которая ему ненавистна, — эта мысль дала ему желанный, глубокий вздох. Это была не надежда на примирение. Это была жажда информации, подтверждения реальности её существования, оценки ситуации своими глазами, а не через слухи и догадки. Это была хоть какая-то, пусть шаткая, почва под ногами вместо бесконечного падения в пустоту. Впервые за долгое время у него появилась конкретная, осязаемая цель на вечер, и это уже было чем-то.

***

Из радио на туалетном столике тихо струилась меланхоличная блюзовая мелодия. Её хриплые, протяжные ноты заполняли напряжённую тишину комнаты, создавая иллюзию уюта и не давая накатывающей тревоге полностью захлестнуть и без того перегруженную голову. Шарлотта одевалась в спешке, почти вслепую застёгивая крошечные пуговицы на платье из красного бархата. Всё время до этой ненавистной встречи она провела за разработкой запасного плана для операции в Техасе — плана, который теперь целиком и полностью лежал на её плечах, без чьей-либо помощи или даже простого обсуждения. Пожалуй, большинство её действий за последние две недели были направлены на одно: не думать. Не тревожить и без того израненные чувства, избегать любых мыслей об одном конкретном радиоведущем с его бархатным голосом и смертоносными секретами. Занять каждую минуту работой, цифрами, стратегиями, встречами — всем, что требовало холодного, безэмоционального расчёта. Но сердце, увы, не было бухгалтерской книгой. Его нельзя было закрыть на ключ и отложить до лучших времён. Оно напоминало о себе по ночам, в редкие моменты тишины, тупой, ноющей болью, которая была гораздо хуже ярости. Поэтому Чарли загоняла себя в работу до изнеможения, пока сознание не отключалось от усталости, не оставляя места для воспоминаний. И всё же быть машиной двадцать четыре часа в сутки было невозможно. Да и не хотелось. Она знала цену такому подавлению: если постоянно игнорировать позывы слёз, внутреннее напряжение копилось, и рано или поздно мог случиться новый срыв. А вряд ли теперь кто-то появится, чтобы мягко, но настойчиво вытащить её из этой пустоты, как это однажды сделал Синнер. Отец был далеко, в Слайделле, и сознательно дал ей пространство для манёвра. Друзья жили своей жизнью, не подозревая о масштабах её проблем. Аластор… Мысль о нём была как касание к свежему ожогу — резко и больно. Она гасила её, переключаясь на следующую неприятную реальность. И уж точно не поможет её новый «молодой человек». От Севиафана Фон Элдрича помощи она не только не ждала, но и боялась бы, как кошмарного сна. Его полное, циничное безразличие к её внутреннему состоянию в этом смысле было скорее благословением, чем наказанием. С ним они теперь «состояли в отношениях» уже две недели. Срок, казалось бы, ничтожный, но настолько омерзительный и выматывающий, что напоминал не роман, а тюремное заключение с особыми условиями. Фон Элдрич, надо отдать ему должное, соблюдал правила их сделки: почти не лез в её личное пространство вне публичных мероприятий, не устраивал сцен. Но тех нескольких часов в неделю, когда они были вынуждены изображать пару, Шарлотте с лихвой хватало. Его прикосновения — всегда неожиданные, холодные пальцы на её локте или спине, будто ставящие клеймо. Его диалоги — полные ядовитых намёков и попыток выудить не только информацию, но и хоть какую-то эмоциональную реакцию, слабину. Это был изнурительный театр, где она играла роль, которую ненавидела всей душой. Приходилось терпеть. Стискивать зубы, сглатывать горькую слюну, подавлять рвотные позывы и остро отточенные оскорбления, готовые сорваться с языка. Любой открытый конфликт грозил сорвать её собственный, хрупкий план. Севиафан в её глазах превратился в энергетического вампира, в живое наказание, посланное миром за её ошибки и, возможно, за грехи всего человечества сразу. Да, она запугала его в момент заключения сделки, вытащив на свет его грязный секрет. Но страх — штука недолговечная. Как только первый шок прошёл, он снова стал тем же напыщенным, жестоким и слабым человеком, каким был всегда. Он начал давить, грубить, а в моменты, когда его гордыню задевали особенно больно, снова терял контроль над руками — хватал её за локоть, чтобы одёрнуть, или позволял себе другие мелкие, но унизительные вольности. Он не изменился ни на йоту. И самое противное было осознавать, что теперь она с этим связана. Добровольно. Ради того, чтобы вытащить из его рук папку с компроматом и обезопасить того, кто даже не подозревает, какой ценой это далось. И вряд ли кто-то, кроме неё самой и одного-единственного человека, мог по-настоящему понять гениальную, чудовищную простоту плана, воцарившегося в её разуме. Плана, который оправдывал ношение этих добровольных кандалов — странного, омерзительного союза с Фон Элдричем. Разве что отец после их недавней встречи. Неделю назад Шарлотта приехала в Слайделл, в каменную громаду особняка, который всё чаще ощущался не домом, а штаб-квартирой. Формально — чтобы решить последние вопросы по Техасу и скоординировать действия. По сути — чтобы сообщить о новых, немыслимых правилах игры. В гостиной пылал камин, отбрасывая на стены пляшущие тени, но Шарлотта не чувствовала его тепла. Сквозь ткань платья пробирал внутренний холод — классический спутник потери контроля, когда душа съёживается, пытаясь согреться сама в себе. Она только что выпалила отцу новость, произнеся её ровным, почти бюрократическим тоном: она снова в отношениях с Севиафаном Фон Элдричем. Надо было видеть лицо Люцифера Магне в тот миг. Маска «Эдема», непроницаемая и холодная, слетела с него, как шелуха. Осталось лишь чисто человеческое, почти ребяческое изумление. Шок, смешанный с полным непониманием. Его дочь, его гордая, несгибаемая Чарли, которая несколько лет назад вернулась в этот самый дом с разбитыми костяшками пальцев и ледяной решимостью в глазах, заявив, что скорее умрёт, чем снова будет иметь с этим человеком дело… Эта самая дочь теперь добровольно возвращалась в капкан? — Милая, ты ведь шутишь? — нервно улыбнулся Люцифер, его пальцы судорожно сжали ручку кресла. Улыбка была кривой, вымученной. — Я не совсем понимаю… Ты ведь сама его бросила в прошлый раз. Со скандалом. — На этот раз наши отношения — скорее для публики, чем для нас, — отчеканила Чарли, её голос звучал ровно, как отчёт о погоде. — Тет-а-тет мы не остаёмся. И слава богу… Я бы не вынесла. В последней фразе прорвалась крохотная, сдавленная трещинка, которую она мгновенно заткнула ледяным самообладанием. — Но зачем? — спросил отец, и в его голосе было неподдельное, отеческое недоумение, а не гнев босса. Шарлотта помолчала, её взгляд прилип к языкам пламени в камине, будто ища в них ответ или просто оттягивая неизбежное объяснение. Потом она отвела глаза, сделав неглубокий, уставший вдох. — Техас — лишь часть плана. Ты ведь и сам это понимаешь, — начала она, возвращаясь к стратегическому тону. — Благодаря ему у нас будут доказательства лишь одной попытки нас подставить. Только этой. А для того, чтобы объявить Змеям войну на полное уничтожение, а тем более — чтобы перетянуть на свою сторону максимум колеблющихся партнёров, нам нужны прямые, неоспоримые улики. Доказательства того, что Фон Элдричи годами подставляли организацию, тебя лично, наших людей. Для этого нужно вытянуть признание прямо из пасти клана. Левиафан не дурак — будет молчать и изворачиваться как уж на сковороде. А вот Сев… — на её губах появился призрак холодной улыбки, — идеальная жертва. Слабое, самовлюблённое звено. — То есть ты хочешь сказать, что с помощью этих… отношений с ним… — медленно, вдумчиво проговорил Люцифер, и постепенно изумление в его глазах начало сменяться другим чувством. Оно вспыхнуло ярко — смесью дикого, почти безумного восхищения и безмерной гордости. Его дочь не сломалась. Она пошла в контратаку. Самой изощрённой атакой. Шарлотта кивнула, коротко и решительно. — Как обмануть самовлюблённого мужчину, который жаждет власти, но слишком труслив, чтобы взять её самому? — её голос приобрёл лёгкие, почти певучие интонации, но в них не было ни капли тепла. — Дать ему видимость этой власти. Иллюзию контроля. Эго, накормленное до отвала, имеет одно прекрасное свойство — оно развязывает язык. Расслабляет бдительность. Заставляет говорить лишнее. Люцифер рассмеялся. Звучно, от души, и в этом смехе было облегчение и торжество. — Боже, яблочко, да ты настоящий чертёнок! — воскликнул он. — Инкуб, не иначе! — Суккуб, — поправила Чарли, и на миг в её глазах мелькнула искорка почти детского, хитрого веселья. Но она погасла так же быстро, как и появилась. — Так что пока что я кормлю его эго. Пусть радуется своей мнимой победе… Осталось недолго веселиться. Потому что в момент, когда он станет бесполезен даже собственному отцу, когда Левиафан бросит его на съедение волкам… — она сделала паузу, и её глаза на секунду блеснули чистейшей, неразбавленной сталью, смешанной с жестокостью, которая заставила бы содрогнуться кого угодно. — …я надеюсь получить от тебя небольшой подарок. Отец улыбнулся, и в его улыбке была готовность. Он вполне был согласен на такой «подарок». Более того, именно такая демонстрация силы — передача поверженного сына врага в руки его дочери — могла бы окончательно, раз и навсегда, утвердить её статус наследницы, готовой взять бразды правления самыми жёсткими методами. Если она сама этого хочет — кто он такой, чтобы отказывать? Но что-то в её поведении, в глубине глаз, не давало ему полностью расслабиться. Она улыбалась, говорила уверенно, но казалась… надломленной. Не сломленной — нет, в ней бушевала та же стальная воля. Но где-то внутри будто стояла ледяная пустота. Она казалась отстранённой, холодной, даже когда смеялась. Это была не та Чарли, которая сверкала от возбуждения, разрабатывая хитрый план с кооперативом. Это была другая версия — более опасная, более одинокая. Люцифер откинулся на спинку дивана, приняв расслабленную позу, и краем глаза, стараясь не выдать своих подозрений, осторожно начал: — План, кажется, прелестный, милая. Я в восторге, правда. — Он сделал небольшую, искусственную паузу. — Но мне интересно… как твой… денди отреагировал на твою идею? Поддержал? И… первая же догадка попала в яблочко. Люцифер краем глаза уловил почти невидимую, но оттого более красноречивую реакцию — короткое, непроизвольное вздрагивание плеч при упоминании «денди». Крошечная трещина в ледяной броне. — Мы… — Чарли запнулась. Холодный, стратегический тон испарился, как пар на морозе. Её лицо, всего секунду назад бывшее маской расчётливой жестокости, внезапно смягчилось, обнажив усталость, которая была глубже и тяжелее любого гнева. Играть при отце железную леди, скрывать эту рану — стало бессмысленно и невыносимо. Он был единственным человеком во всей этой чудовищной игре, кому она могла хотя бы частично объяснить боль. — Мы больше не вместе, — выдохнула она, и слова прозвучали как сброшенный груз, который всё равно продолжал давить изнутри. — И об этом я тоже хотела с тобой поговорить. Вернее… попросить тебя прекратить с Аластором сделку, которую вы заключили. Лицо Люцифера Магне вытянулось. Не от гнева — от чистого, немого изумления. Значит, она знала. Не просто догадывалась — знала о том договоре, что он, Эдем, заключил с тёмным двойником радиоведущего, чтобы очертить границы вокруг своей дочери. — Значит… — обречённо выдохнул он, потирая переносицу. — Он успел тебе рассказать об этом… Шарлотта кивнула, коротко и твёрдо. — Почти сразу после того, как признался, чем занимается по ночам, — усмехнулась она, и в этой усталой усмешке не было ни страха, ни отвращения. Было лишь горькое принятие. — Да, пап. Я в курсе, что он Каратель. — Он рассказал тебе о том, что входило в нашу сделку? — уточнил Люцифер, пристально наблюдая за ней. Он видел не гнев, а глубокую, вымотанную печаль. Девушка снова кивнула. — Именно поэтому я и хочу, чтобы ты отозвал предложение. Нас с ним теперь связывает только «Эдем», а эта сделка, боюсь, принесёт ему лишь неудобства и чувство… обязательства. В её голове с болезненной чёткостью прозвучали его слова, брошенные ей в лицо в тот роковой вечер в баре, отравленные гневом и болью: «Если ты не забыла, я с тобой… повязан.» Она дала себе обещание тогда же, в тот миг, когда её мир рухнул: избавить его от этих пут. От этого чувства долга, которое, как он заявил, стало причиной той самой роковой лжи и убийства Вальдеса. Она освободит его. Даже если это будет её последним жестом в их странной, искажённой истории. — Он что-то сделал? — спросил отец, и его голос мгновенно приобрёл ту самую, опасную окраску Эдема. Он напрягся, готовый в любой миг превратиться из отца в мстительного покровителя. Шарлотта тут же постаралась придать своему лицу максимально честное, спокойное выражение. Снова ложь. Снова защита. Вечный круг. Ябедничать, выкладывать отцу все грязные подробности их ссоры — это было против её природы. Она не собиралась рассказывать ни о лжи Аластора насчёт Вальдеса, ни о тех уничтожающих словах, что он швырнул ей в лицо. Люцифер, зная его, мог воспринять это как личное оскорбление и устроить показательную расправу. Было приятно знать, что кто-то готов так яростно вступиться за неё, но последствия такого вмешательства были бы катастрофическими и разрушительными для всех. К тому же… Синнер, по большому счёту, не заслужил гнева Эдема за сказанную правду. Пусть горькую, пусть ранящую до самых глубин, но правду. Она и сама теперь сомневалась в своей способности держать под контролем эти вспышки унаследованного безумия. — Нет, нет, — поспешно сказала она, заставляя губы растянуться в лёгкую, беззаботную улыбку, которая далась ей невероятным усилием. — Просто мы решили закончить наши отношения. Ты ведь и сам называл это увлечением? — она пожала плечами, изображая лёгкую досаду. — Считай, время развлекаться закончилось. Пора браться за серьёзные дела. Конечно, простым «развлечением» Аластора назвать было чудовищной ложью. Он был землетрясением, перевернувшим её внутренний мир. Но для отца такое оправдание должно было сработать — показать, что она не сломлена, что это лишь очередной этап. Ну, может, расстроена совсем чуть-чуть… Хотя в тот самый момент, произнося эти легкомысленные слова, она ощутила, как в груди сжимается что-то тяжёлое и холодное, словно её собственное сердце превратилось в ледяной ком, готовый раздавить её изнутри. Люцифер смотрел на дочь, и его