Нынеча — не то, что давеча

Вирусная инфекция не жалеет никого, и как бы Андрей ни старался уберечься, он всё же подхватывает её. Самочувствие ближе к вечеру стремительно ухудшается, его мучат сильнейшая слабость, ломота в мышцах и суставах, навязчивый чих и поток из носа. Не отстаёт от товарок и температура, валя его буквально с ног. Агата, пощупав ему лоб, озабоченно покачивает головой и предлагает вызвать врача. Андрей противится, предложив перетряхнуть домашнюю аптечку и заказать необходимые лекарства доставкой. Через неделю у группы очередной концерт, ему нужно поправиться любой ценой. Так что он готов пить таблетки горстями, натираться мазями, вливать в себя микстуры и лечебные чаи литрами. Чтобы не заразить семью, Андрей уходит в гостевую комнату, приказывает к себе входить исключительно в масках и укладывается на диван, мужественно стеная и покорно готовясь отдать концы. Агата, при виде душераздирающей сцены, достойной одобрения самого Станиславского, закусывает щеку изнутри, чтобы не рассмеяться, укутывает супруга потеплее, обкладывает пультами, книгами, вкусностями и термосами с разными чаями. Наглотавшись таблеток и морщась от резкого запаха камфары, входившей в состав геля, который он намазал на грудь, Андрей претворяет наконец давно лелеемый план по просмотру шедевра сороковых годов — эйзенштейновского «Ивана Грозного». Его не смущает слегка театральная манера игры актёров, наоборот, она придаёт сюжету гротеска и выразительности. Пошмыгивая носом, Андрей следит за поворотами судьбы царя и его ближайших приспешников-опричников. Особо, конечно, впечатляет лубочно-красивый Фёдор Басманов. Удивительно, но Андрей ловит себя на мысли, что режиссёр ухитрился в суровые времена, скованные жесточайшей цензурой, снять и показать героя с нескрываемой сексуальностью. А уж как хорош резкий Иван Васильевич, по заслугам носивший своё прозвище Грозный. Огромный, мощный, с рокочущим голосом, со страстями на разрыв. Андрей и не замечает, как досматривает фильм до конца, а затем, под впечатлением, возвращается полюбоваться на некоторые сцены. Пир и танец опричников, особенно Фёдора в женском летнике и маске с короной, он гоняет раз пять. Даже то, что фильм, несмотря на обработку, всё же остаётся фактически монохромным, нисколько не лишает его выразительности. Светло-синие, прозрачные до дна глаза Федьки, его змеящиеся улыбки, гибкая фигура, выражения его лица, убойные в своей эротичности, поражают Андрея до крайности. Если бы не болезнь и сокрушительная слабость, он бы полазил по сети, чтобы больше узнать про Михаила Кузнецова, исполнившего роль Басманова в фильме, и про Черкасова — Грозного, но глаза закрываются у него сами собой, он и не замечает, как ноутбук выскальзывает из рук. … Самое странное то, что от простуды не осталось и следа, наоборот, давно Андрей не чувствовал себя лучше. Тело переполняют щекочущая, бурлящая сила и жажда движения. Стоит, наверное, порадоваться, что он отделался малой кровью. Однако где это он? Что это за комната вокруг? Андрей озирается по сторонам. Свет приглушён, самые яркие пятна — огни толстых факелов на стенах. Большой круглый светильник под сводчатым потолком зала не горит. На штукатурке стен пёстро выделяется роспись: причудливые травы и цветы, львы с кудрявыми гривами, единороги и птицы. Куда же это он попал? Вдоль стен рядами стоят пышно убранные столы, на которых громоздятся блюда и ендовы, кубки и подносы, полные самых аппетитных яств. Кувшины с медами, рейнским и романеей блестят выгнутыми боками. На невысоком возвышении стоит резной трон с золотой чеканкой. Увидев человека на троне, Андрей испытывает чувство моментального узнавания и ощущает, как сильно и быстро стучит сердце. Царь! Его обожаемый государь. Случайный взгляд на собственные руки дарит ему открытие, что буквально все пальцы унизаны дорогими перстнями. И это вовсе не выглядит вычурно или неподобающе, наоборот, кольца очень