Взращивая пепел | 𝐆𝐫𝐨𝐰𝐢𝐧𝐠 𝐭𝐡𝐞 𝐚𝐬𝐡𝐞𝐬

Цикл, двадцать дней, она их не считала. Правда, не считала, просто знала, сколько прошло дней с того дня с Чистых Прудов, потому что каждый вечер перед сном, завязывая охапку с травами и вешая на нить, ловила себя на том, что думает о Нетейаме и о том вечере.        Келл'те ворочалась на лежанке, вглядываясь в листовой потолок хижины, и внутри неё боролись два совершенно разных, непримиримых голоса, не давая сомкнуть глаз.        Первый, который воспитывали в ней годами, голос Моссы и всех старейшин Тауками, шипел холодно и презрительно, заставляя дрожать:        «Ты допустила это, позволила себе растаять. Целительница, посвятившая себя Великой Матери, не имеет права на такие слабости, как чувства. Ты предала своё призвание в тот самый миг, когда не отняла руку, когда позволила ему коснуться твоей щеки, когда смотрела на него и думала не о молитвах, а о том, как падает свет на его плечи».        Ей становилось стыдно, жгло под рёбрами и хотелось зарыться под землю, чтобы холод земли остудил позорный жар. Она нарушила обет в самой сути. Мосса говорила: «мысль — это семя поступка, если позволил мысли прорасти, считай, уже совершил задуманное».        Эта половина заставляла её работать до изнеможения: собирать травы в таком количестве, что не хватало рук их донести за раз; уходить на пепелище затемно и возвращаться, когда звезды уже начинали бледнеть; проверять каждый росток, каждый корень, каждый лист, выискивая болезни, которых не было, лишь бы не останавливаться, чтобы не оставаться наедине с мыслями. Потому что стоило остановиться — накатывала вторая половина.        Заглушая шипение наставницы, поднимался из нутра другой шепот — мягкий и нежный, отчего и опасный. Он напоминал, как приятно молчать с ним рядом у костра и как легко дышать, когда он сидел рядом и не требовал ничего, не спрашивал, не лез в душу. Как его пальцы, коснувшиеся её щеки у водопада, были осторожнее, чем она касается самых хрупких лепестков.        От этих воспоминаний внутри разливалась запретная истома, хотелось зажмуриться и провалиться в них с головой, забыв обо всём разом: о Моссе и её нравоучениях, что нельзя из-за какого-то обета, который она давала в том же возрасте, что и сейчас Ткейло. Что ребенок девяти полных циклов мог знать, на что подписывается под благим делом? Он ведь ведомое существо, который повторяет за теми, с кем живет рядом. Он не понимает, на что обрекает себя, поступая именно так, потому что все делают так.        «Мне было спокойно, — отчаянно шептали из глубины её чувства. — Впервые за столько циклов мне было... легко. Я забыла, что я чужая и у меня есть цель. Я забыла, что должна всё время быть настороже…».        Ей понравилось себя так чувствовать рядом с ним, Келл’те привыкла к новому ощущению за каких-то пару вечеров и уже начала ждать, что Нетейам придёт снова, принесёт другую корзину с безумно вкусными плодами, найдёт еще один нелепый предлог побыть рядом.        Каждый раз, завидев девушку в своем поле зрения, парень намеренно замедлял шаг, неуловимо, чтобы посторонние не могли уловить изменений в поведении. Они встречались глазами, синхронно склоняли головы в почтительном приветственном жесте и в момент наклона расцветали в робких улыбках.        Один раз их пути пересеклись у неглубокой реки рядом с поселением. Он нёс свежепойманную рыбу в кругу охотников, она тащила пучки целебных дапофетов. Нетейам, привычно ловкий и внимательный, вдруг оступился и пропустил своих товарищей вперед, и в момент сближения с девушкой, пропустил её вперёд по склону. На одно короткое, обжигающее мгновение его пальцы скользнули по её запястью — случайно или нет, она не знала, но жар от этого прикосновения не остывал до самого вечера.        Нетейам ловил себя на навязчивой мысли, что ему хотелось бы провести время с Келл’те, но обстоятельства были сильнее. Иногда вокруг всегда были окружающие: Ло'ак с его острым взглядом; Паук, который подмечал всё; Тук и Ткейло, которые могли по-детски не понимать уместность их присутствия. И каждый раз, когда Нетейам делал шаг в её сторону, возникало что-то, что их разводило: оклик отца, внезапная нужда в совете, срочный разговор, чьё-то присутствие.        Одна её часть, что была воспитана Моссой, что знала все законы и обеты, кричала о предательстве, о слабости, о том, что она нарушила всё, во что верила. Другая, что смеялась у водопада и позволяла себя касаться, беззащитно рычала в углу, сжимаясь в комок от боли непонимания.        Келл’те раздваивалась: днём — убеждая себя, что всё правильно, что так и должно быть, что её место — одной, с травами и молитвами, а все эти чувства — лишь испытание, которое нужно пережить и стать сильнее; ночью — ложилась спать и смотрела полночи в потолок, вспоминая тепло его плаща на своих плечах, а когда понимала, что бессмысленно ждать сна, уходила в лес.        Келл’те заваривала настои, пропадала на пепелище, лечила больных Оматикайя и делала вид, что всё в порядке. По ночам, оставшись одна, позволяла себе слабость — вспоминать и ненавидеть себя за то, что воспоминания эти всё ещё греют.        «Великая Матерь, — шептала она у Ивового дерева, держа в руках ветвь, но не присоединяясь к ней, — что мне делать? Как мне вытравить это из себя? Или мне подождать, что все пройдет само?»        Она засыпала с этим вопросом и просыпалась с ним же, а дни неумолимо подходили к конечному циклу сезона Ветров — Последнего Ветра.              