проницательный, натренированный годами в подпольных войнах взгляд старался просеять каждое её слово, каждый микроскопический жест, чтобы отделить зёрна правды от плевел. Шарлотта, с её патологической, почти болезненной ненавистью ко лжи, редко прибегала к ней, и до этого момента отец свято верил, что между ними нет секретов. Чарли не лжёт. Такой была аксиома. Но аксиома рухнула. Она скрывала знание о сделке. Скрывала знание о второй жизни Синнера. И скрывала искусно, так, что он, Эдем, ничего не заподозрил. Значит, его дочь умеет лгать. И умеет это делать мастерски, пусть и прибегает к этому лишь в крайних случаях. А вот эта попытка сейчас — изобразить лёгкую досаду, списать всё на мимолётное увлечение — эта попытка провалилась с треском. Она не ускользнула от него. Потому что он был её отцом. Он видел, как натянута эта улыбка, как неестественно блестят её глаза, будто смазанные тончайшей плёнкой непролитых слёз. За этой ширмой из беззаботности… и тут его собственный, отцовский взгляд, привыкший читать в ней как в открытой книге, наткнулся на нечто новое. Не ярость, не холодную решимость, не усталость от дел. В глубине её карих глаз, там, где всегда горел либо холодный огонь аналитического ума, либо вспышки унаследованной жестокости, он с изумлением заметил отблеск чего-то совсем иного. Нежность. Мягкость. Глубокую, тихую печаль, смешанную с потерей ориентиров. Такой отблеск он видел лишь раз в жизни — в глазах покойной Лилит, когда та смотрела на него в редкие моменты абсолютного покоя. Такой же отблеск он иногда ловил в собственном отражении, вспоминая её. Это было не просто расстройство. Это было… ранение влюблённой души. Все мысли о гневе на Синнера, все подозрения о том, что тот «что-то сделал», мгновенно улетучились, сменившись чем-то гораздо более острым и личным. Голова Люцифера на миг опустела от стратегий и планов, освободив место для чисто отцовской, животной тревоги. Не говоря ни слова, он медленно поднялся с кресла и подсел к ней ближе, опустившись перед диваном на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его движения были неестественно медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть дикую, раненую птицу. Он аккуратно, почти невесомо взял её за подбородок, повернув её лицо к свету камина, чтобы лучше видеть её глаза. — Милая… — произнёс он, и его голос, обычно такой уверенный и властный, стал тихим, мягким, лишённым всяких масок. — Ты, прости, но я тебе не верю. В этих простых словах не было обвинения, не было давления «Эдема». Была лишь горькая, отцовская констатация факта и безмолвный вопрос, висящий в воздухе между ними. — Если ты не хочешь говорить, что именно случилось между вами, то не нужно, — сказал он, и его голос был тише шороха углей в камине. В нём не было требования, только предложение — островок безопасности посреди бушующего моря. — Но ты можешь поделиться со мной тем, что на душе. Без объяснений, без подробностей, Чарли. Просто… как папе. Шарлотта смотрела в его глаза, такие знакомые и в этот миг — такие беззащитно открытые. Она видела не Эдема, не стратега, не властного покровителя. Она видела отца. Искреннее, почти детское желание помочь, разделить эту непонятную, но очевидно съедающую её изнутри боль. Готовность просто быть рядом, не требуя отчёта, не давая советов. И эта простая, безусловная поддержка оказалась тем последним камешком, что обрушил плотину. — И ты не пойдёшь с ним разбираться? — выдохнула она, её голос прозвучал тонко, как надтреснувшее стекло. Это был последний рубеж обороны. — Клянусь, — кивнул Люцифер, и в его взгляде не было ни тени лукавства. Только твёрдая, отеческая уверенность. — Могу даже новый договор с тобой подписать, если хочешь. На гербовой бумаге. Предложение, напоминавшее о уже заключённом еще в подростковом возрасте договоре, заставило её хихикнуть. Звук вышел сдавленным, влажным, и тут же глаза её, уже блестящие от слёз, окончательно наполнились влагой. Всё напряжение, вся ложная беззаботность, весь ледяной контроль растаяли в одно мгновение, оставив лишь голую, дрожащую боль. — Пап, — начала она, и голос её, всегда такой чёткий и уверенный, сломался на первом же слоге. В глазах и носу защипало так, что она зажмурилась, а в горле встал горячий, невыносимый ком, мешавший дышать и говорить. Вымотанность, которую она сдерживала неделями, вышла в виде слёз, что потекли по щекам беззвучными, быстрыми ручейками. — Я такая дура… — прошептала она сквозь спазмы в горле. — Я… я влюбилась. Больше ничего не нужно было говорить. Эти слова объясняли всё: её решимость, её боль, её потерю, эту странную, жертвенную сделку с Фон Элдричем. Они обнажали самую уязвимую, самую человеческую часть её, которую она так тщательно скрывала даже от себя. Люцифер мгновенно подхватил её, обняв за плечи и притянув к себе. Он опустился с корточек на колени, позволив ей уткнуться лицом в его плечо. Его объятия были крепкими, надёжными, как скала, о которую можно разбиться, но которая примет на себя любой удар. — Знаю, милая, знаю, — прошептал он ей в волосы, гладя её по спине медленными, успокаивающими движениями. — Это… это самая страшная и самая прекрасная вещь на свете. Только… выбрать время, место, человека мы не можем… За нас действует сердце. Все те слёзы, что она проливала до этого в одиночку, в темноте собственной спальни были другими: они душили изнутри, как ядовитый туман, не принося облегчения, лишь оставляя после себя горький осадок стыда и ещё большую пустоту. Но сейчас, уткнувшись лицом в дорогую шерсть отцовского пиджака, вдыхая знакомый запах книг и старого дерева, Шарлотта позволила себе рыдать по-настоящему. Громко, некрасиво, задыхаясь между всхлипами. И странным образом, именно эта потеря контроля, это детское, беспомощное излияние горя принесло долгожданное, физическое облегчение. Как будто ядовитый нарыв наконец прорвался, выпуская наружу всю накопившуюся гнойную боль. Она не произнесла ни слова о конкретных причинах разрыва. Не упомянула ни лжи, ни оскорблений, ни шантажа. Но в этом молчаливом прикосновении, в его тёплой, тяжёлой ладони, медленно гладящей её по спине через бархат платья, была вся необходимая ей поддержка. Он не спрашивал, не давал непрошеных советов, не произносил банальностей вроде «время лечит» или «он тебя не стоил». Он просто был рядом. Твёрдой, непоколебимой скалой в бушующем море её эмоций, тихой гаванью, которой она лишилась, когда от неё отвернулся Аластор. В этом простом, немом принятии было больше понимания, чем в тысяче слов. Когда волна спала, и рыдания сменились редкими, прерывистыми вздохами, а слёзы наконец иссякли, оставив после себя опустошённую, но странно лёгкую усталость, Шарлотта смогла сделать глубокий, дрожащий вдох. Она отстранилась, её лицо было разгорячённым и опухшим, глаза красными, но взгляд — более ясным. — Я правда не хочу, чтобы ты что-то делал с ним, пап, — сказала она, и голос её, хоть и осипший от плача, прозвучал с твёрдой, взрослой серьёзностью. Не просьба, а констатация границы. — Ничего. Даже слова не говори. Это… моё. Моя боль, моя ошибка, моя ответственность. Люцифер вздохнул, но не в знак несогласия. Это был вздох отца, отпускающего взрослую дочь в её самостоятельное, полное шипов путешествие. Он аккуратно, большим пальцем стёр последнюю солёную каплю с её щеки, и на его губах появилась бесконечно тёплая улыбка. — Обещаю, что не стану лезть в твою личную жизнь, яблочко, — сказал он тихо. — Без всяких договоров. Даю слово. — Он на мгновение замолчал, глядя ей прямо в глаза, и его взгляд стал пронзительно мягким. — Но ты ведь знаешь, что всегда можешь рассказать мне о всех проблемах? Даже если эти проблемы касаются самого неподходящего радийного денди с опасными хобби. Особенно если они касаются твоего сердца. Мои уши и мои плечи — твои. Без условий. Всегда. Чарли искренне, по-детски широко улыбнулась сквозь остатки слёз. Отец. Её нерушимая скала, её единственный постоянный ориентир в мире, где всё было зыбко и опасно. Он всегда был на её стороне. Не слепо, не потакая, но с непоколебимой верой в неё. Даже в самые тёмные времена после ухода Лилит, когда горе почти поглотило его целиком, он старался найти в себе силы не просто выживать, а искать выходы, строить планы и — самое главное — оставаться рядом. Быть тем, к кому можно подойти не с отчётом, а с разбитым сердцем. И пусть получалось не всегда — главное, что он старался. Она снова обняла его, вжавшись в крепкие, надёжные плечи с такой силой, что Люцифер, не ожидавший такого напора, чуть не потерял равновесие и опёрся ладонью о край дивана. Но его улыбка только стала шире, и из его груди вырвался тихий, счастливый смешок. — Знаю, пап, — прошептала она ему в плечо, её голос был приглушён тканью. — И поэтому я тебя обожаю. — И я тебя, милая, — ответил он, крепко обнимая её в ответ. — Тебе легче? Девушка кивнула, не отпуская его. Да, легче. Не потому что проблема исчезла — она была всё такой же чудовищной. Но потому что её боль больше не была заперта в одиночной камере. Её разделили. И сам факт этого деления делал груз чуть более выносимым. — Тогда расскажешь мне подробнее, что ты задумала для сына Змея? — предложил Люцифер, уже возвращаясь в привычную, стратегическую колею, но с той же тёплой усмешкой в уголках глаз. Он отстранился, чтобы видеть её лицо. — Может даже… я смогу убедить тебя дополнить список жертв фамилией одного радиоведущего? Для баланса, так сказать. Шарлотта тихо, с лёгким фырканьем усмехнулась, качая головой. — Пап, даже не думай. — Я всего лишь шучу! — поднял он руки в шутливой защите, что заставило Шарлотту рассмеяться вместе с ним. Вспоминая этот диалог, стоя перед зеркалом в своей спальне, Шарлотта закончила поправлять последнюю прядь волос. Её отражение было безупречным: тёмное бархатное платье, сдержанные украшения, макияж, скрывающий бледность и лёгкую припухлость под глазами. Маска наследницы «Эдема» была надета. Она бросила взгляд на часы. Через несколько минут за ней должна была подъехать машина Фон Элдрича. К счастью или к сожалению, но Люцифер сегодня остался в Слайделле, погружённый в свои дела с Маммоном и Асмодеем. Отсутствие отца означало отсутствие мощного союзника в зале, но также избавляло от необходимости видеть, как он наблюдает за этой её унизительной пантомимой с Севиафаном. Сама мысль о том, что через считанные минуты она окажется на публике, да ещё и с его рукой на своей, заставляло желудок сжиматься в тугой, болезненный узел. Её передёрнуло от отвращения, которое она мгновенно подавила, выпрямив спину. Но проблема была не только в Фон Элдриче. Аластор. Он наверняка тоже будет там. Синнер, со своим статусом члена общества и связями, всегда появлялся на таких мероприятиях. Полумрак бара, полного влиятельных людей, где он мог и наблюдать, и быть замеченным был его естественной средой обитания. Раньше эта мысль вызывала у неё предвкушение, лёгкий трепет перед игрой. Теперь же она сеяла в душе чистый хаос. Как себя вести? Игнорировать его — было бы по-детски грубо и, что важнее, неестественно. Они оба были выше таких примитивных демонстраций. Но и подойти, заговорить, как ни в чём не бывало… это казалось немыслимым. Каждое слово повисло бы в воздухе, отягощённое невысказанным: его ложью, её болью, их ссорой. А его реакция? Что, если он увидит её с Севиафаном? Пусть это и спектакль, пусть это часть её плана — вид её рядом с тем, кого они оба презирали, мог быть воспринят как… что? Предательство? Насмешка? Или, что было хуже, полное безразличие? Её пальцы непроизвольно сжали край туалетного столика, костяшки побелели. Она не боялась его гнева. Она боялась его холодного, оценивающего взгляда. Боялась, что под этим взглядом её хрупкая, только что собранная маска треснет, обнажив всю ту боль, которую она только что выплакала на плече отца. И больше всего она боялась, что в его глазах она увидит не гнев, не ревность и не печаль, а насмешку, убеждённость, что она побежала зализывать раны к другому. С первого этажа донёсся резкий, настойчивый стук в дверь. Чарли вздрогнула, её взгляд автоматически метнулся к окну, выходящему на улицу. В тусклом свете фонаря у её тротуара стояло длинное, низкое авто цвета тёмной хвои — машина Севиафана. Он прибыл раньше назначенного. Недовольно цокнув языком, звук прозвучал резко и сухо в тишине комнаты, она в последний раз бросила оценивающий взгляд на своё отражение — маска на месте — и покинула спальню, её каблуки отстукивали по деревянным ступеням лестницы чёткий, быстрый ритм. Открыв тяжелую входную дверь, она столкнулась с ним лицом к лицу. Он стоял на пороге, залитый жёлтым светом фонаря с улицы, в своём очередном вызывающе-ярком костюме. Воздух вокруг него пах дорогим, но тяжёлым одеколоном и едва уловимым холодком ноябрьского ветра. — Ты рано, — произнесла Магне, даже не удостоив его взглядом. Её глаза скользнули мимо него, к машине, будто проверяя, не привёл ли он с собой ещё кого-нибудь столь же неприятного. — Ты ещё не готова? — выдохнул Севиафан, тоже опустив формальности вроде приветствия. Его голос звучал раздражённо, с намёком на нетерпеливость, которая всегда в нём бесила. — Дай мне минуту, — бросила она через плечо, уже отворачиваясь, и двинулась обратно в дом, в сторону кухни, где на столе ждали её вечерняя сумочка и изящный серебряный портсигар. Послышалось раздражённое цоканье языком — звук, полный досады и глухого бессилия. Фон Элдрич остался стоять в дверном проёме. — Шевелись ради всего святого, Лотти, — прошипел он, и в его голосе прозвучала знакомое, гадкое сочетание нетерпения и попытки взять верх. — Опаздывать не в моих интересах. Чарли медленно повернулась к нему, наконец подняв глаза. Взгляд её был абсолютно пустым, лишённым всякой эмоции, словно она смотрела не на человека, а на неприятное насекомое на стене. — Когда, напомни мне, я опаздывала вообще в последний раз? — спросила она тихо. Она повернулась спиной, взяла сумку и портсигар, и двинулась обратно к двери, её движение было плавным и неспешным, демонстративно игнорирующим его спешку. Проходя мимо, она набросила на плечи лёгкое пальто, даже не взглянув в его сторону. — Идём, — бросила она уже со ступенек, не дожидаясь, как будто он был не спутником, а шофёром, которому просто указали на его место. — Только, умоляю, по дороге не пытайся поддерживать светскую беседу. У меня болит голова от одного лишь звука твоего голоса.