подходят к чёрному бархату епанчи, к серебряной парче летника, к тяжёлой низке бус на шее. Удивительно, но стоя у самых дверей пиршественной залы, полускрытый занавесью, Андрей почему-то прекрасно слышит недовольное бормотание опьяневших бояр за столами. «Ондрюшка-то Князев, прихвостень царской, эвон, притаился, бесстыжие его глаза. Нацепил бабью тряпку — и доволен. Тьфу, стыдоба!». Андрей усмехается. Злитесь, злитесь, старые гугнявцы. Вам в жизни не светит такой взлёт, как у него, и близость такая к царю, как у ненавистного вам сына мелкопоместного дворянина. Ни вам, ни отпрыскам вашим. А вот он, переломив все страхи, не побоялся идти на призыв государя. Нету от него царю ни в чём отказа, что бы тот ни пожелал. С кем он сегодня пирует? А, с родичем, Владимиром Старицким. Матушка его, неугомонная Ефросинья, все в Москве знают, спит и видит сынка своего в Мономаховой шапке и бармах царских. На всё готова пойти, чтобы кровиночку на трон посадить. И только государь не до конца верит, что родная кость и кровь предаёт его. Однако же напоил он сегодня Старицкого знатно, эвон, главой на стол клонится, а ведь что у трезвого на уме, у пьяного-то на языке. Вот и посмотрим, чем пир кончится. Грозный пристально оглядывает залу, замечает Андрея, прищуривается и чуть заметно кивает, подзывая к себе. Тот понимающе улыбается и павой плывёт в центр зала, прикрыв лицо искусно размалёванной маской с медной короной, из-под которой по груди стелются две косы из крашеной пакли. Следом за ним под рокот тамбуринов и свист дудок зал заполняют статные опричники в длинных парчовых рубахах, чёрных и вишнёвых бархатных кафтанах. Царь что-то нашёптывает хмельному Старицкому на ухо, но следить за танцем не забывает. Постепенно его взгляд становится острым, радостным, восторженным. Он махом выпивает большую чарку и, ёрзая на троне, притоптывает ногой в шитом жемчугом лиловом сафьяновом сапожке. Жги-жги-жги-жги! — несётся со всех сторон. Андрей видит, как государь следит за ним взглядом, как плотно и хищно впиваются его руки в золочёные подлокотники, как всё чаще вздымается его грудь. Жги-жги-жги! Вокруг взвизги и вопли, пристук и шлепки ладоней. Всё несётся, прыгает и кувыркается. Сквозь прорези маски Андрей ловит горящий взгляд государя. Тот делает лёгкий кивок в сторону палат. И он знает, что это значит, а потому не скрывает торжествующей улыбки под маской. Эта ночь принадлежит им двоим. Наутро прибавится на теле болючих алых отметин, к которым Андрей потом прикасается с гордостью и потаённой нежностью. Сложно сомневаться в царской любви, однако же знает Андрей, каково постоянно ходить близ огня. Нрава государь бешеного, настроение меняется у него сто раз на дню. И ласкаемый вниманием сегодня, назавтра боярин запросто оказывается в застенке, выхаркивая под кнутами Малютиных палачей свои настоящие и мнимые вины. Немало их оказалось там трудами опричной гвардии государя, к коей принадлежит и Андрей. Они близки к царю — ближе некуда. Верит он только им, всё так. Правда, помнит Андрей, как и сам вымаливал себе пощаду после подлого навета, как валялся в ногах своего лады, ждал со страхом и надеждой, когда погаснут в глазах красные яростные огоньки. И простил его царь, простил. Не смог бросить на растерзание Малюте. Наказал позже, в своих покоях, сам, жёстко, не жалея. Андрей после ходить не мог несколько дней. Лежал в забытьи и бреду, исхлёстанный плетью. Но и отомстил же он после клеветникам. Навек запомнили, каково про него сплетни пускать. И дрожит в нём всё сейчас, когда видит он, как смотрит на него царь, тяжело и властно. Обещающе. Потому горит у Андрея на щеках пунцовый румянец, играет в жилах кровь. Знает он, что будет за толстыми стенами государевой горницы, знает и страстно желает этого. Как ни скрипят боярские морды зубами, не добиться им Андреевой опалы. Хоть сто раз подсовывайте вы своих дебелых дочек, как вот ты, боярин Стрешнев. Не клюнул царь