***

       На границе пепелища и живых джунглей Келл'те стояла на коленях у небольшого родника, что пробился сквозь чёрную корку засохшей земли. Молодой источник изливался на одной из самых высоких частей рельефа в нижнюю часть пепелища, не спеша скатываясь по склону.        Вода разбавляла зеленую муть в естественном углублении, наполняя свежей водой. Раньше там влага появлялась из-за грунтовых вод в небольшом количестве. Тонкие струйки, пробив запекшуюся корку, с еле слышным треском впитывались в почву, но вода все прибывала, находя новые пути вниз по склону. У подножия возвышенности зеленая муть в естественной чаше ещё боролась за право называться водой.        Джунгли за спиной жили своей жизнью: кто-то тяжёлый продирался сквозь лианы, слышался треск зеленой мякоти и дикий рев. Здесь же, на границе, слышно только воду. Родник пробовал голос, учился течь заново после долгого молчания, ища поддержки в лице девушки.        Склон покрыт пойменной почвой, которая успела просохнуть до состояния камня. Земля трескалась, где еще не успела пробежать вода и пропитать почву. Там, куда вода ещё не добралась, земля превратилась в каменные плиты с острыми краями. Но там, где родник уже проложил дорогу, почва темнела, набухала, оживая. Келл'те перевела взгляд дальше, туда, где ручеек, набирая силу, вливался в мутную заводь. Граница между живой и мертвой водой отчетлива, почти болезненна для глаз — будто кто-то провёл ножом, разделив мир надвое. Сейчас, пока она смотрела, чистая вода понемногу разбавляла муть, отвоёвывая пространство.        Девушка прикрыла глаза и поднесла мокрые ладони к лицу, представляя, как земля сможет набрать больше сил от этого маленького родника. Спящие в этих землях среди старых корней Дерево-Дома, предки клана Оматикайя могли бы снова почувствовать влагу.        В прошлый цикл к Великой Матери отошел возрастной На'ви. Келл'те не была с ним знакома, но присутствовала на церемонии прощания.        Она открыла глаза и посмотрела на почерневшие останки корней, торчащие из спекшейся земли чуть ниже по склону. Мёртвые, обугленные, они всё ещё тянулись к воде — инстинктивно, по привычке, по древней памяти, заложенной в каждом волокне. Сейчас, глядя пристальнее, Келл'те заметила то, чего не видела раньше — под слоем сажи кора сохранила живой узор, а в местах, куда долетали брызги родника, орнамент виднелся отчетливее. Под корой, глубоко внутри, может быть, ещё теплилась память о соке, что бежал по жилам Дерево-Дома. Предки спали в этих корнях, в этой земле, ожидая, когда вода снова позовёт их к жизни.        Вода забурлила сильнее. Келл'те вздрогнула и увидела перед глазами, как играли с этой водой дети Оматикайя давным-давно, когда Дерево-Дом ещё касалось облаков и величественно разбрасывало тени.        Цикл затишья начался недавно, дожди еще шли, мелкие и моросящие, пока что этого хватало для поддержки влаги в земле, но скоро наступит сезон Туманов, и влага будет в воздухе, но не в корнях.        Она знала ритм природы — чередование сезонов с Ветров на Туманы. Когда лес задыхается от влаги, которую не могут впитать корни. Скоро, совсем скоро небо затянет серой пеленой, и джунгли утонут в густом дыме. Здесь, на границе пепелища, туман будет оседать на чёрной корке, не проникая вглубь, лишь бесполезная влага, что не может напоить мёртвую землю. Поэтому этот родник важен, и она сидела здесь, на коленях, впитывая взглядом каждую каплю, что уходила в почву.        Следует воссоздать карту местности для того, чтобы найти путь обратно. Она чувствовала кожей, как воздух становится тяжелее, как по ночам тянет влагой, ещё неосевшей, но уже липкой, обманчивой. В сезон Туманов лес задыхается: небо затягивает серой пеленой, джунгли утопают в густой дымке, где звуки приходят с опозданием, а тени движутся сами по себе.        В такие дни пропасть и не найти путь обратно проще, чем дышать. Даже охотники сбиваются с троп, даже икраны кружат вслепую, а те, кто уходит один, иногда не возвращаются. Нужно запечатлеть лес так, чтобы потом, когда мир растворится за белой пеленой, можно провести пальцем по линии и знать: здесь поворот, здесь обрыв, здесь безопасно.        Достав из сумки тонкую собранную кору накануне, девушка растянула ее на плоском камне под лучами света. Края придавила мелкими обломками спекшейся земли — тяжёлыми, как настоящий камень, чтобы не скрутилась на солнце, пока она будет занята другим.        Хороший уголь — основа любой письменности. Без него мысли остаются в голове, не ложатся на кору, не становятся знанием, которое можно передать. Хоть песенные нити и позволяли “читать” сведения в цветах и формах нанизанных бусин, по ним нельзя было научить и передать более сложные сведения.        Оглядев пепелище вокруг, сколько хватало глаз, Келл’те поднялась на ноги: лежали останки того, что когда-то было лесом — обугленные ветви, почерневшие стволы, груды золы там, где ветер сметал её в низины.        Хоть и прошло достаточно времени, большая часть восстановилась. Но эта часть, куда приходились основные удары баллистики RDA, оправлялась куда медленнее. Видно не вооруженным взглядом, как это сказывалось на отдельных участках, которые не давали Келл’те покоя даже во сне. Ей часто снились воронки в земле с кислым запахом и тем самым, что впервые вдохнула в Адских вратах.        Особенно её пугали белые коросты в земле — сплавы неясной субстанции, которая хуже любого из известных ей ядов. Целительница не понимала, как подобраться к больной земле, издалека наблюдая. Пару раз пыталась подойти ближе, тогда кожу на ногах разъело стремительно быстро, оставляя кровавые ожоги.        Уголь повсюду, но плохой — рыхлый, прогоревший до состояния пыли, рассыпающийся от одного прикосновения. Для письма нужен плотный, звонкий, тот, что оставляет чёткий след и не крошится под пальцами.        Встала, отряхнула колени от чёрной пыли, огляделась уже внимательнее. Хворост для костра найти легко, ведь сухих веток вокруг достаточно. Хворост должен быть особенным для создания угля. Тонкие, ровные ветки, не толще пальца, без коры — та даёт лишний дым и плохой след. Лучше всего те, что уже обгорели снаружи, но внутри сохранили плотность.        Она двинулась вдоль границы пепелища, где за оврагом находилась граница “карантина”. Там хорошо приживались растения, хоть земля все еще считалась больной, там Келл’те проводила большую часть времени.        Сначала костёр должен быть жаркий, с избытком дыма, потом — когда прогорит до углей, надо закопать ветки в золу, оставить томиться, чтобы превратились в плотный, чёрный уголь.        Келл'те разровняла место для костра, убрала крупные камни и спекшиеся комья земли, чтобы огонь горел ровно. Через некоторое время у истока родника выросла небольшая горка: ровные ветки для угля — отдельно, грубый хворост для огня — отдельно. Келл'те присела на корточки и принялась складывать хворост пирамидкой, оставляя внутри пустоту для воздуха, чтобы огонь занялся быстрее.        Костёр разгорался ровно, с лёгким потрескиванием, и Келл'те следила за ним краем глаза, пока мысли её текли совсем в другую сторону — туда, много циклов назад. Келл'те невольно коснулась своего запястья, где висела простая нить, когда поправляла хворост. Она сплела её в детстве и там болтались только три бусины: белая — её рождение, черная — первое прикосновение к Древу, и фиолетовая — день, когда она впервые смогла исцелить самостоятельно.        Подумала о том, что добавила бы еще три: зеленая бусинка в честь подаренных фруктов, оранжевая — ночь у костра, полупрозрачная голубая — вечер у прудов. Ну почему думая о чем угодно, мысли все равно приводят к одному ему?              