***

Бар «Riddles» сегодня дышал полной грудью. Воздух, обычно пропитанный тайной и приглушёнными разговорами, теперь гудел от множества голосов, звона бокалов и томных переливов джазового саксофона. Свободных мест почти не осталось — каждый столик, каждый барный стул был занят представителями подпольного общества Нового Орлеана. Народу было хоть отбавляй: мужчины в дорогих костюмах с холодными глазами, женщины в блестящих платьях с улыбками, как у кошек, проглотивших канареек. Ниффти, рыжеволосая искорка в этом море темноты, носилась между столиками с удвоенным, почти лихорадочным усердием, её поднос с напитками ловко лавировал между спинам и локтями. За барной стойкой Хаск, с лицом, выражавшим глубокое презрение ко всей этой суете, едва поспевал наполнять бокалы и стаканы. Его движения были резкими, экономичными, каждое — доведённое до автоматизма. Он был якорем в этом праздничном шторме, и его угрюмость лишь подчёркивала общую фальшивую оживлённость. Спустя полчаса после официального начала вечера, когда гул голосов достиг своего пика, в баре появился Синнер. Дверь в подсобку приоткрылась, пропуская внутрь высокую, худощавую фигуру. Появление Аластора не вызвало шума, но будто создало лёгкую рябь в атмосфере. Несколько взглядов, быстрых и оценивающих, скользнули в его сторону, прежде чем вернуться к своим беседам. Он прошёл к своему привычному месту в углу, у дальней стены — стулу, который Хаск охранял для него с упорством цепного пса, невзирая на толпу и недовольные взгляды опоздавших. По дороге он ловко поймал чуть не врезавшуюся в него Ниффти, которая пронеслась мимо, как ураган. Не прерывая шага, он похлопал её по рыжей голове — жест короткий, почти механический, но заставивший протеже на миг улыбнуться, — и занял свой пост. Хаск, заметив его краем глаза, даже не взглянув, потянулся под стойку и извлёк бутылку выдержанного виски. Чистый стакан описал в воздухе дугу и был поставлен на столик перед Аластором в тот же миг, как тот устроился в кресле. — Специально опоздал? — спросил бармен, протирая бокал тряпкой, его взгляд был прикован к Аластору. — Я всегда задерживаюсь при появлении на таких мероприятиях, дружище, — ответил Синнер, и его знаменитая улыбка, широкая и ровная, осветила лицо. Голос звучал привычно бархатно, но в нём была лёгкая, едва уловимая хрипотца, будто он только что закончил эфир. — Позволить толпе немного устать друг от друга — отличный способ стать глотком свежего воздуха. Или, в моём случае, новой порцией яда. Хаск бросил на него оценивающий взгляд. Сегодня Аластор действительно выглядел… иначе. Не просто собранным, а заточенным. На нём был полностью чёрный костюм, тот самый, который Рози почти насильно впихнула ему месяц назад. Костюм сидел безупречно, подчёркивая его худощавую, но крепкую фигуру. Рубашка под пиджаком тоже была чёрной, из матового материала, плотно облегая торс. В этом монохроме он выглядел как ожившая тень, как опасный хищник, вышедший на охоту в самую чёрную ночь. Лицо его, пусть и хранило следы усталости тех недель внутренней бури — лёгкая тень под глазами, чуть более резкие скулы — сейчас было оживлено внутренним напряжением. Его глаза, скользящие по залу, были не просто внимательными — они были сканерами, выискивающими определённый сигнал в шуме. Он старательно, но не идеально, скрывал это навязчивое желание оглядеться, прочесать каждый угол взглядом. — Выглядишь сносно, — процедил Хаск, хмыкнув. Он отложил тряпку и скрестил руки на груди, прислонившись к полке с бутылками. — Стоило получить известие о вечере, и ты сразу оживился. Будто на приманку клюнул. Надеюсь, не разочаруешься. Его слова были грубыми, но в них читался не столько сарказм, сколько мрачное предупреждение. Он видел этот огонь в глазах Аластора. Огонь, который мог как осветить путь, так и спалить всё дотла. И Хаск, зная причину этого внезапного оживления, с тревогой гадал, чем сегодня закончится этот вечер. Синнер на его комментарий не отреагировал, будто не услышал. Он сделал неспешный глоток из стакана, позволив золотистой жидкости обжечь горло, и перевёл пристальный взгляд на сцену. Там возилась Розалинд, давая последние наставления джазовой группе. Её жесты были резкими, уверенными. На сцене красовалось новое, глянцевое фортепиано, которое Ашер с маниакальным упорством требовала передвинуть на сантиметр правее ещё несколько дней назад, чтобы оно «ловило свет правильно». Наблюдая за суетой подруги, он одним, плавным движением окинул взглядом толпу. Его глаза, холодные и аналитические, скользили по лицам, фигурам, группам, словно рентген, ищущий определённый отпечаток в хаосе данных. — Шарлотты ещё нет? — спросил он Хаска, не отводя взгляда от зала. Голос был ровным, но в вопросе чувствовалась та самая, тонкая струна напряжения. — Она здесь, — хрипло отозвался бармен, его собственный взгляд тоже методично прочёсывал помещение. — Но её облепили партнёры отца, как пчёлы мёд. Фон Элдрич тоже рядом крутится. Пока что к ним не подступиться — живая стена из пиджаков и пафоса. Радиоведущий проследил за направлением взгляда Хаска. Действительно, неподалёку от сцены, там, где пространство было чуть свободнее, стояла особенно плотная группа людей. Среди тёмных костюмов периодически мелькало ядовитое пятно зелёного — костюм Севиафана. Саму Шарлотту разглядеть было сложно — её рост скрывала толпа, но логика подсказывала: где зелёный пиджак, там, в радиусе вытянутой руки, наверняка находится и она. Спустя какое-то время группа немного сместилась, несколько человек отошли к барной стойке, и в образовавшемся просвете Аластор наконец увидел её. Его взгляд, до этого момента скользивший бесстрастно, мгновенно впился в неё. Будто всё остальное в зале — шум, музыка, люди — растворилось, оставив только одну точку фокуса. Шарлотта Магне, которая две недели была лишь призраком в его мыслях, навязчивой идеей и источником боли, стояла в пятне света от бра, и он наконец мог рассматривать её. Она выглядела… безупречно. Платье глубокого, насыщенного красного — второй геральдический цвет «Эдема» после ослепительно белого. Цвет власти, крови и вызова. Оно сидело на ней, подчёркивая хрупкость силуэта и в то же время скрытую в нём стальную осанку. Короткие светлые волосы были уложены с безукоризненной точностью. Лицо её было обращено к публике, изображая ту самую, вежливую, слегка отстранённую улыбку, которую она надевала для светских битв. Глаза, густо подведённые чёрным, что делало их ещё больше и глубже, отражали не эмоции, а холодную, аналитическую внимательность. Она слушала очередного седовласого партнёра отца, кивала, и в каждом её движении читалась выверенная дипломатия. При виде её Аластор ощутил внезапный, резкий толчок где-то под рёбрами. Сердце, привыкшее биться ровным, контролируемым ритмом, сделало несколько беспорядочных, учащённых ударов, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Он сделал ещё один, более глубокий глоток виски, позволив жгучему теплу расплыться внутри, и продолжил изучать её уже с пристрастием, как хищник, оценивающий добычу после долгой голодовки. С расстояния детали лица были размыты, но язык тела говорил красноречивее слов. Он видел характерное напряжение в её плечах, будто они были слегка приподняты. Видел идеально прямую, почти неестественно жёсткую линию её спины — поза человека, который стоически выдерживает дискомфорт, граничащий с физической болью. И вот — вероятная причина этого дискомфорта стала визуально осязаемой. Аластор заметил, как Шарлотта мелко, почти незаметно вздрогнула. Её плечо под красным бархатом чуть подалось вперёд, будто пытаясь увернуться. И тут он увидел в манжете зелёного пиджака, которая легла на её обнажённое плечо. Севиафан что-то сказал, обращаясь к тому же партнёру, его лицо было искажено напыщенной улыбкой. И Шарлотта… Шарлотта в ответ мило, почти игриво улыбнулась, сделав лёгкий, кивок, будто этот оскверняющий жест был всего лишь знаком нежной близости. Но Аластор, зная её истинную сущность, видел в этой улыбке не что иное, как оскал загнанного в угол зверя, замаскированный под социальную условность. И от этого зрелища что-то холодное и тяжёлое сжалось у него в горле, а пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Хаск, который тоже наблюдал за этим спектаклем из-за стойки, ещё сильнее нахмурил свои густые брови. Его лицо, и без того угрюмое, стало напоминать грозовую тучу. Он молча наблюдал за тем, как рука Севиафана не просто лежала на плече Шарлотты, а двигалась — будто бы невзначай проводила по её обнажённой коже, задерживалась чуть дольше, чем того требовали приличия. — Это ты ещё только часть увидел, — проворчал он, отправляя очередной стакан с джином по стойке ловким движением запястья. Его голос был низким, пропитанным отвращением. — Он её всё это время, с момента как вошли, лапает без перерыва. Жирная, наглая крыса. — Замечательный комментарий, Хаск, — ядовито радостно процедил Синнер, не отводя взгляда от сцены. Его улыбка оставалась на месте, но глаза сузились до щелочек, в которых бушевал холодный ад. — Твои слова, мой друг, прямо как бальзам на душу. — Смотри стакан не раздави, — хмуро заметил бармен, кивнув в сторону руки Аластора. Пальцы радиоведущего сжимали хрусталь с такой силой, что казалось, тонкое стекло вот-вот треснет с тихим, зловещим хрустом. Синнер медленно, с видимым усилием разжал пальцы и сделал ещё один, долгий глоток. Виски обжигал, но не мог сжечь ту ледяную ярость, что копилась внутри. Он поставил стакан на стол с чуть более громким, чем требовалось, стуком. — И что? Каков план, великий стратег? — спросил Хаск, наклоняясь через стойку, чтобы его слова не унесло общим гулом. Его взгляд был прямым, вызовом. — Будешь просто сидеть на жопе ровно и смотреть, как эта дворняга пачкает Шарлотту? Картина, конечно, маслом, но ты же не глазеть сюда припёрся. Аластор медленно повернул к нему голову. Его улыбка была теперь ледяной маской, за которой читалось смертоносное раздражение. — Предлагаешь мне прямо сейчас туда пойти? — его голос прозвучал неестественно тихо, почти шёпотом, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Врезаться в эту милую беседу, оттащить его за лацканы и напомнить о правилах приличия? Или о чём-то более… окончательном? Хаск фыркнул, но в его фырканье не было насмешки. Было понимание. — Ну да, идея дерьмовая. Она тогда сама тебя прибьёт скорее, чем ты до него доберёшься. Он был прав. Каждая клетка в теле Аластора требовала действия, немедленного, жестокого. Но логика — та самая, холодная, безжалостная логика, что всегда была его верным союзником, — диктовала иное. Любое его движение сейчас было бы не защитой, а саботажем. Он видел её позу, её вынужденную улыбку. Это был её план, её жертва, её поле боя. И если он ворвётся на него, сметая всё на своём пути, это будет не подвиг. Это будет предательство её воли, её расчёта, её жертвы, принесённой, как он теперь с мучительной ясностью понимал, в том числе и ради его безопасности. Он снова взял стакан, просто чтобы снова почувствовать в руке что-то твёрдое, что-то, что можно было бы контролировать. — Значит, — прошептал он, глядя на золотистую жидкость, в которой отражались огни бара, — моя роль сегодня — быть зрителем отвратительного спектакля. Хаск вздохнул, тяжело и шумно, снова переведя свой пристальный взгляд в гущу толпы, пока Синнер, казалось, полностью погрузился в созерцание золотистого виски в своём стакане, будто в нём можно было найти ответы на все вопросы. — Ал. Голос Хаска был непривычно тихим, почти конфиденциальным. Аластор поднял голову, его бровь чуть приподнялась в немом, слегка раздражённом вопросе. Бармен в последнее время чересчур часто позволял себе эту короткую форму имени, но сейчас в его тоне было что-то иное — не фамильярность, а тихая, настороженная констатация. — Она на тебя кажется смотрит, — сообщил Хаск, почти не шевеля губами. — Только не… Он не успел закончить, как Аластор, отбросив всякую осторожность и притворное безразличие, резко обернулся. Его движение было неспешным лишь внешне — внутри каждый мускул был напряжён до предела. — ...