на твою сонно-мордую клушу. А ты, князь Шеин, ты вообще сынка нагулянного в хоромы привёл, родного, как мой отец, пожалел. Да только государь — калач тёртый, мигом прозрел в юнце с крашеными губами неладное, оттого и доверил мне проверить его. Вот смеху-то было, когда я с него портки вниз потащил, вот визгу. Ин и не пожалуешься же никому, что бесстыдник Князев вытворяет. Так и исчез твой приблудыш, князь. Не вышло у тебя пробиться в ближники к царю. Змеиным шипом идут слухи, мол, развратный юнец Князев сбил с панталыку надёжу-государя, опутал его византийскими кривыми путами, да невдомёк глупышам злобящимся, что царю Андрей достался голубиной кротости и чистоты, но учеником оказался отменным. За то и ценит его государь, не только за храбрость в бою, но не меньше и за отвагу в страсти ночной порой. Не сплоховал во время оно Андрей ни в полоцкой битве, ни в сражениях с татарами при штурме ими Рязани. Рука его твёрдо держит острую саблю, и удар точен и быстр. Это тоже государю по нраву. Однако же никто, кроме Андрея, не смог стать ближе к царю душою. Князь Курбский? Того, верно, государь называет другом, но дальше тронного зала не пускает. А Князев сон царский сторожит. Да не как рынды, в коридоре, а рядом, под рукой. В вихре танца, под перестук высоких каблуков ловит Андрей царский взгляд, боясь пропустить малейшее движение зрачков, легчайший взмах ресниц. Как собака. Так что ж, они и есть царские псы. Опричники. Отказавшиеся от роду-племени, вверившие души свои государю. Сумрачное лицо царя, опрокинувшего уже немало чар с рейнским, вдруг освещается кривоватой усмешкой. Он быстро облизывает полные губы и начинает накручивать на палец завитки бороды. Андрей хорошо знает эту улыбку: задумывается какая-то каверза. Вот государь манит его к себе и кивает на золотую чашу: — Поднеси-ка, Андрюша, чару от меня боярину Терехову. Он кивает, быстро наполняет тяжёлый сосуд вином и несёт вдоль столов к тому месту, где сидит Терехов. Грузный боярин морщится при его виде, косится презрительно на летник, на личину девичью, на бусы, но возразить, однако же, не пытается. — Тебе, Никита-ста Борисыч, пресветлый царь вина жалует испить! — слегка улыбаясь, молвит Андрей на правах царского кравчего и протягивает чашу. Трястись начинает Терехов, ненавистник князевский. Он первый клепал на него наветы подлые. Но до времени царь его оставил при себе и опричнику своему заказал к нему приближаться. И вот сейчас Никита Борисыч живо припоминает былое, потому и колышется обильное его чрево. Ведь сколько раз бывало, что, испив винца на пиру, не доживал до утра какой-нибудь гость. Однако и не оттолкнёшь чашу, как же, сам государь жалует. Давай, боярин, испытывай судьбу, усмехается ему в лицо Андрей. Трудно глотая и проливая половину себе на грудь, давится Терехов вином. И тут же застывает его лицо в страхе нутряном: не почуются ли жгучие боли во чреве? Не добавлена ли в пахучий напиток отрава? — Что жмёшься, Борисыч? — грохочет насмешливый царский голос, перекрывая писк дудок и грохот тамбуринов. А боярин-то опомниться не может, вылупя глаза и шлёпая губами. — А-ха-ха-ха! — запрокинув голову, хохочет довольный государь. — Гойда-гойда! И ещё сильнее вертятся в пляске шуты и опричники. Алеют вспотевшие лица, лоснятся взмокшие лбы. Взлетают шитые шёлком рукава. Взвизги, вскрики, хей-хей, хой-хой! Одначе всему конец бывает. Объелись-обпились гости, половина уже валяется под столами. Государь напоследок обводит залу тяжёлым взглядом, удивительно трезвым после такого долгого застолья. Усмехается он, сгребая на груди расшитую золотом рубаху под кафтаном. Подаёт ему рында тяжёлый посох. Стуча его острым наконечником в доски пола, удаляется царь. Но у самых дверей вдруг останавливается, резко поворачивается и глазами ловит Андрея. Еле заметно кивает, подзывая. И тот, перехватывая поудобнее снятую личину, с готовностью устремляется вослед. Склонив голову, ныряет он под