Let the sky fall

Будильник, поставленный с запасом, на шесть тридцать, оказался не нужен. Она провела эту ночь отвратительно — почти не сомкнула глаз. Мысли перебивали друг друга, как отдельные личности в её голове, не способные ужиться вместе. Начальница рвалась уладить в министерстве все проблемы. Жена — если это ещё можно было так назвать — отстранённо гадала, не в самом ли деле влюблена в Кривицкого та аспирантка. И не потому что Гончарова наплела эту чушь, чтобы побольнее задеть. Нет, это было бы даже занятно. А разбитая, сломленная женщина просто просила, чтобы её оставили в покое. Все. Шорох за дверью вернул её в эту реальность. — Тук-тук. Ты проснулась? — и голос звучал так забыто-знакомо, что наступившее утро казалось почти нормальным. А Гена — почти собой прежним. Просто это почти прочно въелось под кожу и отравляло жизнь. Чем старательнее притворяешься, тем быстрее перестаёшь в это верить. Спустя миг в спальню пролезла и заросшая мордочка Джорджа. Пора бы постричь, механически подумала она, и следом за этой ничем не примечательной мыслью пришла другая: жаль, что Гена не берёт того с собой в Америку. Если с ней что-то случится, её питомец останется совсем один. Ей придётся нести эту ответственность. Одной о нём заботиться. Усталость осела в конечностях свинцом, ей уже — в без пяти семь утра — ничего не хотелось. Сил не было. Она перевернулась на другой бок и накрылась с головой. — Ир, вставай, тебе же сегодня в министерство. Эти люди не станут ждать и не войдут в положение, если ты опоздаешь. Возможно, Кривицкий поймёт этот явный намёк, услышит ответ в её красноречивом молчании и перестанет с ней разговаривать. Когда там у него самолёт? — Мне пора в аэропорт, хочу добраться пораньше. Ты меня не проводишь? — он будто прочёл её мысль, как она и хотела. Но так никуда и не делся: кровать прогнулась под его весом, тёплая рука легла ей на щёку, погладила, отвела пряди волос. Это был мягкий, ласковый жест. Она должна была почувствовать нежность, а не пустоту. Прикоснуться в ответ, а не вжаться в подушку. Она должна была попросить его никуда не улетать. Понимала всё это умом. Но ответила только: — Пока, Гена. Тот наклонился и поцеловал её в уголок губ. — Я обязательно позвоню тебе, когда приземлюсь. — Можешь не торопиться… — вздохнула она будто в полудрёме. — Наговорись с Машей… — Да. Маша меня очень ждёт, — отозвался Гена как-то отстранённо. Кровать скрипнула, когда он поднялся. — Надеюсь, в министерстве всё сложится благополучно и ты сохранишь свою должность. Не забывай пить таблетки и кормить Джорджика, ладно? Она слабо кивнула, не в силах открыть глаза и напоследок посмотреть на мужа. Ей неимоверно хотелось уснуть — а точнее, суметь это сделать. Но за дверью раздался шум, зазвучал голос Гены, уже во второй раз вызывающего такси, потому что первое вдруг отменилось; потом тот громко что-то уронил, поднял, потащил за порог, потом долго возился с дверным замком, словно никак не мог попасть туда ключом. Она слышала каждый звук очень отчётливо, головная боль стремительно росла. Надо не забыть принять лекарство. Наконец всё затихло. Она осталась одна, как и хотела. Телефон, издеваясь над ней, зазвонил ровно в ту же секунду, она сняла трубку не глядя: — Ты что-то забыл? Почему ты не мож… — Доброе утро, — ну разумеется, это был Максим. Как же она могла забыть о нём хоть на минуту. — Теперь вы мой будильник? — сорвалась на нём, так и не открывая глаз, не выбираясь из своего уютного кокона в постели, не сдерживаясь. — Вы… — язык слегка заплетался, как от похмелья. — Вы вообще представляете, который час? — Да, — сказал тот и вдруг всё равно что ударил её, жёстко и безжалостно столкнул с реальностью: — Уже без четверти девять. Я… я позвонил, потому что волнуюсь. Вам нужно быть к десяти, вы помни… — то ли в ушах, то ли в трубке шумело. — …рин… лек… вы не… Она вскочила в кровати. Сердце колотилось. Электронные часы на тумбочке услужливо подсказали ей: 8:49. Вы не одеты, не накрашены и не причёсаны, вы так и не посмотрели материалы на почте, которые Максим вам отправил, вы снова опозоритесь, Ирина Алексеевна, и это не паническая атака, а голос разума. 8:51. Она раздражённо стёрла слёзы, невольно навернувшиеся на глаза, и пошла умываться, пока окончательно не потерялась во времени. Ей сейчас ничего больше не оставалось, хотя она знала: её увольнение было решённым вопросом.