***

      

Нетейам сидел у костра в кругу, чуть поодаль, прислонившись спиной к корням старого дерева, упираясь рукой в согнутую ногу в колене. Тело отдыхало после длинного дня, хотя внутри всё ещё зудел неутомимый червячок, который напоминал о себе каждый раз, когда он позволял себе хотя бы миг безделья. Голоса родных сливались в привычный, убаюкивающий шум.        Ло'ак с Пауком что-то обсуждали, размахивая руками так, что тени от костра плясали по его лицу диковинными узорами. Тук, устроившись на коленях у матери, клевала носом, но изо всех сил боролась со сном, чтобы не пропустить ничего важного. Отец же сидел в похожей позе со старшим сыном, поглядывая на Нейтири, и мягко улыбался, думая о чем-то своем.        Кири, сидевшая напротив, подняла голову к небу, и её глаза, такие же глубокие и задумчивые, на миг затуманились.        — Завтра ветер переменится, — произнесла она негромко, со спокойной уверенностью, которая всегда заставляла Нетейама верить ей безоговорочно. — Будет сильный, ровный поток с востока до самого заката.        Лёгкий говор на мгновение стих, все посмотрели на девушку. Кто-то согласно кивнул, кто-то удивился, как можно так точно читать небо, а Нетейам не удивился. Он любил её способность чувствовать, слышать то, что другие пропускают мимо ушей.        Когда слова Кири достигли его сознания, внутри него что-то встрепенулось. Картинка, яркая, вспыхнула перед внутренним взором, заглушая на секунду треск поленьев и смех Ло'ака. Нетейам уже представлял предрассветное небо, расчищенное восточным ветром, который обещала сестра. Ладонь сама собой сжалась в кулак, сжимая воображаемые поводья икрана. Он ощутил знакомое, пьянящее предвкушение, которое всегда охватывало перед полетом.        В полёте всё было просто. Там не нужно было думать о том, что скажет отец, оправдаешь ли ты чьи-то надежды, правильно ли ты поступил, протянув ей руку или подарив корзину с фруктами. Там были только ты, твой икран и бесконечное небо, которое не задавало вопросов и не ждало ответов.        Представлял, как мышцы спины напрягаются в непривычном желании для мощного, размашистого взмаха, с каким Зитайне отталкивается от земли. Как ветер треплет его косички, вырывая из них запах дыма и заменяя его свежестью высоты. Как внизу, уменьшаясь до смешных размеров, остаются все эти сложности — разговоры, ожидания, обещания.        Хвост Нетейама, лежавший до этого неподвижно, совершил короткое, незаметное нервное движение, полное сдерживаемой энергии. Он думал о том, что мысленно проверяет сбрую Зитайне, прикидывает, не пора ли заменить ремешок на левом крыле, и продумывает маршрут: сначала вдоль гряды до утеса Восточных гор, а потом резко вверх, к облакам, чтобы оттуда с высоты посмотреть на пейзаж бескрайнего леса.        Краем глаза он заметил движение, Тук вскочила и побежала к Кири, что-то взволнованно спрашивая о завтрашнем дне. Ло'ак лениво потянулся и зевнул во весь рот. Паук поправлял маску, готовясь к ночи, иногда ему разрешали остаться на ночь, как сегодня.        Мысли о полете слегка померкли, уступая место сокровенному. Интересно, летала ли Келл’те когда-нибудь просто так — не по делу, не ради миссии, а ради самого чувства полета, как любит он? Сидела ли на спине Фну, закрыв глаза, и позволяла ветру нести себя, куда глаза глядят? Вряд ли, слишком привязана к земле и молитвам. Но если бы когда-нибудь она согласилась полететь с ним, так, без цели... Что бы она почувствовала?        Он поднялся, хлопнул Ло'ака по плечу, собираясь уходить.        — Ты куда? — удивился младший.        — Спать, — коротко бросил Нетейам. — Завтра рано вставать.        — С чего это вдруг? — не унимался Ло'ак, но старший брат уже растворялся в темноте за пределами круга огня.       

      

***

      

Воздух на рассвете другой: прохладный, ещё нетронутый дневным зноем. Нетейам сидел на спине Зитайне, позволяя икрану самому выбирать высоту, только изредка касаясь поводьев, чтобы скорректировать направление. Обычно он любил летать быстро, почти вертикально, заставляя её выкладываться на полную, чтобы ветер свистел в ушах и выбивал из головы любые мысли. Но сегодня ему хотелось спокойствия.        Зитайне издала вопросительный звук, почувствовав, что всадник не даёт чётких команд. Нетейам рассеянно погладил её по шее. Ветер бил в лицо, холодный и отрезвляющий, достаточный, чтобы разбудить окончательно. Парень прикрыл глаза на мгновение, позволяя ему выдуть из головы всё лишнее. Под ними раскинулся лес.        Расписной образ леса всегда дарил ему внутреннее спокойствие. Нравилось рассматривать русла рек, которые причудливо извивались в петли и делили джунгли на интересные узоры. Обычно это успокаивало его, давало ощущение правильности, но сегодня он искал в этом просторе не покой, его нашло другое чувство самостоятельно. Все неровности призывали изучать их, запоминать, где можно было бы посидеть и найти еще более красивое место, чтобы показать ей. Ему хотелось спокойствия в голове, но мысли о девушке превозносили приятный хаос.        Нетейам сильнее вжался в спину Зитайне, чувствуя, как под ним перекатываются тугие мускулы её спины. Икран слушался малейшего движения, они были единым существом, спаянные общим ритмом крови. Он бросил Зитайне в крутой вираж, заставляя её сложить крылья и упасть камнем вниз, к самой кромке леса.        Земля рванулась навстречу с бешеной скоростью. Рёв ветра в ушах стал оглушительным. Лёгкие сжались от перегрузки, желудок ухнул куда-то вниз. Мир превратился в размытую зелено-коричневую полосу. Наступила тишина на долю секунды в бешеной пляске инстинктов и адреналина.        В последний миг, когда до крон деревьев оставались жалкие метры, Нетейам сильнее сжал поводья, готовясь. Зитайне взревела, распахнула крылья, и перегрузка вдавила его в седло с силой, что крик азарта из горла вырвался сам. Они взмыли вверх, уходя от столкновения, оставляя за спиной вихрь из сорванной листвы и крики вспугнутых тетраптеронов.        Сердце колотилось мощными ударами, кровь гудела в ушах, а затишье так и не наступило. Стоило виражу закончиться, и в голову снова полезли мысли, что Келл’те понравились бы те скалы, с них будет прекрасно видно, как лучи света заходят за горизонт. Нетейам стиснул челюсти, направляя Зитайне вдоль горной гряды, туда, где ветер ещё злее и холоднее. Он не думал произносить её имя мысленно, потому что стоило его произнести, и перед глазами вставали все моменты проведенные с ней.        Ощущение её щеки под своей ладонью. Прохладная, тонкая кожа, по которой тут же побежали мурашки от его касания. Неужели она так чувствительна к нему? Её образ, как она прикрыла глаза, доверчиво склонив голову к его руке, не давал спать ночами. Её пальцы, сплетённые с его являлись миражом каждое утро. Её хвост, обвивший его ногу, преследовал везде, не давая сосредоточиться даже во время тренировок.        Нетейам зарычал сквозь зубы, и Зитайне откликнулась на его нервность низким гортанным криком, делая новый виток вокруг скалистого пика. Он злился на свою слабость. На то, что не может контролировать собственные мысли. На то, что образ девушки преследует его, где бы он ни был: на тренировке, во сне, когда ест и теперь даже в полёте — в его единственном истинном убежище, где он всегда находил свободу и покой.        