дёргайся. И он моментально встретился взглядом с ней. Сквозь дым, полумрак и мельтешение фигур, точно по натянутой струне, их взгляды соединились. Чарли действительно смотрела на него. В тот миг, когда их глаза встретились, Аластор забыл, как дышать. Воздух застрял у него в горле. Потому что он увидел, как тот ледяной, аналитический блеск, что был в её глазах секунду назад во время беседы, растаял. Лёд треснул, обнажив что-то более глубокое, более настоящее. Она смотрела прямо на него несколько долгих, растянувшихся мгновений, словно сканируя, обрабатывая сам факт его присутствия, сверяя его с каким-то внутренним образом. А потом… потом её губы чуть тронулись. Она улыбнулась. Не широко, не так, как раньше, когда её улыбка была ему личным подарком. Эта была светской, вежливой, приветствующей знакомого в толпе. Сдержанной. Осторожной. И от этого, от этой осторожности, от этой дистанции, которую он сам и выстроил, у Аластора снова сдавило грудь. Но это было иное чувство, смешанное. Она его не игнорировала. Не делала вид, что его не существует. Да, улыбка была не той, от которой у него таял лёд внутри. Но её взгляд… её взгляд не был холодным. И уж точно не был презрительным. В нём читалось что-то сложное: признание, усталость, и, чёрт побери… неужели извинение? Словно она просила прощения за этот спектакль, за свою связь с Фон Элдричем, за то, что он вынужден это видеть. Не раздумывая, почти на автомате, он чуть приподнял свой стакан в её сторону. Минимальный, почти незаметный жест. Не тост, не приглашение. Просто тихое, ответное приветствие. В ответ её улыбка, хоть и не стала шире, словно немного смягчилась по краям. Она чуть кивнула, почти неосязаемо, и затем её взгляд, будто с неохотой, вернулся к Севиафану и её собеседнику, снова надев маску учтивой внимательности. Но связь была установлена. Краткий, молчаливый мост через пропасть. И для Аластора, сидевшего в своей тёмной нише, этого оказалось одновременно и мучительно мало, и невероятно много. Голова, казалось, гудела от перегрева после такого, незначительного на первый взгляд, контакта. Этот миг — её взгляд, не ледяной, не враждебный, её сдержанная, но признающая улыбка, её едва заметный кивок — всё это сложилось в крошечный, но мощный сигнал. Этого мимолётного внимания оказалось достаточно, чтобы хоть на йоту успокоить тех внутренних демонов, что две недели ждали, рыча, подтверждения своей правоты: что она ненавидит его, презирает, вычеркнула навсегда. Но Шарлотта не дала им этой тёмной пищи. Вместо этого она протянула тонкую, хрупкую нить. Подарок, о котором он даже не смел мечтать. Синнер сделал глубокий, немного дрожащий вдох, почувствовав, как сжатые лёгкие наконец расправляются. Он прикончил остатки виски одним движением, чувствуя, как жар спирта сливается с внутренним жаром от увиденного, и тут же, не глядя, постучал костяшками пальцев по краю пустого стакана. Звонкий, требовательный звук был немым приказом для Хаска. Бармен, следивший за этой немой драмой с мрачным интересом, закатил глаза так, что казалось, они вот-вот останутся на потолке. Рука его уже тянулась к бутылке. Он налил, поставив стакан обратно с чуть более громким, чем необходимо, стуком. — И что это, блять, было? — процедил Хаск, скрестив руки. Его лицо выражало смесь раздражения, недоумения и какой-то усталой от всего этого цирка досады. Аластор повернулся к нему, и на его лице впервые за вечер появилась не маска, а настоящая, живая усмешка. Не широкая, не показная, а чуть кривая, облегчённая. — Когда люди знают друг друга, друг мой, — начал он, и его голос снова обрёл бархатные, лёгкие обертоны, — и видят впервые за долгое время, они обычно уделяют друг другу короткое внимание. Это называется «приветствие», Хаскер. — Он сделал паузу, наслаждаясь растерянностью бармена. — А правила приличия и, как это ни странно, простые человеческие сантименты, иногда позволяют совершать это действие даже после… самых жарких ссор. — Боже, — Хаск провёл рукой по лицу, будто стирая с него налипшую глупость. — Лучше заткнись. Серьёзно. — Ты сам спросил, что это было, — парировал Аластор, поднося стакан к губам. На вкус виски казался слаще. — Заткнись и иди нахуй, Ал, — бросил Хаск без злобы, скорее по привычке. Это была их старая, устоявшаяся форма общения. — Тебе не кажется, — Аластор приподнял бровь, в его глазах мелькнул знакомый, язвительный огонёк, — что ты слишком часто стал позволять себе фамильярности, друг мой? «Ал»… Звучит почти по-дружески для такого циника как ты. — На то есть причины, — хмуро ответил Хаск, отворачиваясь, чтобы разобрать поднос с грязными бокалами. — Ты слишком часто стал вести себя как человек. Скулишь, переживаешь, смотришь как побитый пёс. Но если так не нравится — могу вернуться к «чудику» и «психу». Синнер рассмеялся. Звук вышел тихим, но искренним, облегчённым. На душе, пусть и в окружении хаоса, неприятного зрелища и нерешённых проблем, стало чуть проще. Как будто с его плеч сняли тонну гранита, оставив лишь сотню килограмм — терпимо. — Пожалуй, я просто ещё не привык, — сказал он, глядя на спину бармена, — что твоя забота и… скажем так, дружелюбие, вышли на такой экспрессивный уровень. Однако, я предпочту, чтобы ты меня называл полным именем. Вероятно, это не станет проблемой? Хаск лишь фыркнул в ответ, но уголок его губ, скрытый от Аластора, дёрнулся в подобии улыбки. В этом абсурдном обмене колкостями была своя, странная терапия. И оба они это понимали. Время текло вязко, как патока, смешиваясь с дымом, музыкой и гулом голосов. Аластор отсиживался в своей нише, изредка перебрасываясь с Хаском колкостями, которые теперь стали чем-то вроде ритуала, якорем нормальности в этом море фальши. Иногда к нему подходили немногочисленные знакомые — дельцы, знавшие его, некоторые поклонники и инвесторы. Он обменивался с ними парой любезностей, его улыбка работала на автомате. Он также заметил Мимзи Моринг. Та сидела за столиком в стороне, окружённая стайкой таких же, как она, напыщенных дам, и с жаром что-то рассказывала, размахивая руками. Её взгляд, скользкий и жаждущий, периодически цеплялся за его фигуру в углу, будто она надеялась, что он смягчится, подойдёт, наконец-то оценит её усилия. Увидев её, Аластор лишь чуть скривил губы в брезгливой гримасе и демонстративно отвернулся, сделав вид, что изучает этикетку на бутылке виски. Следующая, неизбежная деловая встреча с Мимзи по поводу её клуба была намечена на декабрь. Он искренне надеялся, что до этого рокового дня их пути больше не пересекутся. Но главным объектом его наблюдений, конечно, была Шарлотта. Он ловил её глазами в толпе, как охотник следит за редкой, осторожной птицей. Она перемещалась от одной группы к другой, беседуя то с седовласым дельцом, то с молодым, алчным инвестором. Сначала она была скована, как струна, но постепенно, по мере погружения в роль, немного расслабилась. Однако теперь на смену напряжению пришла явная, глубокая усталость. Он видел, как к концу очередного диалога тень под её глазами казалась темнее, а уголки губ опускались на долю секунды, прежде чем снова сложиться в вежливую улыбку для следующего собеседника. Фон Элдрич, её тень, только усугублял положение. Он, как и предупреждал Хаск, постоянно влезал в диалоги, перебивал, пытался блеснуть дешёвым остроумием. Его руки были вездесущи: то он поправлял невидимую складку на её плече, то касался её локтя, будто указывая направление. Один раз, уже подвыпив и разгорячившись спором, он слишком рьяно, почти по-хозяйски, обхватил её за талию, притянув к себе. Реакция Шарлотты была мгновенной и красноречивой. Аластор, наблюдавший за этим, увидел, как её лицо на миг исказилось таким чистым, неконтролируемым отвращением, что она едва не потеряла маску. Её улыбка превратилась в оскал, который она судорожно попыталась смягчить. Но её рука сработала быстрее мысли — она осторожно, но очень твёрдо взяла его руку, словно берясь за что-то склизкое и неприятное, и смахнула её с себя. Жест был настолько отчётливым, что даже Севиафан на секунду замер, оскорблённый, но тут же, заметив взгляды окружающих, попытался вывернуть это в шутку. От этого зрелища Аластору стало одновременно муторно и… сладко. Муторно, потому что приходилось оставаться в стороне, беспомощным свидетелем её унижения. Но в глубине души, в самой тёмной её части, шевельнулось злорадное удовлетворение. От его прикосновений Магне никогда так не дёргалась. Это было мелкое утешение, но в данной ситуации он цеплялся за любое. Было очевидно, что Чарли сейчас раздражена до предела, что каждый нерв в её теле протестует против этой пантомимы. И всё же она продолжала играть безупречно. Это вызывало в нём странную смесь восхищения и острой жалости. А потом происходило самое странное. Когда Аластор на мгновение отворачивался, чтобы ответить на чью-то реплику, или делал вид, что поглощён беседой, он ясно, почти физически ощущал на себе чей-то пристальный взгляд. Он чувствовал его тяжесть на своём профиле, на затылке, на сгибе локтя, где лежала рука. И он почти со стопроцентной уверенностью знал, чьи это глаза. Не Мимзи, не случайного любопытствующего. Это был взгляд, полный той же сложной смеси скрытого интереса, немого вопроса. И от этого понимания, что он не единственный наблюдатель в этой игре, что и за ним тоже следят, в его груди, заледеневшей за последние недели, возникало крошечное, но упрямое тепло. Незначительное, как искорка в пепле, но настоящее. Она смотрела. Значит, она ещё не стёрла его полностью. Значит, эта невидимая нить, оборванная в гневе, всё ещё висит в воздухе, готовая, возможно, быть подхваченной снова. Именно в тот момент, когда Аластор, с едва уловимой долей облегчения, отпустил очередного болтливого знакомого, пространство вокруг него изменилось. Не громко, не резко, но неотвратимо. Воздух, пахнущий табаком и дорогим парфюмом, будто наэлектризовало тонкой, знакомой энергией. Рядом с ним, у барной стойки, прозвучал голос. Мелодичный, с лёгкой хрипотцей усталости, но абсолютно чёткий. — Хаск, — позвала Шарлотта, и её голос, разрезая общий гул, прозвучал для Аластора громче любого саксофона. Он не обернулся сразу. Сделал вид, что поправляет манжет, давая себе секунду, чтобы собраться. Его периферийное зрение уловило движение: она подошла к стойке, оперлась на неё локтем, будто ища опоры. Между ними было всего пара метров и спина угрюмого бармена. — Красное, сухое, пожалуйста, — сказала она, и в её тоне не было светской игривости, только простая, уставшая потребность. Хаск, кивнув молча, уже тянулся к нужной бутылке. Его движения были быстрыми, эффективными, будто он понимал, что каждая секунда здесь для неё на счету. Он налил бокал тёмно-рубиновой жидкости и без лишних слов поставил его перед ней на стойку. Шарлотта не стала ждать. Её пальцы, тонкие и быстрые, обхватили ножку бокала. Она поднесла его к губам и сделала не изящный, светский, а почти отчаянный глоток. Голова её слегка запрокинулась, обнажив линию горла, и Аластор увидел, как напряглись мышцы на её шее, когда она сглатывала вино. Краткое, яростное погружение в забвение, попытка смыть горечь бесконечных улыбок, прикосновений Севиафана и давящей необходимости держать лицо. Она поставила бокал обратно на стойку с чуть более громким, чем требовалось, стуком. Воздух вокруг неё казался чуть холоднее, заряженным тихой, сдерживаемой бурей. Она стояла так, отвернувшись от Аластора, но её близость была осязаемой. Он мог бы протянуть руку и почти коснуться складки её платья. Всё его существо было нацелено на этот крошечный промежуток пространства, где она сейчас существовала — уставшая, раздражённая, выпивающая вино как лекарство, и бесконечно, мучительно реальная. — Видимо, всё дерьмово, раз ты напиться решила, — проворчал Хаск, наблюдая, как с её лица, наконец, слетает маска светской учтивости. Улыбка исчезла, оставив после себя лишь бледную усталость и тень глубокого раздражения в уголках губ. Его взгляд был тяжёлым, понимающим. — От змеи сбежала? — Скорее, отвлекла на время, — выдохнула Чарли, потирая виски. Звук вышел тихим, почти сдавленным. — Мне нужен перерыв. Хоть пять минут, чтобы просто… не улыбаться. Скулы сводит невыносимо. Она стояла, прислонившись к стойке спиной к залу, будто пытаясь отгородиться от всего этого калейдоскопа лиц и голосов хоть этим куском полированного дерева. — Боюсь, место у бара — не лучшее укрытие, чтобы спрятаться от Фон Элдрича, дорогая, — прозвучал голос Аластора. Он говорил негромко, но его слова, обёрнутые в бархатную, почти безличную учтивость, несли в себе холодную логику. — Всё же он уже кажется изрядно подогрет и явно направится за очередной порцией, как только сочтёт, что ты исчезла слишком надолго. Шарлотта медленно повернула к нему голову. Их взгляды встретились снова, но теперь без толпы между ними. Её лицо было близко. Он видел мельчайшие детали: лёгкую припухлость под глазами, чуть потрескавшуюся помаду на нижней губе, ту самую напряжённость в шее. Она чуть улыбнулась — вежливо, формально, но в этой улыбке не было ледяной отстранённости, лишь усталая ирония. — Я так не думаю, — ответила она, её голос звучал ровно, аналитично, как будто они обсуждали погоду. — Он всё ещё отлично помнит, что Хаск в прошлый раз выволок его из бара за шиворот, как щенка. А к тебе, — она сделала микроскопическую паузу, и в её глазах мелькнуло что-то острое, знающее, — полагаю, он подходить не решится. По нескольким… весомым причинам. Она не стала уточнять, каким именно причинам. Севиафан мог быть глупым и напыщенным, но инстинкт самосохранения у него, видимо, всё же присутствовал. — Так что, — закончила она, снова поворачиваясь к бокалу и делая ещё один, более сдержанный глоток, — это была лучшая из доступных опций. Ближайшее безопасное место. Своего рода… нейтральная территория. В её словах была странная, двойная правда. Бар был безопасен от Севиафана. Но был ли он безопасен для неё самой, стоящей в двух шагах от человека, разбившего ей сердце? Вероятно, нет. И всё же она выбрала именно это место. Это «нейтральная территория» прозвучало как молчаливое предложение. Или, может, как