***

— Ой, вы извините, пожалуйста, можно я присяду? Кривицкий вздрогнул, очнулся от беспокойных мыслей, обращающихся вокруг Иры, и спустил багаж на пол, освобождая место белокурой, очень доброй на вид женщине слегка моложе его. Казалось, что бы она ни говорила, в её голосе звенела улыбка, а глаза всё время светились. Он искренне улыбнулся ей в ответ: — Да, конечно. — Вы тоже летите в Америку? — разговор завязался сам собой, как-то невероятно легко. Словно что-то подтолкнуло их друг к другу. — В Бостон, — кивнул он ей. — Как вы это поняли? — Вы всё время смотрите на свой билет. Простите, я случайно подглядела — зацепилась краем глаза. И, кажется, у меня соседнее место. Он ведь и правда всё вертел билет в руках — теперь тот был немного примят. Но встретить соседку заранее, разговориться с ней — большая удача. Может, полёт не пройдёт в постоянном волнении. Ему не понравился вид Иры сегодня с утра. И хотя она скоро не будет одна, на душе что-то переворачивалось. Или сердце чуть слышно кололо. Он не мог понять, что это за ощущение. — Как вас зовут? — спросил, чтобы отвлечься. — Вера. — Вера. Вам подходит, — выговорил он рассеянно: снова задумался о своём, о том, что здесь оставлял, пусть и временно. — Вы, наверное, всегда верите в лучшее. Женщина — Вера — рассмеялась, смущённо отвела взгляд: — Это правда. Мой муж совсем не такой, он говорит, что в этом мире много ужасных людей, которые совершают ужасные вещи. А я всегда ищу что-то хорошее, даже в них. Наша жизнь сама по себе — чудо. Он кивнул, удивлённый не столько её мировоззрением, сколько одухотворённостью, сквозящей в каждом слове. Должно быть, она замечательный человек. — А вы? Кто вы? — с улыбкой полюбопытствовала та уже через секунду. — А то я что-то всё о себе… — Я Геннадий Ильич, — с губ уже механически слетело отчество, по которому к нему обращались и в Склифе, и теперь в институте, хотя Вера представилась только по имени. Она внимательно на него смотрела, словно делала так всякий раз, с каждым случайным спутником. — Раньше работал пластическим хирургом, — продолжил рассказ, чтобы скоротать время до посадки. — А сейчас преподаю: возраст, здоровье, сами понимаете. Лечу к дочке, она уже много лет живёт в Америке. А у вас есть дети, Вера? — Да, сын, уже взрослый… — она легко и радостно заговорила о своей жизни и семье. Узел на душе понемногу распутывался.