Зитайне, почувствовав его состояние, заложила ещё один вираж — резче, злее, почти у самой скалы. Нетейам позволил ей это, позволил адреналину снова вплеснуться в кровь, надеясь, что ярость полёта выжжет наконец это наваждение.        Отец не спал ночами. Нетейам замечал это, хотя Джейк никогда не жаловался. Он видел свет в его хижине вождя, когда сам не спал. Отец готовился к неизбежной войне по его мнению: собирал информацию, говорил с с союзниками, с теми, кто помнил прошлую битву. Он делал то, что должен делать лидер.        Джейк смотрел на него позавчера перед ужином, прежде чем сесть за общий круг у костра. С тем самым тяжёлым, всевидящим взглядом, который Нетейам знал с детства: взгляд вождя, оценивающего своего преемника. Отец не говорил ничего особенного — просто обсуждал как обстоят дела в Адских вратах с Норманом, что происходит в целом на Пандоре, но Нетейам слышал другое:        «Смотри и учись, ты должен вести себя так же, как я сейчас».        Что он сделал после этого разговора? Вместо того, чтобы обдумывать возможные угрозы, он лежал без сна и смотрел в потолок, чувствуя ее дыхание на своих губах.        Зитайне дёрнула головой, удивлённая резкой сменой направления по приказу своего всадника. Нетейам погладил её, успокаивая, и перевёл взгляд на горизонт. Там, за грядой скал, лежали земли его народа.        Стыд обжёг горло горячей волной, Нетейам скривился от неприятного чувства. Он предаёт доверие отца. Предаёт каждой мыслью, которая уводит от главного поручения старшего сына Торука Макто. Отец готовится к войне, а он... он ведёт себя как мальчишка, впервые увидевший симпатичную девушку у костра.        «Я нужен отцу и семье, — приказал он себе. — Я тот, у кого нет права на сомнения, не сейчас».        Но сомнения уже были и пахли они травами, которые она собирала. Жили под рёбрами, там, где раньше было только холодное, надёжное чувство долга. Нетейам развернул Зитайне к поселению, пора было возвращаться. Отец уже ждал, и жизнь, в которой он был нужен как лидер, как сын, как воин, тоже ждала.        «Прости, отец, — подумал Нетейам с горьким послевкусием размышлений. — Я стараюсь. Правда, стараюсь».        Зитайне послушно развернулась, взяв курс на знакомые вершины, за которыми лежало поселение. Нетейам уже мысленно выстраивал план дня, когда окажется в племени.        Справа, там, где чёрная корка пепелища врезалась в зелень живого леса острым, неровным краем, поднимался дым. Тонкий, едва заметный на фоне светлеющего неба, но достаточно отчётливый, чтобы опытный охотник понял, что это не лесной пожар.        Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, уже не от адреналина полёта. Он догадывался, кто мог развести огонь на этой земле. Зитайне, тонко чувствующая каждое движение его тела, уже чуть заметно сместила курс, чтобы дым оставался в поле зрения. Нетейам не стал её поправлять.        «Это по пути, — соврал он себе. — Я просто проверю, всё ли в порядке. Она одна на границе, а там может быть опасно, тем более недавно там заметили следы хищника».        Мысль была жалкой, и он это понимал, но как проигнорировать возможную опасность? Келл'те знала эту часть земли лучше любого помимо Кири. Она чувствовала опасность за три шага, и все равно он не мог пролететь мимо. Зитайне сделала широкий круг, подольше задерживаясь в воздухе, чтобы он мог ещё немного посмотреть на этот дым и принять решение, которое уже было принято задолго до того, как он его осознал.        Икран, читая мысли, заложил плавный маневр, снижаясь. Нетейам не сопротивлялся и смотрел вниз, туда, где у края пепелища, возле тонкой ниточки родника, горел огонь. У догорающего огня, на коленях, в привычной для неё позе полной сосредоточенности, сидела Келл'те.        Земля приближалась стремительно. Сквозь размытую зелень он уже различал чёрную корку пепелища, серебристую ниточку родника и одинокую фигурку, сидящую на коленях у костра.        Келл'те сидела к нему спиной. Она не слышала его — ветер относил звуки в сторону, да и мысли её были явно далеко. Рядом с ней, на плоском камне, сушилась кора, придавленная комьями спекшейся земли. У её ног лежала стопка ровных, очищенных веток. Чуть поодаль догорал костёр, сложенный не просто так, а с каким-то особым смыслом — пирамидка хвороста уже прогорела, и теперь угли тлели ровным, густым жаром.        На куске коры углём девушка выводила странный, извилистый узор — схему троп, где потоки подземных вод натыкались на спёкшийся пласт, и корни молодых папоротников боролись с токсинами.        Она полностью погружена в работу: поперечная полоска легла на лоб, язык чуть зажат между зубами — выражение, которое Нетейам видел однажды, когда она разбиралась с человеческим сканером.        Нетейам смотрел на неё, и сердце колотилось где-то в горле, заглушая всё. Тонкая, хрупкая, невозможная. Та, ради которой он только что предал собственные приказы. Та, чей дым позвал его сильнее любого зова долга.        — Чем занята? — вкрадчиво спросил Нетейам, подходя со спины, прикладывая ко лбу три пальца в приветственном жесте.        Девушка вздрогнула всем телом, и палец с углём рванулся в сторону, оставив на коре нелепый штрих. Келл'те замерла, узнав голос раньше, чем успела понять, что кто-то вообще мог здесь появиться. Сердце совершило немыслимый скачок в грудной клетке, и она мысленно выругалась на свою реакцию — на того, кого меньше всего ожидала увидеть здесь сегодня, и кто умудрялся выбивать её из равновесия одним лишь звуком голоса.        — Напугал, — она порывисто поднялась, отряхнув руки. На ладонях и пальцах остались тёмные, въевшиеся полосы угля, резко контрастирующие с оттенком кожи.        Зитайне переступила передними лапами, провожая взглядом своего всадника. Икран уркнул и взмахнул крыльями, перелетая на нижнюю ветку ближайшего дерева, сразу же удобнее устраиваясь для наблюдения, оставляя пару наедине.        — Подкрадываешься? — поинтересовавшись, девушка сделала пару шагов в сторону Нетейама, который снимал маску для полета. Выглядывая из-за небольшого камня, у которого и притаилась, девушка окинула быстрым взглядом своего неожиданного гостя.        — Извини, я пытался быть громким, чтобы не напугать, — кивнул он с неловкой улыбкой, отстегивая последний ремешок за ухом и сворачивая маску на верх лба. Дыхание ровное, а в глазах привычная для послеполетного состояния собранность, смешанная с лёгким, неприметным возбуждением. Он поймал взгляд девушки, и они улыбнулись чуть шире, оба вспомнили недавнюю игру у воды. — Ветер сегодня уже несильный, хороший день для полётов.        Келл’те запомнила еще вчера, что сегодняшний день Нетейам хотел посвятить полетам, когда Кири предсказывала погоду за костром. Старший сын семейства, услышав о спокойном дне просиял и повернул голову в направлении гнездовья икранов, и тогда девушка догадалась по взгляду о намерениях, но не стала ничего говорить, желая остаться привычно в тени.        Прислушиваясь, вдалеке на одной из веток она услышала рокот, характерный для икранов. Значит, Нетейам сюда прилетел сразу после долгого полета и никак не ожидал, что он решит наведаться к ней, а не в поселение, чтобы перевести дух.        — Ты же только что с неба, — Келл'те указала взглядом на Зитайне, которая уже вовсю чистила крыло на ветке, не обращая на них внимания. — Зачем сразу сюда? Отдохнул бы сначала.        Она сказала это и тут же пожалела, ведь в вопросе прозвучало то, чего она не хотела показывать: удивление. И, чего уж скрывать, радость, от которой внутри всё сжималось.        