проверка. Аластор наблюдал за ней с тем пристальным вниманием, которое обычно уделял своим жертвам или сложным радийным гостям. Но сейчас объект изучения был куда сложнее. Чарли говорила с ним спокойно, почти деловито. Не игнорировала. Но между каждым её словом, каждым движением вилась невидимая, но прочная нить осторожности. Она сохраняла дистанцию — не физическую, ту сократили обстоятельства, а эмоциональную. Её глаза, обычно такие выразительные, теперь старательно избегали длительного зрительного контакта. Она смотрела на бокал, на бутылки за стойкой, куда-то в пространство за его плечом — куда угодно, только не прямо на него. Будто боялась, что если их взгляды сцепятся надолго, он прочтёт в её глазах что-то, что она не готова была показывать: всю глубину усталости, печали, или, что было страшнее, остатки того, что было между ними раньше. И Синнер, всегда знавший, что сказать, как повернуть разговор в нужное русло, сейчас ощущал пугающую пустоту. Вот она: женщина, чей образ не давал ему покоя неделями, чей призрак он ловил в каждом углу своего стерильного дома. И теперь, когда она стояла в двух шагах, дыша одним с ним воздухом, все тщательно подготовленные речи, все возможные начала диалога рассыпались в прах. Предложить поговорить наедине? Слишком прямой ход. Слишком рискованный. Она могла холодно отказать, сославшись на обязанности, или, что хуже, согласиться из вежливости, превратив разговор в очередную формальность. Он боялся этой формальности больше, чем её гнева. Всё это было чудовищно сложно. Пугающе. Невыносимо человечно. Он медленно отставил свой стакан в сторону, освобождая руки, будто готовясь к чему-то важному. Его пальцы на мгновение сцепились на коленях, прежде чем он заговорил. — Вероятно, мне следует поблагодарить тебя, — начал он, и его голос прозвучал непривычно ровно, без театральности, — за то, что ты так… оперативно разобралась с угрозой для моей личности. Досадная утечка информации могла бы доставить массу неудобств. — Он сделал микропаузу, изучая её профиль. — Позволь предположить: весь этот изящный, хоть и несколько отталкивающий спектакль с Фон Элдричем… является прямым следствием твоего решительного желания разобраться с проблемой самостоятельно? Без постороннего… вмешательства? Он произнёс последнее слово с лёгким, почти неуловимым намёком на ссору, на его собственное, нежелательное тогда «вмешательство» ложью. Шарлотта не ответила сразу. Она сделала ещё один глоток вина, более медленный, будто выигрывая время. Когда она заговорила, её взгляд был прикован к рубиновому содержимому бокала. — Частично, — сказала она просто. Потом её глаза, наконец, поднялись и встретились с его взглядом. В них не было вызова, только усталая ясность. — Хаск, полагаю, уже передал тебе весь наш с ним диалог на лестнице? Со всеми… драматичными подробностями? В её тоне не было упрёка бармену. Было лишь понимание их странной, треугольной динамики и желание убедиться, что они говорят, имея на руках одинаковые карты. Она как бы спрашивала: «Ты в курсе правил игры? Ты знаешь, почему я здесь и почему всё так, как есть?» Это был шаг к прозрачности. Маленький, но значимый. — Подробности в плане драмы он всё же опустил, — произнёс Аластор, и в его голосе прозвучала тень знакомой, язвительной лёгкости, будто он пытался расчистить воздух от слишком тяжёлых намёков. — Однако суть вашего общения передал вполне детально. Признаться, однако, я не совсем понимаю, к чему столь… многоходовая и, прости за прямоту, мучительная для тебя игра, дорогая. — Он слегка наклонил голову, его взгляд стал пристальным, но не агрессивным, скорее вопрошающим. — Серьёзно сомневаюсь, что компромат на мою скромную персону стоит таких изощрённых и, судя по всему, отвратительных для тебя жертв. Каждое его слово было тщательно взвешено, как химический реагент. Он вёл тонкую, опасную игру, пытаясь одним маневром выяснить сразу несколько вещей. Во-первых, что за чёртов план крутится у неё в голове, ради которого она надела эти добровольные кандалы? Во-вторых, и это было ключевым: почему она выбрала именно этот путь? Почему не пришла к нему? Не сказала Хаску: «Фон Элдрич шантажирует, давайте решим». Почему она, рациональная, расчётливая Шарлотта Магне, предпочла пойти на сделку с дьяволом в зелёном пиджаке, вместо того чтобы использовать другие, пусть и более грубые, но прямые рычаги? Ответ на этот вопрос вёл к самой сути. Он пытался понять, насколько глубоко она была готова зайти ради его безопасности. Насколько его тайна была для неё её тайной. И, что самое главное и самое страшное, пытался угадать: оставила ли она хоть крошечную щель в той двери, что, казалось, захлопнулась между ними с грохотом в баре несколько недель назад. Аластор всегда был виртуозом слова. Он мог склонить на свою сторону толпу по радио, вытянуть признание у жертвы, сломать волю собеседника изощрённой логикой. Но эта игра — попытка аккуратно, как сапёр с миной, прощупать, что сейчас творится в голове и сердце женщины, которая раньше делилась с ним мыслями открыто, без необходимости в таких сложных манёврах, — была для него невероятно сложной. Раньше между ними была… если не честность, то своего рода прямой канал. Теперь он был вынужден гадать, интерпретировать каждое движение глаз, каждую интонацию. Любой неверный шаг, слишком резкий вопрос, проявленная слабость или, наоборот, излишняя холодность могли обрушить эту хрупкую, только что налаженную связь. Он стоял на тонком льду над пропастью своего собственного страха — страха окончательно потерять её — и каждое его слово было попыткой найти опору, не провалиться. Шарлотта слушала, её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине карих глаз что-то шевельнулось — быстрая вспышка, которую он не успел расшифровать: боль? Ирония? Упрек? Она поставила бокал на стойку, и стекло издало тихий, чистый звук. — Ты всё упрощаешь, Аластор, — сказала она наконец. — Это не просто «компромат». Это рычаг. А рычаги в руках таких, как Севиафан, имеют свойство расти, как раковая опухоль. Сегодня — шантаж твоей личностью. Завтра — требование услуг Карателя в своих целях. Послезавтра — угроза раскрыть всё полиции, если ты откажешься. — Она посмотрела на него прямо, и теперь в её взгляде была вся та стальная решимость, которую он так ценил и которая сейчас была направлена против его же логики. — Вырвать проблему с корнем, пока она не разрослась, казалось… наиболее рациональным решением. Даже если корень оказался ядовитым и крайне неприятным на ощупь. Она сделала паузу, её пальцы провели по гладкой поверхности стойки. — А что касается иных вариантов… — она чуть скривила губы, и это было не улыбкой, а гримасой горького опыта. — Поверь, я их рассматривала. Но после нашего последнего… диалога, у меня не было уверенности, что просьба о помощи будет воспринято адекватно. Скорее, как очередное доказательство моей «истеричности» и неспособности справиться самостоятельно. — Она произнесла это без злобы, ровно, как факт, но каждое слово было уколом, напоминанием о его же собственных, брошенных в сердцах обвинений. — Так что да. Я выбрала тот вариант, где контроль оставался полностью в моих руках. Где я могла диктовать условия. Да, цена высока, но я знаю, за что плачу. И в этих последних словах — «я знаю, за что плачу» — прозвучала не жалоба, а холодная, почти безжалостная ясность. Она понимала. И это понимание, эта её готовность платить такую цену, отвечало на его невысказанный вопрос о её мотивах громче любых признаний. Но оставляло без ответа другой, более важный: а стоит ли он для неё этой цены до сих пор? Или это был просто долг, холодный расчёт и желание закрыть гештальт? Синнер слушал её с ледяной, почти болезненной сосредоточенностью. Его аналитический ум старался разложить её доводы по полочкам, оценить логику, найти слабые места в её стратегии. Но как только её речь коснулась их последней встречи, что-то внутри переключилось. Смысл слов отступил на второй план перед её лицом, перед тем, что он видел в её глазах. Он искал там обиду — ту яростную, огненную обиду, что кипела в нём самом. Искал упрёк, холодную ненависть, презрение, но не находил. В её карих глазах, уставших и чуть влажных от напряжения вечера, было нечто иное — принятие. Спокойное, почти покорное. Казалось, она не просто выслушала те слова, что он швырнул ей в лицо в порыве гнева — она впитала их, переварила и… согласилась. Смирилась с фактом, что она, по его мнению, истеричка, что её природа сломана, что её эмоциональные бури — не сила, а слабость. Она приняла его вердикт как истину в последней инстанции. И от этого осознания стало в тысячу раз больнее, чем от любой её ярости. Липкое, удушающее чувство вины, которое он давил в себе неделями, поднялось новым, более страшным валом. Она не просто запомнила его слова. Она поверила им. И теперь спокойно говорила о них, как о чём-то само собой разумеющемся, как о простом, неприятном, но объективном факте её личности. Горло его сжалось. В груди забилось что-то горячее и неконтролируемое. Хотелось закричать, схватить её за плечи и трясти, выбивая из неё эту покорность. Хотелось сказать, что всё это — чушь, блажь, ложь, вырвавшаяся в минуту слепой ярости. Слова извинения, настоящие, сырые, неотшлифованные, уже подкатывали к самой гортани, жгли её изнутри. Ещё секунда, ещё один миг, и они сорвутся… Но в этот момент, словно сама судьба решила сыграть с ним злую шутку, в их хрупкое пространство ворвался тот, кто и был корнем всех проблем. — Лотти. Голос Севиафана прозвучал слишком близко, слишком властно. Он подошёл, внося в воздух вокруг стойки тяжёлый шлейф алкоголя и агрессивного одеколона. Его глаза, немного замутнённые, сначала сцепились с Хаском, стоявшим, как скала, за стойкой, а затем переметнулись на Аластора. Взгляд был вызовом, смешанным с глухой, животной опаской. Аластор в этот момент мысленно проклинал его всеми известными и неизвестными способами. Не сейчас. Чёрт возьми, не сейчас. — У нас ещё есть дела, — заявил Фон Элдрич, кладя руку на плечо Шарлотты. Его пальцы сжались, будто впиваясь в бархат. Шарлотта позволила себе сделать глубокий, шумный вздох, полный нескрываемого, почти физического раздражения. Здесь, среди Хаска и Аластора — тех, кто знал истинную подоплёку их «союза», — не было смысла продолжать сладкую игру. — Мы уже обошли всех необходимых партнёров, Севиафан, — ответила она, и её голос стал плоским, лишённым интонаций. — И я сделала всё, что ты требовал для сегодняшнего вечера. На сегодня мои полномочия исчерпаны. Так что я была бы невероятно рада провести оставшееся время без твоей компании. Фон Элдрич закатил глаза с театральным презрением. — Нас ищет владелица бутика, — парировал он, как будто это был железный аргумент. — В таком случае, — Шарлотта чуть повернулась к нему, и в её взгляде вспыхнула стальная искра, — я уверена, что Рози сама с огромным удовольствием подойдёт сюда и поговорит со мной. Без посредников. — Что неясного в слове «нас», — прорычал он, и его пальцы снова сжались на её плече. Вмешательство прозвучало ровно, бархатно, но с такой подспудной, леденящей угрозой, что даже Хаск на мгновение замер. — Что-то мне подсказывает, мистер Фон Элдрич, — сказал Аластор, не меняя позы, лишь слегка повернув голову в его сторону. Его улыбка была статичной, но глаза были абсолютно пустыми, как у акулы. — Что мисс Ашер ищет исключительно мисс Магне. Помнится, во время вашего последнего… визита в бутик, вас очень вежливо, но чрезвычайно настойчиво попросили покинуть помещение. У меня нет никаких оснований полагать, что ваше присутствие здесь сейчас хоть сколько-нибудь желательно. Скорее наоборот. Шарлотта бросила на Аластора короткий, молниеносный взгляд. И в этом взгляде, промелькнувшем за долю секунды, прежде чем она снова надела маску усталой раздражённости, Аластор увидел не упрёк за нарушение её запрета «не лезть». Он увидел нечто иное. Быстрый, ясный луч благодарности. И в этот миг, вопреки всему хаосу, вине и боли, в груди у Аластора вспыхнула крошечная, тёплая искра надежды. Возможно, эта маленькая дерзость, это вмешательство, она ему простит. Возможно, это был тот самый шаг, который не разрушил хрупкий мост, а, наоборот, укрепил его. Рот Севиафана уже открылся, готовый изрыгнуть ядовитое оправдание или, что более вероятно, новую порцию напыщенного хамства в сторону Аластора. Но его слова так и не сорвались. Чарли в этот момент резко, почти отрывисто дёрнула плечом. Жест был настолько сильным и недвусмысленным, что его рука соскользнула с бархата, повиснув в воздухе на мгновение, прежде чем он убрал её. Она не обернулась к нему, но её голос, тихий и плоский, как лезвие ножа, прозвучал чётко: — Попробуй только, — сказала она. Никаких эмоций, только холодный, стальной приказ. — Ты помнишь правила, Сев. Это была не просьба. Это было напоминание о рычаге, о том самом компромате, что она держала над ним. Севиафан нахмурился, его лицо исказила гримаса глубокой, беспомощной досады. Он замер, сжал челюсти, но промолчал. Слова застряли у него в горле, отравленные страхом. Аластор и Хаск, наблюдавшие