низкий свод двери. Тёмные коридоры и лестницы старинного дворца Александровской слободы Андрею прекрасно знакомы. Он быстро достигает царёвой горницы. Не до конца закрытая дверь подсказывает ему, что его ждут. Для кого-то — это служба, для Андрея — сама жизнь. Счастье её и смысл. Которые он не променяет ни на что. Порой ему хочется, чтобы мгновения, рвущие его сердце невыносимой радостью, застывали каплями драгоценных камней. Они оба ревнивые и заботливые, рассудительные и безрассудные, нежные и бесстыдные, спаянные общей судьбой. Государь выбрал его, приблизил к себе, вручил осколок власти, подарил веру в любовь. Дал и свою поглощающую страсть, и свою неукротимую жестокость. Быть с ним — ходить босым по битому стеклу над крутым обрывом. Андрей знает. И всё же ходит. Чуть слышно скрипит дверь, подтолкнутая его рукой. И взгляд тут же натыкается на торжествующую усмешку царя, тянущего с плеч охабень, подбитый горностаями. В углу высится широкое ложе со многими перинами, под шёлковыми простынями и одеялами. Несколько лампад льют приглушённый леденцовый и рубиновый свет. … Он придавлен к ложу тяжёлым телом. И абсолютно не возражает. О его грудь трутся то щекой, то подбородком. Накрывают тёплыми губами сосок, прижимаются и втягивают, вновь и вновь. Андрей прикрывает глаза на мгновение, подносит их сцепленные руки ко своему рту, чтобы прикусить костяшки пальцев, чуть улыбается и кивает сам себе, оставаясь неподвижным на месте, когда царь наклоняется к нему. Он касается губ своими, давит, заставляя приоткрыть рот. Его язык скользит вглубь не спеша и глубоко. — Андрюша! — шепчет царь. — Миша! — выдыхает Андрей. Молниеносная вспышка в мозгу заставляет его застыть. Какой Михаил может быть тут? Иван же Васильевич? Но странное дело, над ним знакомое до последней черты лицо. И государь ни словом, ни жестом не показывает, что молодой опричник сказал что-то не то. Наоборот, он целует его в бровь, в кончик носа и возвращается к губам, слегка прикусывает нижнюю, мягко тянет и отпускает. Тёмная острая бородка, сладко пахнущая восточными благовониями, щекочет кожу. И Андрей отмирает. Будь что будет. Он сгибает ногу в колене и отводит её в сторону, ибо чувствует, как Миша трётся собой по внутренней стороне бедра. Андрей опускает руку между их тел, дотягивается и ласкает его твёрдую плоть. Он сжимает, ведёт от основания к навершию, скользкому от влаги смазки, и растирает её по нему большим пальцем. Затем мягко сгребает тяжёлые яйца и перекатывает их в ладони. Миша тихо рычит. Андрей не закрывает глаза, чтобы всё видеть. И запомнить. Он промельком вдруг понимает, что это не реальность, а последствия его болезни, но слова застревают у него в горле. Он не хочет проснуться и всё потерять. Миша по-медвежьи наваливается, давит всем весом, заставляя шире распахнуть раскинутые в стороны бёдра. Он склоняется к Андрееву уху и хрипит, чтобы тот повернулся на живот. Это — не просьба, это — приказ. Андрей поворачивается, прогибается и упирается локтями и коленями в постель, чтобы отставить задницу. Миша трогает пальцами меж ягодиц, потом нащупывает в изголовье чашку с деревянным маслом, куда и окунает руку. Он растирает масло между пальцами и ведёт по ложбинке снова, смазывая её и проникая внутрь. Миша сгибает пальцы, разводит их, проворачивает из стороны в сторону и снова разводит. Второй ладонью он скользит под чужой живот и обхватывает уд. Андрей тихо стонет и жмурится. Пальцы выскальзывают из него. Миша проводит большим пальцем по краям ануса, обводит, трёт, толкается внутрь вновь. Андрей пытается потянуться к себе, чтобы хоть немного поласкать, но Миша прихватывает его за бедро и встряхивает, не давая воли. Андрей послушно замирает, не касается себя и ждёт, только сильнее прогнувшись. Миша помогает себе рукой, трёт удом между ягодиц, и наконец-то крупное навершие упирается в анус, и Андрей вздрагивает в нетерпении ощутить его внутри. Миша сжаливается, толкается