Нетейам пожал плечами — жест небрежный, ленивый, но Келл'те, уже научившаяся читать его, заметила, как дрогнули кончики ушей.        — Увидел дым, — пояснил Нетейам, указывая взглядом на тлеющие угли вблизи девушки.        Келл'те проследила за взглядом, который уже скользил по её хозяйству: аккуратно сложенные ветки, сушащаяся кора, догорающий костёр, испорченный рисунок. Она вдруг остро осознала, как странно, наверное, это выглядит со стороны. Нетейам прилетел после долгого полёта, а она тут возится в земле, как какое-то роющее животное.        — Уголь делаю, — сказала она, сама не зная, зачем объясняет. — Потом можно им будет рисровать... рисовать узоры. — Она запнулась на слове, но поправилась и разозлилась на себя — за неловкость, за то, что при нём язык деревенеет.        Нетейам слушал вполуха. Вернее, слушал, но слова как-то сами собой растворялись в утреннем воздухе, не достигая сознания. Потому что всё его внимание было приковано к ней. Свело желудок от того, как сегодня она необычайно выглядит. Он видел Келл'те разной: сосредоточенной до суровости, усталой и довольной от всходящего ростка, смеющейся у пруда, а такой он её ещё не заставал.        Волосы, обычно собранные в низкий хвост или распущенные беспорядочными прядями — сегодня заплетены иначе. Тонкие, ровные косички расходились от висков и сходились на затылке, открывая линию шеи. Не его клана плетение — непривычное, завораживающе красивое.        И верх. Нетейам сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Оно состояло из нанизанных на нити цветов — ярких, живых, ещё не успевших завянуть. Они перемежались с мелкими бусинами, переливающимися на утреннем свете. Цветы касались её ключиц, груди, спускались ниже, туда, куда он не позволял себе смотреть, но откуда с огромным трудом мог оторвать взгляд.        «Какая же красивая.»        Мысль вырвалась сама, беззвучная и отчаянная в своем порыве. Он не имел права так смотреть на неё. Это слишком откровенно, жадно, и похоже на то, как голодный зверь смотрит на добычу.        Келл'те тем временем закончила фразу и замолчала, ожидая ответа. Нетейам всё молчал, потому что слова застряли в горле, сплетённые с неприличными, совершенно не подобающими воину мыслями.        — Я слышала, что икран приземлился, но подумала, что это Фну, — Она глянула в сторону одного из уцелевших деревьев, где любил проводить время её икран, желая наполнить пространство ненужными словами.        Нетейам выдохнул с облегчением. Ненужные слова, которые он не любит, сейчас очень пригодились, ведь это безопасно. Даёт возможность прийти в себя, собрать разбегающиеся мысли в кучу, перестать думать о том, как цветы касаются её кожи и почему у него самого кожа горит огнём от одного только взгляда на неё. Он моргнул. Заставил себя поднять взгляд на лицо.        Она обратила внимание, как парень держался за верх живота рукой, когда подходил ближе.        — Ты голоден? — Келл’те подняла с земли свою сумку, чтобы поискать какую-нибудь еду для проголодавшегося, по её мнению, Нетейама.        Взгляд воина скользнул по лицу напротив, по полоскам на лице, рассматривая узоры. В целом, если его полоски мельче и чаще, то у девушки наоборот, слегка шире и реже. Там, где у него две полосы и три пропуска — у нее одна полоса с двумя пропусками. На лбу, над переносицей, и расходясь к вискам, раскинулось переплетение, напоминающее Нетейаму корни и ветви, образующее единую сложную мандалу.        — Не голоден, — спокойно ответил Нетейам на вопрос и шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. Плечо почти касалось её, когда заглянул в сумку с притворным любопытством, находя предлог находиться рядом. — Но если ты что-то нашла… Я не откажусь.        Келл’те уже привыкла к манере Нетейама: подходить под предлогом, оставаться под предлогом. Сама близость требовала официального разрешения. Это стало неким ритуалом и игрой, что на этот раз придумается, чтобы оказаться рядом?        Для него каждый шаг требовал обоснования — даже шаг навстречу ей. Нетейам не умел иначе: любое действие должно быть оправдано приказом, угрозой или стратегической необходимостью. Сейчас он пытался перенести эту логику на то, что происходит между ним и Келл'те.        Глядя на то, как он мучительно и старательно ищет эти предлоги, чтобы стоять рядом, девушка чувствовала одновременно и нежность, и грусть. Неужели он не понимает, что ей не нужны предлоги? Понимает, он ищет их для себя.        — У меня есть сушёные ягоды и запеченный корень, — вытащив небольшой свёрток из листьев, Келл’те развернула его, и аромат еды заполнил пространство. — Ешь все.        Девушка протянула свёрток, осматривая Нетейама с ног до головы, подмечая, что он в полной амуниции. Целительница машинально отмечала, где под тканью скрываются старые шрамы, какие движения даются ему легче, а какие с напряжением в плечах. Обгоняя привычку, пришло другое чувство — чистый запрет, манящий. Задержала глаза на воинском поясе, представив на мгновение, что скрывается под тканью. Остановилась на ножнах, где скрывался нож, которым Нетейам владел лучше любого другого по её мнению.        Затем спустила взгляд ниже, на специальные лосины для всадников, плотно обтягивающие сильные ноги, тренированные полётами. Под тонкой тканью угадывалась работа мышц при каждом шаге, и девушка поймала себя на мысли, что Нетейам физически развит прекрасно.        Ткань облегала внутреннюю часть бедра, напрягалась мышца, когда он переносил вес на другую ногу и Келл'те замирала от увиденного. Хвост дрогнул, выдавая смущение. Она рывком вернула взгляд к лицу парня, но поздно — он всё видел, и кажется, мелькнула ухмылка.        Приняв еду и учтиво кивнув, Нетейам присел на небольшой валун рядом с девушкой. Пальцы коснулись её ладони, и он позволил себе задержаться на долю секунды дольше, чем следовало, чтобы почувствовать кожу под своими пальцами.        Нетейам видел, как она рассматривает его. Воин отметил практически сразу же: взгляд задержался на поясе, скользнул по ногам и, как правило, это означало оценку противника. Во взгляде девушки нет холодной расчётливости, лишь то, от чего кровь быстрее побежала по жилам.        Когда их глаза встретились, Нетейам не отвел взгляд. Позволил ей увидеть в своих глазах тень ухмылки и опустился на камень, делая вид, что поглощён картой, которой девушка была увлечена до того, как он отвлек. Но краем глаза продолжал следить за Келл'те и тем, как хвост всё ещё подрагивает от смущения. За тем, как она прикусывает губу, пытаясь вернуться к нарисованным линиям и как дыхание все никак не может успокоиться.        Корень во рту казался безвкусным, вкуснее очевидно этот момент — невысказанное понимание того, что происходит.        — Спасибо, — произнёс Нетейам глухо, проглотив пережеванную часть. — Увидел дым от твоего костра и поэтому решил проверить.        — Проверил? — Она улыбнулась, насмешливо отвечая, когда опустилась перед картой. — И что, всё в порядке? Никаких нарушений?        Отведя глаза к испорченному рисунку, Келл’те провела рукой над длинной чертой, которую нечаянно начертила, когда дрогнула от страха.        — Кроме этого, конечно.        