за этим обменом, синхронно подняли брови. Между ними пробежал немой, понимающий взгляд. Было очевидно, что Фон Элдрич горел желанием огрызнуться, пустить в ход своё дешёвое красноречие. Но фраза Шарлотты, загадочная и властная, намертво приковала его к месту. «Правила». Какие ещё правила? Очевидно, часть их сделки, о которой они с Хаском ничего не знали. И эта неизвестность лишь усиливала ощущение, что Шарлотта ведёт свою игру на куда более глубоком уровне, чем они могли предположить. — В любом случае, — процедил Севиафан сквозь зубы, когда Чарли, игнорируя его, уже выловила в толпе знакомую фигуру Рози и помахала ей рукой, — по тем же самым правилам, на публике мы находимся рядом. Так что не уходи далеко. В его голосе звучала попытка сохранить лицо, вернуть себе иллюзию контроля. — Флаг в руки, — бросила ему Шарлотта через плечо, уже отворачиваясь. Её тон был полным безразличия. — Только, умоляю, не цапайся ни с кем. Особенно с теми, кто явно сильнее тебя. — Последнее было сказано с лёгким, убийственным акцентом, после которого её взгляд на миг скользнул по Аластору. И в этот момент к ним подошла сама буря в шёлковом платье — Розалинд Ашер. Она обняла Шарлотту с искренней, материнской теплотой, которую та, к удивлению Аластора, с лёгкостью приняла, ответив на объятие. — Здравствуй, милая! — воскликнула Рози, отстраняясь, чтобы окинуть её взглядом. — Ох, ты просто прекрасно выглядишь! Бархат тебе невероятно идёт. Как ты? Как дела? — Всё хорошо, Рози, спасибо, — ответила Шарлотта, и её улыбка, обращённая к хозяйке бутика, стала чуть ярче, чуть теплее, чем та, что она демонстрировала весь вечер. В ней появилась капля искренности. — Вечер получился как всегда… бесподобным. Ты молодец. Это был островок нормальности посреди всего этого кошмара. Видно было, как Шарлотта на миг расслабляется в присутствии Рози, позволяя плечам опуститься, а маске слегка сползти. Она явно доверяла ей. И Рози, бросая быстрый, оценивающий взгляд на Аластора, а затем на мрачно застывшего в стороне Севиафана, взяла Шарлотту под руку. — У меня для тебя отличная новость, милая, — сказала Рози, и её голос зазвучал с искренней, почти детской радостью, контрастирующей с общим светским фоном. Она взяла Шарлотту за обе руки. — Фортепиано, которое мы обсуждали с твоим отцом, наконец-то привезли и установили. Идеально вписалось в угол, просто создано для этого зала. — Я уже видела, — кивнула Шарлотта, и её взгляд невольно скользнул к сцене, где черный лакированный корпус инструмента поблёскивал в мягком свете. — Выглядит просто замечательно. Его уже проверяли? Розалинд хитро улыбнулась, её глаза, умные и проницательные, блеснули. Она облокотилась на стойку, создавая вокруг них с Шарлоттой более интимное пространство. — Нет. Ещё нет, дорогая, — ответила она, растягивая слова. — Среди сегодняшних гостей, увы, мало тех, кто действительно умеет играть. А пианиста мы за эти несколько дней, что оно здесь стоит, ещё не приглашали. — Она сделала драматическую паузу, её взгляд стал заговорщическим. — Вот я и подумала: быть может, хозяйка этого великолепного инструмента сама захочет проверить его звучание? Аластор, наблюдавший за этой сценой из своей ниши, прекрасно понимал, на что намекает его подруга. Это было приглашение. Предложение устроить небольшой, импровизированный концерт прямо посреди светского вечера. Исполнение от самой наследницы «Эдема» — не нанятой артистки, а той, чьё слово весомо в этом зале, — было бы изысканным ходом. Это развлекло бы гостей, подняло бы настроение, и, что немаловажно, вырвало бы Шарлотту из когтей Севиафана и дало бы ей легитимную причину побыть в центре внимания, но на своих условиях. Зная саму Чарли, её любовь к музыке, идея должна была ей понравиться. Но ответ прозвучал не от неё. — Боюсь, что эту идею Лотти поддержать не сможет, — властно влез в разговор Севиафан, подойдя ближе. Его голос звучал напыщенно, с ложной заботой. — В конце концов, она — лицо организации. Представитель. А не нанятый для развлечения толпы клоун или тапёр. Это… ниже её достоинства. Шарлотта чуть скривилась, и это была не просто гримаса раздражения, а быстрое, ядовитое движение губ. Она медленно повернулась к нему, и в её взгляде, который секунду назад был мягким в разговоре с Рози, теперь загорелся холодный, опасный огонь. — Я не думаю, что ты вправе решать за меня, чем мне заниматься, Севиафан, — произнесла она тихо, но так чётко, что каждое слово упало, как камень. — Ты испортишь репутацию, — настаивал он, пытаясь придать голосу убедительность, но звучало это жалко и фальшиво. — Будут говорить, что дочь Эдема опустилась до уровня дешёвого развлечения. На лице Шарлотты появилась странная, почти хищная улыбка. — Неужели? — она наклонила голову, будто изучая редкий, отвратительный экземпляр. — Мне казалось, что мою репутацию портит кое-что… вернее, кто-то совсем иного рода. Её слова, произнесённые всё тем же тихим, ровным тоном, были подобны пощёчине. Они висели в воздухе, и даже Хаск за стойкой замер, прислушиваясь. Рози едва заметно улыбнулась в сторону Аластора — мол, «вот это да». Севиафан побледнел, его щёки затряслись от бессильной ярости и унижения. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Шарлотта уже отвернулась от него, как от назойливой мухи, и снова обратилась к Рози. — Уверена, что идея хорошая? — обратилась Шарлотта уже напрямую к Рози. Вопрос звучал не как сомнение, а как последняя формальность, проверка почвы. Как будто она искала не разрешения, а союзников. — Милая, я уверена, что идея просто отличная, — подхватила Рози с сияющей, почти хитрой улыбкой. Она поймала этот беглый взгляд Шарлотты и поняла всё без слов. — Это же твоя территория. И прекрасный способ напомнить всем этим важным господам, — она сделала лёгкий, презрительный жест в сторону зала, — что у власти в этом городе может быть не только стальная хватка, но и изящный вкус. Я ведь права? Рози перевела свой сияющий, полный ожидания взгляд сначала на Хаска, а потом на Аластора, словно собирая их одобрение, как свидетельские показания. Хаск, протиравший бокал, хмыкнул, не поднимая глаз. Но его голос прозвучал чётко и ясно, без обычного ворчания: — Устрой бунт. Ты здесь, по большому счёту, тоже хозяйка. В конце концов, не первый раз играешь. Аластор же откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком перед грудью. Его улыбка, наконец, обрела ту самую, привычную, слегка хищную форму, но в глазах горел не сарказм, а тёплый, одобряющий огонь. — Меня спрашивать, думаю, даже не стоит, дорогая, — произнёс он, и его бархатный голос прозвучал чуть тише, только для их маленького круга у стойки. — Ты прекрасно осведомлена о моей… непреодолимой слабости к хорошей музыке. Особенно когда она исполнена с надлежащим мастерством и… должной страстью. — Он сделал почти незаметную паузу, его взгляд на миг зацепился за её глаза. — Это было бы не развлечение. Это было бы искусством. А искусство, как известно, никогда не бывает «ниже достоинства». Его слова были не просто поддержкой. Они были вызовом, брошенным в сторону Севиафана и всех тех, кто мог бы с ним согласиться. Они возвышали её потенциальное выступление, превращая его из «клоунады» в акт эстетической власти. И что важнее всего, они звучали как личное, зашифрованное напоминание о тех моментах, что были между ними и раньше. Шарлотта слушала, и на её лице, уже освободившемся от маски светской усталости, появилось новое выражение — решимость, смешанная с благодарностью и той самой, давно не виданной искоркой азарта. Она кивнула, коротко и твёрдо, сначала Рози, потом Хаску, и, наконец, её взгляд снова встретился со взглядом Аластора. В этот раз она не отвела глаз. — Ладно, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти слышимая дрожь возбуждения. — Я сыграю что-нибудь… простое. Для разминки инструмента. Но по тому, как она уже выпрямила спину и бросила последний, ледяной взгляд на онемевшего Севиафана, было ясно: «простое» — это было лишь скромное прикрытие. Она шла на сцену не просто размяться. Она шла заявлять о себе. И Аластор, не отрывая от неё взгляда, уже чувствовал, как предвкушение сжимает ему горло. Ему предстояло снова услышать её музыку. И впервые за долгие недеи — увидеть её живой, не скованной чужими цепями. Магне прошла к сцене, её красное платье мелькало между столиками, как всполох пламени. Она склонилась к лидеру джазовой группы, что-то быстро прошептала ему на ухо, получила короткий кивок и улыбку, и заняла место за глянцевым чёрным фортепиано. На мгновение воцарилась тишина, любопытная, тягучая. Она положила пальцы на клавиши, закрыла глаза, сделала глубокий вдох. И коснулась их. Первые несколько нот, сыгранные небрежно, почти шутя, полились в зал — чистые, звенящие, просто для разминки рук и настройки слуха. Потом она кивнула музыкантам. Саксофон подхватил тихую, томную ноту, контрабас дал глубокий, пульсирующий фон, и полилась мелодия. Знакомая. Слишком знакомая. Аластор узнал её почти с первых аккордов. Горло его сжалось, а на губах появилась кривая, беззвучная усмешка. Было до боли иронично слышать эту песню именно сейчас, в этой ситуации. Countless rivers of fire Flowing under your feet But your shoes, it ain’t like others And desire needs grit Шарлотта играла поразительно. Её пальцы, только что сжимавшие бокал от бессилия, теперь порхали по клавишам с лёгкостью и силой, которые казались волшебством. И её голос… её голос преобразился. Он больше не был плоским, уставшим. Он стал живым, бархатным, наполненным той самой игривой, чуть хрипловатой интонацией, которую Аластор помнил по тем редким вечерам, когда она музицировала для него одного. Она пела не для зала. Она пела сквозь зал, будто обращаясь к чему-то — или к кому-то — далеко за его пределами. Mix three quarters of liquor And two quarters of dance In the fight for salvation I bet you have the advance Рози стояла рядом со стойкой, и её взгляд метался между Шарлоттой на сцене и Аластором, застывшим в своём кресле. На её лице была довольная, хитрая улыбка охотника, чья приманка сработала идеально. — Ты ведь специально её подбивала, не так ли, Рози? — спросил Аластор тихо, не отрывая взгляда от сцены. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение струны. — Может быть, — парировала Рози, не скрывая удовольствия. — Просто хотелось напомнить тебе — и ей, — что в мире есть вещи поважнее ссор и зелёных пиджаков. Что ты должен с ней поговорить. По-настоящему. — Я был чертовски близок к этому, — выдохнул Аластор, и в его словах прозвучала редкая, неприкрытая досада. — Ровно до того момента, как появилась одна конкретная, назойливая змея. You're surrounded by flames Now the floor starts to shake While the temperature rises You can tell this ain’t fake На сцене Шарлотта пела уже откровенно издеваясь. Её взгляд, скользнувший по залу, на секунду задержался на Севиафане, и в нём вспыхнула такая откровенная, дерзкая насмешка, что тот, стоявший в сторонке, побледнел от ярости. Его лицо исказила гримаса глухого, бессильного раздражения. Он понимал, что эта песня, это выступление — вызов, направленный в том числе и на него, и он ничего не мог с этим поделать. Рози и Хаск, наблюдавшие эту картину, видели не только злость Фон Элдрича. Они видели и другую, более привычную и в то же время новую сцену: Аластора, заворожённо следящего за каждым движением Шарлотты. Его поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась собранность. И они видели, как Шарлотта, увлечённая музыкой, на мгновение отрывала взгляд от клавиш и искала его в толпе. Не Севиафана. Её взгляд, быстрый и неосознанный, метнулся в тот самый тёмный угол, где сидел Аластор, нашёл его, и лишь потом вернулся к инструменту. Это был крошечный, интимный жест, который говорил больше любых слов. Move your feet to the rhythm Hear the sinner's advice If it runs through your veins No need to keep it quiet И начался длинный, сложный инструментальный проигрыш. Саксофон выл страстную, мятежную партию, контрабас гудел, как само подземелье, а пальцы Шарлотты носились по клавишам, выписывая виртуозные, почти невозможные пассажи. Она отдавалась музыке полностью, забыв на время о сделках, об отце, о боли. В этот миг она была свободна. И Аластор, наблюдая за ней, чувствовал, как что-то давно забытое и тёмное внутри него отзывается на этот хаос красоты и силы. Её музыка была огнём, и он, холодный и расчётливый, снова чувствовал его тепло. Когда последняя нота растаяла в воздухе, смешавшись с гулом контрабаса и эхом саксофона, в зале на секунду воцарилась тишина — неловкая, полная неожиданности и восхищения. А потом грянули аплодисменты. Не бурные овации, а именно что уважительные, тёплые, от людей, которые понимали, что видели не просто развлечение, а нечто большее. Шарлотта, слегка запыхавшаяся, с румянцем на щеках, которые наконец-то обрели живой цвет, привычно, со старой сценической выучкой улыбнулась и слегка склонила голову, спускаясь со сцены. Она вернулась в мир огней и приглушённых разговоров, но теперь несла с собой лёгкий ореол только что прожитой магии. Несколько партнёров