Загляни в глаза (но не замерзай)

Три года. Три года, семь месяцев и, если быть совсем точным, четырнадцать дней. Кайя сидел на веранде дома, свесив ноги в маленьких сандалиях, и смотрел, как осенний лист падает с ветки клёна. Лист кружился, переворачивался, цеплялся за воздух — и всё это под пристальным наблюдением сероглазого мальчика, который считал секунды до собственной смерти. Восемь лет. Где-то восемь лет, плюс-минус. Он попробовал прикинуть в уме. Саске родится через два года — нет, уже через год с небольшим, Девятихвостый нападёт, когда тот будет грудничком. Резня — когда Саске семь. Значит, Кайе будет примерно одиннадцать. Одиннадцать лет жизни, чтобы научиться не умереть от руки гениального психопата с мангекё... Всего было одиннадцать. Осталось восемь, и Катя не заметила, как пролетели годы. — Отличные перспективы, — пробормотал Кайя. — Просто ахерительные. Никто не услышал. Тётушка Хана ушла на рынок, родители — на миссиях, война всё ещё шла, хотя уже затихала. Коноха постепенно приходила в себя, но взрослые шиноби, в том числе и Риото, и Кумико пропадали неделями. Кайя оставался один в доме, если не считать Хану, которая последнее время была чем-то очень занята и заглядывала раз в день проверить Кайю и принести ему покушать. К слову еды всегда было много, особенно пирожков. Кайя сидел на веранде и впервые за годы своей новой жизни позволил себе полностью осознать ситуацию. Без паники. Без истерики. Без «агу-бля». Холодно, по-взрослому. Я — Учиха Кайя. Мне три года. Через восемь лет мой соклановец Итачи, который сейчас ходит в коротких штанишках и дружит с воронами, убьёт всю нашу семью, включая меня. Если, конечно, я не сделаю что-то раньше. Или если Обито не сделает это за него. Или если... В общем, исход один — я в заднице. Кайя глубоко вдохнул. Выдохнул. Потом ещё раз. Запах осени — прелые листья, дымок из чьей-то печи, чуть сырости от вчерашнего дождя. Ветер трепал серые волосы, и прядь упала на глаза. Он машинально убрал её, хотя жест был слишком взрослым для трёхлетнего ребёнка. Но здесь никого не было, можно было не притворяться. — Итак, — сказал он вслух, потому что разговор с самим собой успокаивал. — Что мы имеем... Язык он понимал с первой секунды. Сначала Катя не задавалась вопросом — слишком была занята шоком от перерождения и младенческими «агу-бля». Но позже, когда мозг немного прояснился, она поняла странную вещь: она слышала и говорила на языке этого мира, хотя никогда его не учила. Ни японского, ни тем более вымышленного наречия шиноби. «Дар перерождения, — решила она тогда. — Типа встроенного переводчика. Или душа автоматически подхватывает языковой центр тела, в которое вселяется. Неважно. Главное, я всё понимаю и меня понимают. Уже легче». Кайя поднял руку. Маленькую, пухлую, с ямочками на костяшках — совсем не ту руку, которой он привык писать или печатать на клавиатуре. Крошечные пальцы, которыми он ещё недавно с трудом удерживал ложку. — Тело ребёнка. Капризное, слабое, не слушается. Чакра есть, но я её только-только научился чувствовать — как будто где-то под кожей течёт тёплая патока. Контроль? Какой контроль, я три года назад родился. Он опустил руку и посмотрел на свои ноги. В маленьких детских сандальках, грязные после беготни по саду. Хорошенькие. Смешные. — Но есть плюсы. Во-первых, я знаю, что будет. Не всё, но основные вехи помню. Во-вторых, у меня есть… опыт. Бывшая жизнь. Взрослый мозг в детской голове — это, наверное, должно давать преимущество. В-третьих… Кайя замялся. Потом усмехнулся — криво, по-взрослому, так, что если бы тётушка Хана увидела, то перекрестилась бы (если бы в мире Наруто было принято креститься). — В-третьих, у меня есть восемь лет. Восемь лет, Карл. Восемь лет, чтобы из ничего сделать себя неубиваемым. Восемь лет — это много. Это почти половина её прошлой жизни. Восемь лет — это целая вечность, если ты взрослый человек, который знает, что делать. Или ни одного дня, если ты ребёнок, который только недавно научился