***

В 9:20 в дверь позвонили. Павлова была в брюках и блузке, но всё ещё без макияжа; торопливо собирала сумку, будто действительно верила, что не обречена опоздать. Идите вы к чёрту, непременно крикнула бы незваному гостю, только вряд ли тот услышит её через стену. Может, дверью ошиблись? Или она заливала соседей? Так и не вспомнив, закрыла ли кран, она ринулась в ванную. В дверь забарабанили. Притом очень характерно, нетерпеливо, но интеллигентно, и её наконец осенило. Она бросилась навстречу… Максиму, который и правда топтался за порогом и без конца нервно поглядывал на часы, как если бы на тех был запущен обратный отсчёт. Впрочем, так оно и было: обратный отсчёт до её профессионального и личностного краха. Она открыла ему. — Ну наконец-то! Ирина Алексеевна, милая, у нас совсем нет времени, вы же знаете, какие пробки бывают по утрам… — он сам себя пригласил, до наглости резво вторгся в её квартиру, затем бросил портфель на пол и… ошеломил её, потянувшись к её рубашке. Застегнул ей две верхние пуговицы. Она правда хотела облить его ядом и выставить вон, она обязательно сделала бы это, но Максим уже суетился в гостиной. Собирал её бумаги, беспорядочно усеявшие столик. Передвигался быстрее, чем она воспринимала всё происходящее. — Зачем… почему вы приехали? — её голос вдруг дрогнул. Она меньше всего хотела показывать слабость, но физически не могла выглядеть сильной и неуязвимой. Этот человек так наивно и отчаянно пытался спасти её положение. — Вы признались, что я вас разбудил, — вот так просто ответил тот, и уже отыскал её висящий на стуле пиджак, и предложил ей надеть его. Её достоинство умирало в муках, но она приняла его помощь: собственные руки онемели. Сознание стало заторможенным. Что сказал бы Кривицкий, взгляни он на весь этот цирк? — Я сразу же вызвал такси и отправился к вам. Машина ждёт нас у подъезда. Сейчас девять двадцать четыре, мы ещё можем успеть. Ну, давайте же! Она закрывала дверь, пытаясь совладать с ключом непослушными пальцами, пока Максим вызывал лифт. В голове нестерпимо шумело: она закрутилась и совсем забыла выпить свои таблетки… — Я отвратительно выгляжу, — констатировала, когда они уже спускались. — Спасибо вам большое, Максим Юрьевич, но вы можете не стараться, это бесполезная затея. Я никуда не поеду. Он дёрнулся было, но остановил себя. Будто в последний момент сдержал порыв её обнять. Правильно передумал: она оттолкнула бы его подальше и посильнее, она хорошо умела это делать. Но когда потянулась к кнопкам, он перехватил её руку. — Ирина Алексеевна, — сказал так, словно она и не была его начальницей. Твёрдо, без тени сомнений. — У вас всё получится. Просто доверьтесь мне.