отца, поймав её взгляд, подошли, чтобы сказать пару слов. Не деловых, а личных — комплименты её мастерству, ностальгические воспоминания о её матери, Лилит, которая тоже любила музыку. Шарлотта благодарила их искренне, её улыбка была уже не маской, а естественной, отражением внутреннего подъёма. А Фон Элдрич, всё это время стоявший в тени поодаль от компании у барной стойки, будто ядовитый гриб, наконец дёрнулся с места. Его лицо, всё ещё перекошенное от злости и унижения, было красноречивее любых слов. Он видел, как она сияла без него. Видел, как её аплодируют. Видел, как она на мгновение стала свободной — и всё это вопреки ему. Тройка у бара — Рози, Хаск и Аластор — наблюдала, как Севиафан, словно разъярённый бык, вклинивается в один из таких коротких, приятных обменов репликами. Он что-то резко, сквозь зубы сказал собеседнику Шарлотты, и тот, смутившись, поспешно ретировался. Затем Фон Элдрич схватил Чарли за локоть — не мягко, не по-джентльменски, а с такой силой, что её пальцы непроизвольно разжались, и она чуть не выронила невидимый бокал. Не слушая её начавшегося протеста, он почти потащил её, а не повёл, прочь от основного зала, к чёрному ходу в глубине помещения, который вёл в переулок за зданием. Весь этот порывистый, агрессивный жест кричал об одном: выходка Шарлотты, её маленькая победа и её мгновение свободы, сейчас аукнутся ей серьёзным, неприятным разговором. Воздух вокруг стойки стал густым и тяжёлым. — Ладно, — протянула Рози, и в её голосе впервые за вечер прозвучала трещинка — смесь раздражения на саму себя и лёгкого, материнского испуга. — Возможно, зря я её так раззадорила… Чёрт. Я хотела как лучше. Аластор не слушал. Его взгляд, до этого момента прикованный к месту, куда они скрылись, стал острым, как лезвие. Все его чувства, только что убаюканные музыкой, взвились на дыбы, уловив запах реальной, физической угрозы. Холодная, знакомая ярость, та самая, что двигала им в тёмных переулках, проснулась мгновенно. Он медленно, плавно поднялся со стула. Движение было таким же тихим и решительным, как у хищника, улавливающего первый признак слабости жертвы. — Дорогой, ты куда? — спросила Рози, её голос дрогнул от тревоги. Она видела выражение его лица — маска радиоведущего испарилась, осталось лишь каменное, безэмоциональное сосредоточение. — Проветрюсь, — бросил Синнер через плечо, его голос был низким, плоским, абсолютно лишённым его обычных бархатных обертонов. Это был не тон человека, идущего подышать свежим воздухом. Это был тон палача, выходящего на работу. Он даже не взглянул на Хаска, но между ними пробежало мгновенное, безмолвное понимание. Бармен лишь чуть кивнул, его собственные руки сжались в кулаки. И Аластор зашагал в ту же сторону, где только что исчезли Шарлотта и Севиафан. Его чёрный костюм сливался с тенями зала, делая его почти невидимым. Каждый его шаг был отмерен, беззвучен и полон смертоносного намерения. Музыка в зале играла дальше, смех и звон бокалов продолжались, но для Аластора весь этот мир теперь был лишь фоном. Единственной реальностью была тёмная дверь в переулок и тихий, яростный гул в его ушах, предвещающий бурю. Аластор вышел в переулок, и ноябрьская прохлада, влажная и резкая, ударила ему в лицо, смывая на мгновение запах дыма и духов из бара. Он бесшумно прикрыл тяжёлую чёрную дверь за собой, чтобы не выдать себя ни единым щелчком, и растворился в густой тени у стены. Отсюда, из этой жидкой тьмы, отлично просматривался и был слышен угол, где стояли двое. Фон Элдрич нависал над Шарлоттой, вторгаясь в её личное пространство, его фигура была напряжена до дрожи от ярости. Воздух между ними вибрировал от неприкрытой агрессии. — Что, прости? — шипел Севиафан, и его голос, обычно напыщенный, сейчас был сдавленным, полным бессильной злобы. — Сказала же: расторгай сделку, если так того хочешь, — парировала Шарлотта. Её тон был спокоен, почти скучающ, но в нём чувствовалась стальная жила. Аластор отчётливо видел её лицо, освещённое тусклым светом из окна где-то сверху. Она выглядела… иной. Незнакомой и в то же время пугающе, до боли узнаваемой. В её позе, в изгибе губ, в холодном, оценивающем взгляде читалась та же хищная расчётливость, тот же леденящий контроль, что были его собственными орудиями. Она зеркалила его в момент охоты. — Ты что забыла, что это будет значить для…? — Аластора? — Шарлотта перебила его, и на её губах расцвела хищная, узкая усмешка. Её глаза сощурились, становясь тонкими, острыми щелями, точь-в-точь как у него, когда он играл со своей добычей. — О, милый, ты, кажется, забыл одну крохотную, но такую важную вещь. — Она сделала паузу, наслаждаясь его замешательством. — Компромат больше не у тебя. Лицо Фон Элдрича исказилось осознанием. Он вынудил её пойти на сделку только благодаря шантажу. Теперь, передав папку, он лишился единственного рычага. Она выполняла условия только потому, что сама того хотела. По какой-то своей, неведомой ему причине. — Я всё ещё могу рассказать всё сам… — попытался он блефовать, но голос дрогнул. — Кому? — рассмеялась Магне, и смех её был лёгким, музыкальным и оттого ещё более жестоким. — Папочке? Тогда тебе прилетит по первое число за то, что рылся в его личных архивах без спроса. Да и Левиафану, полагаю, информация о некоем Карателе не так уж интересна, чтобы портить отношения с «Эдемом». — Она наблюдала, как его уверенность тает, и упивалась этим. — Ох, или, может, полиции? Они, конечно, с радостью поверят словам сына известного криминального авторитета. Попробуй — расскажи. А я в тот же миг отправлю миленькое письмецо во все крупные газеты, подробно расписав, как уважаемый Севиафан Фон Элдрич не смог сдержать своих… порывов с одной из девушек Валентино, а затем, испугавшись скандала, лично подписал и оплатил документы на аборт. Как думаешь, что будет с твоей репутацией, с твоими будущими брачными перспективами, с доверием отца после такого? Аластор, притаившийся в тени, слушал, затаив дыхание. Боги. Она не просто защищалась. Она контратаковала. Холодно, расчётливо, используя самую грязную информацию как скальпель. Она запугивала и шантажировала его с мастерством, которое заставило бы его самого похвалить ученицу. — Так что, Севи, — закончила она, и её голос стал тихим, вкрадчивым, как яд, — единственным, кто хоть что-то потеряет от расторжения договора, будешь ты. Одно оставалось неясным: зачем ей вообще эта сделка сейчас? Она явно не пыталась вырваться из неё. Наоборот, она напоминала, что ему выгоднее её соблюдать. В чём же её выгода? Ответ пришёл сам, со следующей, отчаянной попыткой Фон Элдрича вернуть себе иллюзию власти: — По договору мы обмениваемся информацией, если ты не забыла! — выпалил он, и в его глазах вспыхнула грязная искорка. — Я вполне могу найти что-то иное… что-то очень интересное и против тебя. Магне закатила глаза с таким презрением, что, казалось, воздух вокруг похолодел. — Я тебя умоляю, Севи. Все твои попытки меня шантажировать исчерпали себя в тот самый момент, когда я поставила свои условия. — Она улыбнулась, и в её глазах, в глубине зрачков, на миг полыхнул адский, красный отсвет — чистейшая, неметафорическая ярость. — Ты думал, что посадил меня на цепь? Боюсь тебя расстроить, дорогой, но ошейник уже на твоей шее. И поводок — в моих руках. Этого Фон Элдрич вынести уже не смог. Унижение, страх и ярость слились в один слепой импульс. Он резко, с силой дёрнул её за локоть, пытаясь притянуть к себе, его другая рука уже занеслась для удара — нерассчитанного, грубого, животного. Аластор не думал. Его тело среагировало раньше сознания. Он выскользнул из тени, как призрак, и за долю секунды преодолел расстояние между ними. Один короткий, точный, молниеносный удар — не в челюсть, не для зрелища, а под самые открытые, незащищённые рёбра Севиафана. Удар, выученный в тёмных переулках, чтобы выбить воздух и волю к сопротивлению разом. — Блять! — вскрикнул сын Змея, захлебнувшись, его тело согнулось пополам, а занесённая для удара рука бессильно опустилась. Он отшатнулся, хватая ртом сырой, холодный воздух. Магне отскочила, её глаза, полные адского огня секунду назад, теперь были широко раскрыты от чистого изумления. Она уставилась на Синнера, не ожидая его появления здесь, сейчас. Аластор же встал между ней и согнутой фигурой Фон Элдрича. Он не повысил голоса. Он просто произнёс, глядя на Севиафана сверху вниз, и каждый его звук был отточен, как лезвие бритвы: — Кажется, во время нашей последней встречи, я уже предупреждал вас, мистер Фон Элдрич, о необходимости быть… аккуратнее. Особенно в том, что касается личного пространства мисс Магне. Видимо, мои слова не были услышаны должным образом. Севиафан, тяжело дыша, с хрипом втягивая в лёгкие холодный воздух, медленно выпрямился. Боль в рёбрах была острой и унизительной. Его глаза, налитые кровью, метнулись к Аластору. — Уёбок… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и всё его тело дёрнулось вперёд, готовое на слепую, самоубийственную атаку. Но его движение оборвалось на полпути. Он столкнулся не с холодным взглядом Синнера, а со взглядом Шарлотты. Она стояла теперь чуть в стороне, наблюдая за ним. И на её лице не было ни страха, ни гнева. Была та самая, зловещая, хищная улыбка, что копировала Аластора до мельчайших деталей. В ней читалось не просто предупреждение. Это было предложение. Попробуй. Сделай ещё один шаг. Нарушь условия нашего хрупкого договора и посмотри, что из этого выйдет. Севиафан замер. Его ярость, столь же истеричная, сколь и неглубокая, разбилась об этот ледяной, расчётливый взгляд. Он стушевался. Плечи его опустились, взгляд потух. — Что такое, Сев? — прозвучал голос Шарлотты. Он был тихим, почти ласковым, но от этого лишь более ядовитым. — Куда делась вся твоя… спесь? Она плавно обошла Аластора, не касаясь его, но словно пользуясь его присутствием как щитом и символом силы. Остановившись прямо перед Севиафаном, она снова улыбнулась. Теперь эта улыбка была уже стопроцентной копией Синнера — широкой, статичной, с пугающей пустотой в глазах. — Ну так? — спросила она. — Мы решили нашу маленькую проблему? Или тебе нужно ещё время, чтобы обдумать все… последствия? Севиафан смотрел на неё несколько долгих, тягучих секунд. В нём бушевала злость, ненависть, унижение — целая буря примитивных эмоций. Но над всем этим нависал холодный, рациональный страх. Страх перед её компроматом. Страх перед потерей лица перед отцом. Страх перед Аластором, стоявшим сзади, как безмолвное, смертоносное напоминание. — Тц… — он с силой выдохнул, отводя взгляд. Его челюсть работала. — Ладно. Я… согласен. Продолжаем. Это была не победа. Это была капитуляция. Горькая, полная злобы, но безоговорочная. Шарлотта кивнула, коротко и деловито, будто только что подписала неинтересный контракт. — В таком случае, до встречи, Сев. Ты свободен. — Она сделала микроскопическую паузу. — Пока что. Фон Элдрич раздражённо, почти судорожно потер ушибленные рёбра. Он бросил на Аластора короткий, полный немой ненависти взгляд — взгляд слабого на сильного, которого он никогда не сможет одолеть, — и, развернувшись, зашагал прочь. К чёрной двери, обратно в шум и свет бара, который он теперь покидал не героем, а битой собакой. Дверь захлопнулась за ним, и в переулке воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города. Аластор медленно перевёл взгляд на Шарлотту. И снова произошла метаморфоза. Та пугающая, точная копия его улыбки испарилась с её лица, как будто её и не было. Теперь она была просто… Чарли. Уставшей, но собранной, с обычным для неё выражением — смесью ума, усталости и той глубины, которую он не мог до конца разгадать. — Браво, мисс Магне, — сказал он, и в его голосе, наконец, прозвучали отголоски привычной, язвительной усмешки. — Я, честно говоря, до последнего сомневался, что вся эта… загадочная игра стоит таких нервов и жертв. Но кажется, я ошибался. Ты держишь все нити куда крепче, чем я мог предположить. Он сделал несколько неторопливых шагов, сокращая расстояние между ними, и прислонился плечом к холодной кирпичной стене, скрестив руки на груди. Он не мог скрыть своего состояния — это была не просто радость, а глубокая, почти лихорадочная восторженность. Он видел её в действии. Видел её силу, её хитрость, её абсолютную, леденящую беспощадность, когда это было необходимо. И это зажигало в нём что-то первобытное и признательное. — Шантаж, угрозы, обмен информацией… — перечислил он, качая головой. — Дорогая, разве одного гениального плана с Техасом тебе было мало? Ты решила в одиночку развалить всю империю Змея изнутри, используя его же сына в качестве троянского коня? И при этом ещё и прикрыть тылы? Я… впечатлён. И слегка ошеломлён. Шарлотта выдохнула, и этот выдох был полон усталости, но также и лёгкого облегчения. Она поняла: он стоял здесь достаточно долго. Он слышал всё. Его аналитический ум, столь же острый, как и её собственный, без труда сложил услышанное в цельную, пусть и дерзкую картину. Скрывать теперь было бессмысленно. Она посмотрела на него, и в её глазах промелькнуло что-то сложное — досада на то, что он вмешался, но и благодарность