Нетейам пересел к ней еще ближе, упираясь локтями в свои бедра, оставаясь на уровень выше. Девушка сидела перед ним на земле и упиралась спиной в камень, в то время как сам парень сидел на нем. Он смотрел на извилистые линии, что обретали смысл, если начинать в них всматриваться.        — Выглядит как карта, — заговорил парень, и она услышала неподдельное удивление. — Ты чувствуешь, что под землёй находится?        — Вижу, — поправила она мягко, довольно мотнув хвостом на слова от Нетейама. — Корни папоротников как проводники. Показывают, где земля болит, а где начинает заживать. — Целительница занесла руку над картой, и палец с засохшим углём повёл по схеме, обходя неудачный штрих. — Вот здесь вода чистая. А здесь… видишь, линии прерываются? Это спёкшийся пласт корней из-за ядов.        Он наклонил голову набок и опустился рядом с ней на одно колено. Откладывая в сторону сверток с едой, ему показалось важным не есть, пока Келл’те говорит. Будто такое могло оскорбить её — или того, во имя чего она служит.        — И что теперь? — Нетейам в моменте увлекся, вникая в суть сказанного, поэтому решил уточнить.        — Нужно дать воде обходной путь, — проведя новую линию пальцем, плавную, огибающую преграду, Келл’те подняла глаза. — Помочь ей, чтобы она могла питать новые корни здесь. — Ткнув углём в точку на краю карты, девушка посмотрела на реакцию Нетейама.        — Будешь ориентироваться на эту карту? — парень задал вопрос, пытаясь разобрать в этих линиях знакомые ему места. Почти узнавал парящие валуны, но не сходились остальные русла и обрывы. Парень поджал губы, слегка нахмурившись, пока кончик хвоста по-кошачьи сметал верхние слои земли.        — Узоры — не карта. Карта, когда в лесу ориентируешься по реальным вещам: деревья, горы, а это... — она коснулась прерванного русла реки на чертеже в попытке поправить начерченное, вздыхая, — … лишь следы моих чувств, их ещё предстоит проверить.        Они сидели в раздумьях, нарушаемых журчанием молодого родника неподалеку. Вода размеренно сбегала по каменистым выступам, после сбегая в общий водоем, который постепенно сумеет восстановиться.        Келл’те вновь озадачилась, из-за чего лицо стало серьезным и вдумчивым, в то время как Нетейам оставил попытки разобраться. Ему удалось опознать только ущелье, где икраны иногда вили гнёзда, и то — он не был уверен.        Перевёл взгляд с карты на неё. Интереснее стало другое: он наблюдал, как ветер играет с выбившейся прядью её волос, как хвост медленно покачивается в такт внутренним ритмам, известным только ей.        «Бесполезно, — подумал он, хмыкая самому себе. — Я могу найти дорогу в любом лесу, но в её тропах я заблудился окончательно».        Келл'те хмурилась, закусив губу, и он отчётливо осознал: ему не нужно понимать эти линии, которые старательно вырисовывала девушка. Ему нужно, чтобы она продолжала их рисовать и сидела вот так, рядом, и чтобы мир вокруг замирал, оставляя лишь её и это журчание родника с горьковатым запахом гари, который больше не казался чужим.        Взгляд упал на ягоды, которые лежали рядом в свертке. Она их даже не заметила — слишком ушла в свои мысли. Нетейам улыбнулся уголками губ и протянул руку, взяв из свёртка горсть ягод, чтобы поделиться предложенной едой, ведь она всю свою пищу отдала ему. Аккуратно положил несколько штук на камень рядом с её коленом.        — Для энергии, — пояснил он, когда она удивлённо подняла на него взгляд, чувствуя движение рядом с ногой. — Работа с мыслями требует много сил.        — Я не заслужила еще еды.        Слова повисли в воздухе, вызывая ступор у парня. Нетейам замер, рука всё ещё была раскрыта над камнем, а ягоды лежали на серой поверхности, яркими каплями на фоне угольных линий. Он медленно опустил ладонь, пока пальцы не коснулись прохладной, шершавой поверхности.        Он почувствовал, как внутри закипает непонятное раздражение. Кто научил её так думать? Нетейам вырос в клане, где еду делили поровну. Где больной получал лучший кусок не потому, что заслужил, а потому, что ему нужны силы и каждый знал: он — часть народа и имеет право на это просто потому, что он есть; ребёнку никогда не говорили: «ты не заслужил». Ей этого, видимо, не говорили. Или, что ещё страшнее, она сама себе это внушила.        Рука оставалась на прежнем месте, пальцы касались камня, но мысленно он провалился в воспоминания. Парень думал о том, сколько раз она отказывала себе в необходимом, пока лечила других. Сколько раз не ела, потому что «не заслужила» и смотрела на остальных так, что должна доказать право среди них находиться.        Смутно вспомнил, как говорила о земле раньше: «здесь болит», «здесь заживает». Она чувствовала боль других — но свою не чувствовала или запрещала себе чувствовать.        Картины одна за другой всплывали в сознании, хотя он не был прямым свидетелем — в тот период знакомства, когда девушка только приживалась вблизи их поселения, он её намеренно игнорировал и подозревал необоснованно, о чем сожалеет сейчас, ведь на ней это отражается до сих пор.        Знал по тому, как сидит: напряжённая, готовая в любой момент отступить, извиниться, убраться с пути, если он скажет. Знал по тому, как хвост замер, когда она произнесла эти слова — ждала удара, привыкла, что за отказом от еды следует наказание. Пазл сложился: дело не в еде. Дело в том, что она считает себя недостаточной: недостаточно хорошей, недостаточно достойной.        «Но для кого? Для Эйвы? Для клана? Для меня?» — Последний вопрос обжег, прозвучало лично. Он не стал прогонять этот виток размышлений, потому что об этом стало приятно думать.        Раздражение сменилось неясным неприятным ощущением. Захотелось оказаться в её прошлом и заслонить собой от всех, кто заставил её так думать. Только прошлое не изменить, можно повлиять на настоящее.        «Как сказать, что она не должна ничего доказывать? Что забота — это не плата за труды. Что можно жить и этого уже хватает, чтобы оберегать?»        Он сглотнул, прогоняя комок в горле. Рядом с ней он чувствовал себя неуклюжим, незнающим, как правильно донести мысль, чтобы не ранить ее принципов.        — По чьей мерке? — спросил парень вкрадчиво, пытаясь сделать свой тон голоса настолько ровным, насколько мог. Нетейам выпрямил голову, пытаясь поймать взгляд, который девушка упрямо опустила в сторону испорченной карты. — Кто решил, сколько земли нужно исцелить, чтобы заслужить горсть ягод?        Келл'те нахмурилась, поджимая уши. Она провела пальцем по длинному штриху, который Нетейам заставил провести, чтобы обозначить крупную и опасную расщелину — просил запомнить, что туда лучше одной не ходить.        Вопрос Нетейама загнал в тупик, и девушка замялась, понимая, что не может дать ответа. Эта мерка сопровождала всю жизнь, с детства. Перед глазами встали размытые лица, без имён. Те, кто смотрел на неё с сомнением и брезгливостью, когда ребенком тянулась к орехам раньше других детей, которые более успешны в познании баланса Матери. Тех, кто слышал голос Великой и кто не заслуживал косых взглядов.        «Целительница должна думать о других в первую очередь, а не о себе, — шептались за спиной. — Тем более та, кто не может увидеть нить болезни».        Она зажмурилась на мгновение, прогоняя видения, но они настырно вцепились в неё. Вставали перед глазами, как живые: наставница, качающая головой, когда Келл'те не смогла определить источник хвори; другие ученицы, переглядывающиеся с превосходством; старейшины, чьё молчание красноречивее любых слов.        