***

Самолёт оторвался от земли. Кривицкий смотрел в окно, на утреннее небо, с тихой грустью. Он не раз улетал из России, из дорогого сердцу города, от дорогого сердцу человека, и это всегда было нелегко. В молодости это был единственный выход спасти его мать. А сейчас? Спасал ли он их с Ирой семью, вот так убегая? Я видеть тебя не могу. Он боялся. Он, видимо, многое упустил: целый год считал, что всё в порядке, а это было совсем не так, и теперь всё разрушалось со скоростью света. Он боялся, что если останется рядом с Ирой вопреки её ужасающей просьбе — они окончательно станут друг другу чужими. И дело всё-таки дойдёт до развода. Он боялся, что, если съедет от неё и будет жить один, если подыщет себе квартирку недалеко от института и продолжит там работать, она пожелает всё так и оставить. Он меньше всего хотел с ней разъезжаться. Поэтому приглашение Маши пришлось очень кстати. Он не вернётся из Америки в пустую, чужую квартиру — вернётся обратно к жене. И, возможно, она по нему заскучает. Откроется. Может, и он перестанет бежать от невыносимого знания, что она нездорова. Что она нездорова уже долгое время. Не могу притворяться, что я тебя люблю. Он боялся, что уже всё испортил, и непоправимо. Между ними было достаточно недомолвок и лжи, и те остались далеко в прошлом — так он думал. Но его недавняя болезнь ударила не только по здоровью, которое восстановилось: он снова был полон сил. Его двухнедельная кома подорвала что-то в их с Ирой отношениях. Что-то глубинное, важное, и теперь фундамент стал рассыпаться. Она скрывала от него своё состояние, а он не был с ней проницателен, сконцентрировавшись на своём возвращении к работе. На Маше. Он — солгал ей, чтобы провести операцию, вот только он знал себя и уверен был, что выдержит, а Ира, может быть, краем сознания до сих пор осталась в том феврале. Ира провалила свой доклад — из-за него, это правда. Он боялся, что через месяц ничего не изменится, что через год ничего не изменится. — …льич? У вас что-то случилось? — Вера встревоженно тронула его за локоть, заметив отсутствующее выражение. Они летели, ровно и мягко, и родная Москва оставалась позади. Как и Ира. Он знал, что оставляет с ней сердце. — Да, всё хорошо, не волнуйтесь. Я просто задумался. — Знаете, я же сижу здесь в первый раз, — вдруг призналась та. — Всегда так боялась высоты, ужасно волновалась перед этим полётом. Родные говорят, это моя глупая привычка постоянно обо всём переживать, но… — свет в её глазах будто померк. Стало не по себе. — Они не смогли полететь с вами, чтобы поддержать? — Нет, я лечу… по здоровью. Это и так очень дорого, и меня встретит мой племянник. Им просто незачем там быть и держать меня за руку. Он невольно вспомнил, как очень давно и сам точно так же говорил. «Для чего детям срываться, сидеть со мной и держать меня за руку». «Я должна держать тебя за руку?» — вскинулась тогда Ира. А потом много раз это делала. Билась за его сердце и всё больше теряла себя в этой ужасной изнурительной борьбе. — Может быть, я могу чем-то помочь? Я ведь врач, — он на мгновение сжал бледную ладонь своей спутницы. Окрестности внизу давно стали неразличимы. — Конечно, это не мой профиль, я бы не смог вас оперировать, но… знакомства, связи, что угодно… — Да не беспокойтесь так, Геннадий Ильич, — рассмеялась она, и совсем не так безнадёжно и мучительно, как если бы была неизлечимо больна. — Я попаду в прекрасную клинику. Всё будет хорошо, вот увидите. — Да, — он не мог ей не поверить, как не мог навсегда потерять с ней связь и остаться в неведении. — Я дам вам свой номер. А вы мне напишете, просто одно сообщение — как всё прошло. Хорошо? — Вам действительно небезразлично?.. — глаза Веры вдруг заблестели. Похоже, она была по-настоящему тронута. — Я ведь вам никто. Я… я думаю, нет, я уверена, что вы прекрасный врач и человек. Кривицкий невесело ей усмехнулся — и снова повернулся к стеклу, и невидящим взглядом уставился куда-то сквозь пространство. Если когда-то и был хорошим врачом, то больше никогда не станет. А о том, какой он человек, катастрофически не хотелось задумываться, потому что сейчас ему вряд ли понравится ответ. Провалившись в мысли, он вскоре задремал.

***

Такси прибыло в 10:12. Максим хмуро оглядел фасад высокого здания, которое неприветливо смотрело на них в ответ. Они поднялись по ступеням и остановились у входа. — Ждите здесь, — велела Павлова, забрав у него свои вещи. Не в её состоянии было на что-то надеяться, и всё-таки то, как уверенно держался её секретарь, помогало ей собраться с духом. Будь что будет. Если она ещё хоть сколько-то разбиралась в людях, его вера в благоприятный исход — его вера в неё — не была притворством. Почему-то он на самом деле хотел, чтобы она осталась главврачом. Поцапался с Гончаровой? Как угодно, на это ей было плевать. Гена тоже в неё верил. Сказал ей: «Разберёмся» — одно это слово, в котором таилось неозвученное «мы». Вот только этот воздушный замок разбился, потому что он уехал. Уехал бы, не заговори она о том, что им надо пожить порознь? Ей совсем не хотелось это выяснять. Она сделала медленный вдох и направилась навстречу неизбежному.