за это, усталость от необходимости всё объяснять, и… может быть, тень того самого старого любопытства, с которым она когда-то начала эту «сделку». — Он был слабым звеном, — сказала она просто. — А слабые звенья имеют свойство ломаться и тянуть за собой всю цепь. Просто… нужно знать, куда и с какой силой давить. Аластор усмехнулся, коротко и тихо, прикрыв на мгновение глаза. Когда он снова открыл их, в его взгляде горел холодный, восхищённый огонь. — Ладно, план… блестящий, — признал он, и его голос обрёл привычную, бархатную плавность, но в ней чувствовалось глубокое, почти физическое удовлетворение. Он наконец успокоился, ярость сменилась жадным интересом. — Здесь, честно говоря, не к чему придраться. — Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая подтверждения. — Значит, все эти две недели ты… что, ходила вокруг него, как кот вокруг мыши? Выискивала слабые места, подкармливала эго, ждала, когда он достаточно расслабится, чтобы начать болтать? Жестоко, дорогая. Очень жестоко. И чертовски… красиво. — Хочешь сказать, что ты так не делаешь? — фыркнула Магне, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучал отзвук их старого, язвительного флирта. — Не изучаешь свою жертву, не находишь её страхи, не играешь на них, прежде чем… приступить к делу? Аластор издал короткий, хриплый смешок. — Я, скажем так, не заманиваю грешников в сети обещаниями власти, — парировал он, но в его тоне не было осуждения. Было скорее профессиональное любопытство. — Мой подход… более прямой. Однако, должен признать, твой метод — подрыв изнутри, использование слабости как рычага — крайне эффективен. Особенно в твоём, столь изящном, исполнении. Это искусство. Грязное, но искусство. Шарлотта довольно улыбнулась, и эта улыбка уже не была ни светской маской, ни хищным оскалом. Это была её собственная, чуть усталая, но удовлетворённая улыбка. Она чувствовала его одобрение, и это, против всех ожиданий, грело сильнее, чем любой комплимент. — Могу попросить сигарету? — спросила она, тоже прислонившись спиной к прохладной кирпичной стене, будто разделяя с ним эту маленькую, интимную передышку после бури. Синнер не ответил. Он просто достал из внутреннего кармана пиджака свой портсигар, ловким движением открыл его и протянул ей. Она взяла одну тонкую сигарету. Он закурил свою, сделал первую затяжку, и затем, не говоря ни слова, наклонился, поднося тлеющий кончик своей сигареты к её. В тишине переулка ярко вспыхнула крошечная точка огня, осветив на мгновение её лицо, его пальцы, пространство между ними. Запах табака смешался с запахом ночи и её духов. — Могу ли я узнать, — начал он осторожно, сделав паузу и выпуская дым, — чем планируешь завершить этот… изящный спектакль с ним? — Он понимал, что лёд между ними хоть и треснул, но не растаял полностью. Слишком много невысказанного ещё висело в воздухе. Но этот вопрос был шагом. Признанием её стратегии и желанием быть в курсе. Чарли скосила на него взгляд сквозь сизый дым, который вился вокруг её лица. Она затянулась медленно, будто обдумывая, сколько можно сказать. — Выбью из него признание, — сказала она наконец, её голос стал тише, деловитее. — В саботаже Билокси. В попытках подрыва авторитета «Эдема». Во всём, что копилось. А после… — Она не договорила, но в её взгляде промелькнула та самая стальная, беспощадная решимость, которую он видел раньше. Аластор кивнул, коротко и понимающе. Он сделал глубокую затяжку, выпустил длинную струю дыма и следом за ней — тяжёлый, облегчённый вздох. Не просто от сигареты. От осознания масштаба её замысла и той ноши, которую она взвалила на себя в одиночку. — Вероятно, — начал он тихо, почти шёпотом, его взгляд был прикован к тлеющему кончику сигареты, — в одиночку тащить на себе весь этот груз… сложнее. Гораздо сложнее, чем если бы был… союзник. — Он поднял глаза и встретился с её взглядом. В его обычно пустых или язвительных глазах сейчас была неприкрытая серьёзность. — И у тебя, дорогая, есть возможность обратиться за помощью. Ко мне. В конце концов, ты избавила меня от весьма досадной проблемы с компроматом. Было бы… невежливо с моей стороны не предложить свои услуги в ответ. На любом этапе. Он предлагал партнёрство. Стратегический альянс. И в этих словах, обёрнутых в его привычную, слегка театральную учтивость, звучало нечто большее — признание её силы и готовность быть её тенью, её оружием, её соратником в этой войне, которую она начала одна. Но помимо холодной стратегии и взаимного признания гениальности, в этих его словах вилась другая, более хрупкая нить. Попытка. Робкая, неуверенная, но отчаянная попытка вернуть хоть что-то из того, что было между ними. Не «сделку» в её первоначальном, циничном смысле, а самую её суть: право быть рядом. Возможность разговаривать с ней не как с чужим стратегом, а как с Чарли. Аластор не обманывал себя. Он не надеялся на мгновенное возвращение в ту странную, тёплую реальность, которую они построили до ссоры. Но партнёрство… Совместная работа над устранением общей угрозы… Это уже был мост. Хлипкий, шаткий, но мост через тот невыносимый вакуум молчания, в котором он задыхался последние недели. Пусть даже это будет просто деловое сотрудничество — оно давало легитимную причину быть ближе. Видеть её. Слышать её голос, когда он не был полон светской лжи. Это уже было больше, чем ничего. Шарлотта, услышав его предложение, словно потеряла почву под ногами. Не физически — она осталась стоять у стены, но внутри что-то перевернулось. Она почувствовала, как сердце, только что закалённое в бою с Фон Элдричем, забилось с новой, предательской частотой. Трепетной и болезненной. И в глазах Синнера, которые она так внимательно изучала, она читала теперь не только восхищение и аналитическую ясность. Она видела что-то неуловимое, но настоящее. Мягкость. Не ту показную, бархатную мягкость радиоведущего, а глухую, неловкую, почти стыдливую. Осторожность. Как будто он боялся спугнуть её, сделать неверный шаг. Словно он… пытался загладить вину. Исправить содеянное. Не словами извинений — они оба знали, что простых слов здесь уже недостаточно, — а действием. Предложением своей помощи, своей силы — того, что он мог дать. Это осознание ударило её с неожиданной силой. Она выдохнула, и этот выдох вышел сдавленным, дрожащим. Дым от сигареты заклубился вокруг её лица, будто пытаясь скрыть набежавшую внезапную слабость. — Ты… — её голос сорвался, и она заставила себя говорить чётче, но тише. — Ты хочешь помочь? Синнер не ответил сразу. Он смотрел на неё, и его улыбка сейчас была приглушённой, почти исчезнувшей. Он просто кивнул. Коротко, твёрдо. — Если позволишь, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише, чем шёпот, но каждое слово было отчеканено, будто он боялся, что они рассыпятся, не долетев до неё. — Я хотел бы… участвовать. Не как сторонний наблюдатель. Не как актив по договору с твоим отцом. Как… соучастник. В твоём плане. Он не сказал «в нашей войне». Он сказал «в твоём плане». Признавая её авторство, её лидерство. Отдавая ей контроль. И в этой простой формулировке заключалось всё: и извинение за свою прошлую попытку взять контроль над её жизнью ложью, и предложение новой, равноправной основы, и та самая, невысказанная надежда — быть рядом. Хоть так. Хоть на этом поле боя. Шарлотта оттолкнулась от холодной кирпичной стены, как будто её поддержка внезапно стала ненадёжной. Она сделала последнюю, короткую затяжку и резко бросила окурок на мокрый асфальт, где тот с шипением погас в лужице. Её движение было резким, решительным, но в нём чувствовалась внутренняя дрожь. — Без сделки, — выдохнула она, и её голос прозвучал негромко, но с такой металлической чёткостью, что слова будто отпечатались в холодном воздухе. — И без лжи, Ал. Ал. Одно короткое, срезанное имя. Впервые за больше чем две недели пустоты, молчания и ледяных формальностей он снова услышал это. Этот звук ударил его с физической силой. Он был мягким, нежным, интимным, как прикосновение к только что затянувшейся ране — болезненным и бесконечно желанным одновременно. Он даже не осознавал, как сильно по нему скучал. В этот миг, ради этого одного слога, вырвавшегося из её губ, Аластор Синнер был готов согласиться на что угодно. Он молча, почти механически, затушил свою сигарету и бросил окурок следом за её. Его движения были замедленными, будто он боялся спугнуть хрупкое затишье, установившееся между ними. — Наши отношения… — продолжила она, и её голос чуть дрогнул, прежде чем она заставила его звучать твёрже, — …сугубо партнёрские. — Она сделала паузу, и в этой паузе слышалось, как трудно ей даются эти слова, как она через силу выдавливает их, пытаясь установить безопасные границы там, где их уже не было. — Ты можешь участвовать в плане. Можешь помогать. Но только… — она подняла на него глаза, и в них читалась не просьба, а требование, выстраданное болью и предательством, — …прошу больше не лги мне. Ни в чём. В этой игре, любая ложь, любое утаивание… будет смертельно рискованно. Для плана. Для… всего. Она не договорила «для нас», но это слово висело в воздухе невысказанным, тяжёлым и значимым. Она предлагала ему войти в своё стратегическое пространство, доверить ему часть своей власти и своих расчётов. Но цена за это доверие была абсолютной прозрачностью. После Вальдеса, после их ссоры, после всех этих неделей недоверия, это было единственным условием, на котором она могла пустить его обратно в свою орбиту. Не как любовника, не как загадочного «денди», а как партнёра. Но партнёра, который должен быть честен. До конца. Аластор смотрел на неё, и его обычная, расчётливая маска была сброшена. На его лице читалась редкая, неприкрытая серьёзность. Он понимал цену этого условия. Понимал, что она просит не просто правды — она просит отказаться от самой его природы, от привычки скрывать, манипулировать, оставлять запасные ходы. Но в её глазах он видел не просто требование. Он видел уязвимость. Она, только что державшая в страхе Фон Элдрича, сейчас сама была беззащитна, выставляя это условие. Она давала ему шанс. Он медленно кивнул. — Никакой лжи, — произнёс он, и его голос был низким, лишённым всяких обертонов. Чистая констатация факта. — Никаких умолчаний, которые могут повлиять на ход дела. Ты будешь знать всё, что касается нашей… совместной работы. Это моё слово. Мост был установлен. Хрупкий, из тонкого льда и старых, обожжённых обид балок, но он был. И теперь главной задачей Аластора было сдержаться, чтобы не рвануться по нему сломя голову. Не сделать ни одного резкого движения, не сказать лишнего слова, которое могло бы обрушить всё в ледяную воду недоверия. Ему хотелось — боже, как хотелось — просто шагнуть вперёд, обнять её, вдохнуть запах её духов и бархата, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Но он стоял на месте, сжав пальцы в кулаки в карманах, чувствуя, как каждое мускульное волокно в нём кричит от необходимости действия. Партнёрство. Он прекрасно понимал, что тех странных, тёплых, опасных и невероятно живых отношений, что были у них до ссоры, сейчас не будет. Не может быть. Слишком много яда было вылито, слишком глубоки раны. Она выстроила чёткую, неприступную границу: сугубо партнёрские. Это было разумно. Безопасно. И мучительно. Пока что. Это слово отозвалось в нём тихим, упрямым эхом. Пока что. Он слишком ясно осознавал одну простую истину: любить Чарли на расстоянии, наблюдать за ней как за посторонним, выносить эту ледяную пустоту — у него больше не получится. Этих нескольких недель разлуки хватило с лихвой, чтобы понять: существовать без неё он может, но это не жизнь. Это медленное угасание. И пусть сейчас она очертила круг и впустила его в него лишь как союзника, он чувствовал — нет, он знал — что эта граница временна. Она дала ему шанс. Нежный, испуганный, выстраданный шанс. И если он не предаст её снова, если он сдержит своё слово и не солжёт… если он докажет, что может быть тем, кому она может доверять не только в войне, но и в мире… Тогда у меня есть шанс вернуть всё на круги своя. Вернуть её. И в этот момент Чарли улыбнулась. Не той светской, вежливой улыбкой, не хищным оскалом охотника. Это была её самая настоящая, тёплая и светлая улыбка, которая едва ли скрывала всё то, что бушевало у неё внутри — всю ту смесь облегчения, надежды, остаточной боли и тех самых чувств, которые она, возможно, сама ещё не готова была назвать по имени. Она улыбалась ему. — Тогда… мир? — предложила она со смешком, и в этом смешке слышалась и усталость, и лёгкость, и что-то невероятно драгоценное. Аластор, видя эту улыбку, направленную наконец прямо на него, почувствовал, как что-то замёрзшее и тяжёлое в его груди тает, сменяясь таким острым, почти болезненным теплом, что у него перехватило дыхание. Его собственная улыбка ответно расцвела на лице. Она была такой же — тёплой, нежной, без всякой защиты и расчёта. Настоящей. — Мир, дорогая, — согласился он, и его голос прозвучал тихо, почти с благоговением. — Мир. Одно слово. Но в нём заключалось всё: перемирие, согласие, обещание и та тихая, безумная надежда, что, возможно, это начало пути назад. К ней.