Келл'те старалась. Эйва, как она старалась. Вставала раньше всех, ложилась позже. Впитывала знания, подобно этой иссохшей земле воду. Когда дети играли, она учила травы. Другие ели — она перевязывала раны. Они спали — она слушала, как стонет земля, надеясь, что в этом стоне услышит ответ, который вечно ускользал сквозь пальцы.        Слова въелись в кожу глубже любых шрамов, и девушка носила их под сердцем, как носят неизлечимую болезнь и каждый раз, когда ей предлагали еду, отдых, заботу — эти слова оживали и шептали:        «Ты ещё недостаточно сделала. Ты ещё не заслужила».        Когда открыла глаза, перед ней лежала все та же карта — чёрные линии на коре и рука, лежащая на камне у её колена. Нетейам все ещё рядом. Она смотрела на мужские пальцы в разводах угля. Пальцы воина, который убивает и защищает, и сейчас они лежат с ней на холодном камне и ожидают взаимности.        «Он даже не знает, что я...»        Келл'те никогда не говорила никому об этом, кроме Ткейло, он это все наблюдал. Но сейчас, глядя на руку Нетейама, захотелось признаться. Рассказать всё — про взгляды, про шёпот, про бессонные ночи.        «Зачем ему я — такая?»        Сердце пропустило удар, как только Келл'те представила лицо Нетейама в тот момент, когда он поймёт. Стыдливо отвела глаза, страх сдавливал горло. Сначала покажется недоверие, потом разочарование и следом та брезгливость, которую видела в детстве чаще, чем горсть ягод.        Посмотрев на Нетейама краем глаза, девушка откинула мешающую прядь волос за спину. Он сидел спокойный и уверенный. Воин, которого уважали. Следопыт, у которого нет равных. Всадник, чей полет с икраном пример для подражания. Почему-то она сейчас с ним чувствовала себя... ненастоящей. Самозванкой, которая боится, что в любой момент её разоблачат.        «Чем дольше я позволяю ему быть рядом, тем больнее будет, когда он уйдёт. Вопрос времени, когда уйдет, потому что такие, как он, не остаются с такими, как я».        Нетейам не стал настаивать и заставлять есть через силу. Оставил ягоды лежать там, где положил — непреклонное напоминание о том, что ценность не измеряется гектарами исцелённой почвы, она сама уже достаточная причина для заботы.        — По мерке дела. Ягоды не растут здесь, они принесены издалека. Работа не сделана, и земля всё ещё больна. — После долгой паузы вымолвила на выдохе Келл’те, сдаваясь под пронзительным взглядом Нетейама сбоку.        — Раненый тоже ест, — возразил Нетейам, проникновенно прошептав, опасаясь, что другой тон покажется грубым. — Не чтобы заслужить право на жизнь, а чтобы хватило сил её продолжать. — Он слегка коснулся костяшками пальцев её руки, всё ещё сжимавшей кусок угля, на что девушка грустно покивала головой, подвигая кисть для более тесного прикосновения.              

***

       Нетейам сходил до Зитайне и забрал из седла свою старую карту, поспешно возвращаясь обратно. Он развернул для удобства другую и начал отмечать новые ориентиры, помогая, чем мог. Келл'те кивала, её палец, чёрный от угля, указывал на места, где данные давно устарели.        — Здесь оползень после дождей. Тропа, которую использовали охотники, теперь ведет в обрыв, — она звучала задумчиво, покусывая нижнюю губу. — Сдвинулась на двадцать шагов, вот здесь, за этим камнем, который теперь лежит ниже по склону.        — Это озеро, на карте глубина по пояс, — махнул рукой Нетейам и согнул ногу в колене, подтягивая к себе для удобства.        — Теперь мельче. Вода уходит в новую трещину, — она ткнула пальцем в точку на карте, затем показала вдаль, на огромное упавшее дерево. — Теперь оно питает новый ручей, который стекает сюда, к пепелищу, я направила его туда.        Её знания иного порядка, и от этого воинская картография казалась ему плоской и примитивной.        — А здесь, — он ткнул в место на карте, глубоко в зоне, ещё покрытой чёрным шрамом. — Старые пещеры. Разведчики докладывают о странном запахе временами. Данные от Нормана, — он сделал едва заметное ударение на имени, наблюдая за её реакцией, — …говорят, что там может скапливаться ядовитый газ от тлеющей где-то в глубине трещины.        Келл'те нахмурилась, профессиональный интерес пересилил осторожность. Она наклонилась ближе, чтобы разглядеть, и их плечи соприкоснулись. От неё пахло розовыми цветами, которые были вплетены в волосы с новой прической. Уложенные волосы приобрели глубину цвета из-за контраста. Волны, отливающие иссиня-черным цветом, напоминали Нетейаму отсветы далеких, холодных звезд.        У самой макушки, где волосы собираются в нежное плетение, черный каскад обретает текстуру. Коса, похожая на объемный водопад, не сковывает пряди, позволяя им дышать и струиться. В темной массе волос, ярким акцентом расцветают дары Эйвы. Цветы ярко-фиолетового оттенка — горные розы, кажутся более насыщенными и драматичными. Их лепестки от нежно-лилового до глубокого, почти черничного пурпура — вспыхивают на фоне темного полотна.        — Газ? — задумчиво протянула она, ударив хвостом по земле. — Возможно, я видела пар в часы холода, на рассвете. Здесь, на подветренной стороне, кстати. — Её палец, всё такой же темный, лег на карту рядом с его рукой, почти касаясь, а затем резко взмыл в воздух, смахивая волосы за спину. — Если там есть источник термальных вод… Горячая вода могла бы растопить эту спёкшуюся глину в болоте, можно ускорить всё в разы.        Она подняла на него глаза, чтобы объяснить свою мысль. Луч света, пробившийся сквозь разрыв в пологе, упал прямо ей на лицо. Высветил любопытство в чутком лице. Оно горело в огромных зелёных глазах, делая их прозрачными, как горный ручей. В них отражалась вся внутренняя сущность. Пытливый и страстный ум до знаний заставлял ее все так же хмуриться.        Нетейам замер и все линии и отметки потеряли смысл и сознание, всегда оценивающее, остановилось. Видел измазанные углём пальцы, впившиеся в край карты и непокорную прядь волос, выбившуюся из плотной косы и прилипшую к виску.        — Что? — спросила она, заметив его застывший, неморгающий взгляд на себе. Её глаза расширились, и от этого движения сильнее растянулась полоса угля, которую она нечаянно размазала по щеке.        Рука Нетейама, повинуясь интенсивному импульсу, который сильнее всех его тренировок и запретов, совершила желаемое. Большим пальцем аккуратно, с потрясающей для его грубых, воинских рук нежностью провёл по её щеке, стирая нелепую угольную полосу.        Прикосновение вышло мимолетным. Келл'те замерла, не дыша. Там, где прошёл его палец, кожа вспыхнула линией. Она чувствовала шершавость подушечки пальца, покрытой мелкими, давними мозолями от рукояти клинка. Чувствовала вложенную благоговейную осторожность. Её сердце в груди сорвалось с места, забилось бешено и громко, и ей показалось, что стук разносится по всему лесу.        — Ты… испачкалась, — пробормотал парень, и прозвучало это хрипло. Нетейам чувствовал себя глупым, нескладным, нарушившим хрупкий налаженный мир.        Вместо привычной стены холодности он увидел, как по её щекам нехотя разливается слабый, лиловый румянец. Поднимаясь от шеи, заливал скулы, делал девушку чувственной, как бы она ни старалась это скрыть. Она не отпрянула и не попятилась назад, вопреки происходящему. Сидела, смотрела на него широко открытыми глазами, и в них плескалась всепоглощающая растерянность от происходящего.        — О-у-у… — единственный звук, что смогла издать, неловко похихикивая, когда хвост за её спиной игриво загулял.        Её рука, вся в угольных разводах, медленно поднялась. Кончики пальцев дрогнули в нерешительности, затем коснулись того же места на щеке, где секунду назад была его ладонь. Потом взгляд потянулся вниз, к его большому пальцу, который отмечен чёрным.        — Теперь и ты испачкался, — встречно прошептала она, хриплым голосом от волнения.        Нетейам посмотрел на свой измазанный палец, затем снова на неё — на смущённое лицо, на следы труда на её же коже. Сам, к удивлению, коротко и сбивчиво усмехнулся, искренне. В усмешке вложена и досада на себя, и облегчение от происходящего.        — Кажется, да, — сказал он и, не раздумывая, вытер палец о свою набедренную повязку, оставив на ткани размазанный след сажи. Жест бытовой, неэстетичный и от этого интимный. Поступок того, который не боится испачкаться её следами, принимает их как часть себя. Они сидели друг напротив друга, забыв о карте, валявшейся чуть впереди них.        — Термальные источники… — снова начала Келл'те, пытаясь вернуться к спасительной почве дела, но звучала уже приглушенно, потеряно, совсем не так, как пару мгновений назад.        Нетейам не дал ей договорить. То, что произошло между ними за этот миг, важнее любых карт, газов и любых источников. Он наклонился вперед ближе к ней, окончательно стерев ту крошечную дистанцию, что их разделяла. Его тень, длинная и могучая, накрыла её, защищая от слепящего света, и она инстинктивно запрокинула голову, чтобы напрямую встретить его взгляд.        — Забудь на минуту об источниках, — произнес он еле слышно. Твёрдый голос звучал низко, пробуждая в ней все то, что девушка так упорно закапывала внутри себя.        Мужская рука снова поднялась, но на этот раз он не стал ничего стирать. Нетейам коснулся кончиками пальцев её щеки, чуть ниже, где кожа была чистой, горячей от смущения, и пульсировала под прикосновением.        Этот момент ему снился десятки, несколько десятков раз, и они не могли воспроизвести то, что происходило сейчас. Все намного красочнее и чувственнее, чем он себе представлял. Она улыбается еще красивее, смотрит еще более желанно и практически не дышит.        Она застыла, превратившись в статую с бьющемся сердцем. Зрачки расширились, поглощая весь окружающий свет, оставляя тонкое кольцо яркой зелени вокруг бездонной темноты.        — О чём же тогда говорить? — зашептала она, и дыхание, тёплое и неровное, коснулось его запястья, вызвав мурашки по всей руке.        Не отвечая словами, он решил показать действием: дыхание, ставшее глубже, и то, как взгляд скользнул с глаз на губы, задержался там, и снова вернулся к глазам. В их безмолвии всегда больше слов, чем во всех тактических планах и картах для исцеления.        Девушка увлеченно следила за каждым движением Нетейама, и теперь они однозначно были смелее. Если у Пруда он сомневался, то сейчас она могла точно сказать — парень был уверен в том, что делает. После того вечера они не находили возможности побыть вдвоем, только в общей компании, как обычно это и происходило, поэтому сдержанно кивали и мягко улыбались, надеясь, что никто из окружения не посмеет отпустить шутку.        Здесь не было ни Ло'ака с его вечными подколами, ни Паука с его любопытными глазами, ни Кири, которая всё видела и всё понимала, но понимающе молчала. Зитайне на ветке, лениво чистившей крыло; и Фну, который, кажется, даже не проснулся; и Нетейам, который больше не искал предлогов. Смотрел на неё жадным взглядом, от которого у неё подкашивались колени и пересыхало в горле. Голодным, тем, которым смотрят на воду после долгого пути по пустыне.        — О том, что для твоих мыслей не нужна карта, — наконец вымолвил Нетейам, и большой палец провёл едва заметную дугу по скуле, оглаживая. — Они и так знают правильную дорогу, иногда им нужно позволить сбиться с пути.        — А если они заблудятся? — вопрос почти неслышен, полон уязвимости, в нём есть страх — перед собой и новой, незнакомой территорией, куда она сворачивала ради Нетейама, оступаясь каждый раз за ним в неизвестность, пока за спиной оставалась светлая протоптанная тропа целительницы с обетом во имя Эйвы.        Нетейам позволил себе особенно улыбнуться, показывая верхний ряд зубов. Она разгладила складку концентрации между бровями, она сделала его лицо моложе, таким, какое и должно быть у парня.        — Тогда я найду тебя, — ответил он, быстро проведя по сухим губам языком, чтобы их смочить. — Как нашёл сегодня. По ложному следу, по дыму, которого не было.        Нетейам признался в том, что искал её без причины, без долга, просто потому, что хотел. Признание разбило последнюю хрупкую стенку её сопротивления. Келл'те закрыла глаза, желая прочувствовать шершавость пальцев на своей коже, тепло тела так близко. Аромат полёта, ветра и, однозначно, личного букета запахов: мускусного и древесного.        Когда она снова открыла веки, во взгляде отразилась решимость — девушка позволяет себе это ощущать.        — Мои мысли уже сбились с пути, — призналась она, пронзительно глядя прямо на парня с направленными ушами в ее сторону. — Они всё ещё там, у пруда. Где мы брызгались водой.        Её рука не торопясь поднялась. Она все еще не была уверена, имела ли право касаться так же, как и он её, но сделала это, когда заметила оживленность хвоста Нетейама — он дернулся и застыл в вертикальном положении, подергивая кончиком.        Коснулась пальцами той ладони, что касалась её щеки. Она закрыла глаза и только тогда сделала это — плавно, против собственной воли, прижалась щекой к его ладони. Сравнила свою кожу: испачканная трудом, и его, мозолистая, испачканная ею же. Кисть девушки поднялась и сжала мужское запястье — чтобы удержать рядом, чувствовать под своими, испачканными углём, пальцами твёрдые кости и учащённую пульсацию его крови. Руки плавно переплелись между собой: пальцы девушки идеально попадали в зазоры пальцев Нетейама.        — Мои тоже, — ответил он, накрыв её бедро второй ладонью и сжал не сильно, чтобы она почувствовала всю твёрдость и нежность. — Они сбились с пути в тот момент, когда ты услышала мою тревогу среди цветков, — парень хмыкнул и наклонил голову, вспоминая, — и посмотрела на меня так, будто я сжёг священное дерево, когда расспрашивал тебя, как скаун о погоде и созвездиях.        Она мягко рассмеялась от чувства освобождения. Уже случилось то, чего она боялась. Это дарило чувство облегчения и более сложные чувства, которые она не понимала.        — Ты и сжёг. — Выдерживая паузу, девушка обдумывала, стоит ли говорить дальше то, что вертится на языке. — Мой путь был на той карте. Теперь я не знаю куда ступать, чтобы не сбиться с пути.        — Я нарисую новую для тебя, — мгновенно пообещал он, расплываясь в улыбке. — Самую неточную карту, где все реки текут в одну точку.— Парень рассматривал её лицо внимательнее, пока хвост методично покачивался в стороны. — Вот в эту. — Нетейам указал на центр своей груди.        Они сидели так, держась друг за друга, посреди границы между смертью и жизнью джунглей. Сидели на твердой почве, а на самом деле летели в пропасть неизвестности, пахнущей гарью. Все чертежи и схемы, нарисованные судьбой, действительно потеряли смысл, каждый отступал от предначертанной тропы. Оставался только этот путь — новый, неизведанный, ведущий друг к другу через многие запреты и обязанности.