постепенно, придерживая за бёдра и поглаживая по ним. Войдя полностью, останавливается ненадолго. Оглаживает чужую спину, легко, но ощутимо шлёпает по ягодице. Плотно прижавшись к Андреевой спине, Миша прикусывает его за плечо. Острая боль от укуса дарит Андрею короткую вспышку удовольствия, волной прокатывающуюся внутри. Он толкается навстречу, ведёт бёдрами, показывая своё нетерпение и желание. Миша подаётся назад, выходит почти весь и резко вбивается обратно. Горница заполняется хлюпающими и влажными звуками, шумным и хриплым дыханием, шлепками плоти о плоть, приглушёнными стонами. Миша прихватывает Андрея за шею, заставляет повернуть голову чуть ли не до боли, чтобы подарить ему крепкий поцелуй, оплести язык своим, заставить стонать себе в рот. Андрей чувствует, насколько внутри горячо и влажно, насколько сильно и плотно заполняет его Миша. Собственный уд шлёпает о живот, толчки сзади с каждым разом всё грубее и сильнее. Андрей выстанывает что-то матерное и поднимается на руках. Миша снова целует и кусает его шею, прихватывает поперёк, заставляя выпрямиться ещё больше и опереться на свою грудь. Колени разъезжаются в стороны. Миша обнимает ему плечо и грудь одной рукой, пока другая трёт и щипает сосок. Бёдра двигаются сильно и часто, плавно отходя назад, потом резко толкаются до упора. Андрей даже не пытается двигаться, боясь сбить ритм. Он закидывает руки назад и посильнее прижимает Мишу к себе. Тот набирает скорость, размеренность и плавность переходят в частые удары, он опускает руку под живот Андрея, сгребает его муди в ладонь и жёстко ласкает их. Андрей исходит короткими, рваными вскриками, когда его вновь кусают за плечо, и кончает, пачкая шёлковую простыню своим семенем и крепко сжимаясь на чужом уде. Миша продолжает изо всех сил вбиваться, и скоро всё его тело пронзает насквозь сладкая судорога, и он тоже кончает глубоко внутри. Напоследок он наваливается на Андрея, сгибая того чуть ли не пополам, и абсолютно не заботясь о том, чтобы выйти из него. Андрей не сразу возвращается в бытие, лишь постепенно осознавая запахи, звуки и касания. Он не понимает, где чьи руки и ноги, так всё перепуталось. Зато он чувствует губы Миши. Они медленно скользят по его шее, щеке, губам. Тело ощущается как-то отдалённо, лёгкой тянущей болью и плавающими остатками прошедшего наслаждения. Миша закидывает на него руку и ногу, весомо, почти наполовину накрывая собой, своим большим и горячим телом. Бородка еле слышно шуршит по влажной коже. Тяжёлая ладонь, огладив вздрагивающую грудь, скользит по животу и останавливается под ним, накрывая расслабленный и сжавшийся Андреев уд. Андрей поворачивает голову. В приглушённом свете лампад он с тихой радостью и нежностью вглядывается в Мишино лицо. — Месяц мой ясный! Сокол мой! — шепчет он и легонько целует ему горбинку носа. Откуда эти слова, мелькает в его голове? — Спи, ладо, — улыбается в полумраке Миша. — Завтра поскачешь к боярину Морозову с вестью от меня. А сейчас — спи. И Андрей чувствует, как его посильнее обнимают. Он не может противиться накатывающей дрёме. В голове всё плывёт. Он смаргивает, тщась запомнить как можно больше, но глаза закрываются сами собой. … За окном — синие сумерки, однако Андрей как-то понимает, что близится утро. Ноутбук выключен и отставлен на журнальный стол. Рядом стоят пустые кружки и лежат блистеры с таблетками. Светящиеся стрелки часов на стене показывают половину седьмого. Андрей вновь прикрывает глаза, желая снова попасть в свой необыкновенный сон. И ему это почти удаётся. Смутно, но он видит складки бархатного полога над широкой царской постелью, ощущает тепло большого тела рядом. Слыша звуки своего мира, он не хочет потерять мир-видение. А потому разрешает себе вновь соскользнуть в желанную дрёму, где он прижимается теснее к своему государю и с радостью чувствует, как тот легонько целует его в шею. Теперь — всё правильно, всё как должно быть.