держать ложку. Кайя встал. Ноги слушались прекрасно, благодаря тому, что он с самого начала торопился, а потому физически развивался быстрее обычных детей. Он прошёлся по веранде, разминая мышцы, и остановился у перил. — Итачи, — произнёс он это имя впервые вслух. Звук получился странным — детский голос выговаривал слоги чётко, но без той вибрации, которая появляется с возрастом. Будто радио настроили на чужую волну. Кайя представил. Чёрные волосы. Чёрные глаза. Холодное лицо. Меч. Кровь на руках. — Мне страшно, — признался он сам себе. — Мне реально страшно, Катя. Или Кайя. Неважно. Этот ребёнок — чудовище. Не потому что он злой. Он как раз не злой. Он просто… сломанный. И он убьёт меня, потому что я буду лишним. Сердце забилось быстрее. Ладони вспотели. Кайя сжал кулаки. — Значит, нужно стать настолько сильным, чтобы меня нельзя было убить. Или… — он замолчал, подбирая слова. — Или научиться притворяться мёртвым так, чтобы даже Итачи Учиха не заметил. Он хмыкнул. Идея с притворством была одновременно смешной и жалкой. — Нет. Только сила. Только власть. Только контроль. Восемь лет — это мало, но это больше, чем у других. У Наруто был Девятихвостый. У меня нет Девятихвостого. У меня есть только я. И Катя. А Катя вполне может сойти за биджу. Он посмеялся над этими мыслями и ощутил внутри знакомое тепло — ту самую часть себя, которая помнила другую жизнь. Длинные волосы. Платья. Родинку над губой. Имя, которое никто больше не произнесёт. — Ты ещё здесь? — спросил он шёпотом. Тишина. Но Кайя знал — она здесь. Она всегда здесь. Просто теперь она очень мало говорит за него. Не командует. Не паникует. Она стала… фоном. Голосом, который иногда подсказывает. Системой, которая напоминает: «Ты не ребёнок. Ты взрослый. Ты справишься». Раздвоение личности было не за горами. Кайя кивнул самому себе. — Ладно. План такой: тренировки. Сейчас мне три, это пиздец как мало, но Итачи в три года уже… — он задумался. — А что Итачи делал в три года? Я хрен его знаю. Но в каноне он уже в четыре был на поле боя... вроде. Ну, раз видел много смертей, значит был. Или не был, но видел трупы. В четыре, Карл! В четыре года обычные дети лепят куличики в песочнице, а Итачи Учиха смотрел, как люди убивают друг друга, и получал психологическую травму на всю жизнь. И после этого его называют гением? Да он просто невротик с боевым опытом... Кайя фыркнул. Собственная дерзость немного разрядила обстановку. — Значит, я должен быть лучше. Потому что я, блядь, взрослый человек. Не просто взрослый — я восемнадцатилетняя девушка, которая смотрела аниме и читала мангу, и у меня есть фора в виде знания механик мира. Если Итачи в свои пять лет умнее меня — это оскорбление. Личное. Он ударил кулачком по перилам. Получилось не очень — рука была слабой, перила даже не дрогнули. Но сам жест подбодрил. — С чего начать? Контроль чакры. База. Фундамент. Без него никуда. Вспомнить бы, как там Цунаде… а, неважно. Сначала просто накопление. Буду копить чакру, как белка орехи. Каждый день, каждый час, каждую свободную минуту. Одновременно — тело. Потом — печати. Потом — техники. Он посмотрел на свои руки. — Тело… тело, конечно, сосёт. Но это поправимо. У меня есть восемь лет, чтобы превратить эту тушку в машину для убийств. А если не получится — хотя бы в машину для выживания. Кайя спрыгнул с веранды. Приземлился неуклюже, чуть не подвернул ногу, но удержался. — Приступим.

***

Первые две недели были пыткой. Кайя пытался медитировать — так, как он помнил из инструкций по контролю чакры в аниме. Сесть ровно, закрыть глаза, сосредоточиться на точке в животе, где зарождается энергия. Просто сидеть и чувствовать. Трёхлетний ребёнок не умеет сидеть ровно. Он вертелся, чесался, отвлекался на мух и хотел в туалет. Мысли прыгали как блохи: «А что на ужин? Как там мама и папа? А почему у меня чешется левая пятка? А если я сейчас покакаю в штаны, это будет считаться регрессом?» Кайя вздыхал, начинал заново. Чакра ощущалась — тёплым комком где-то внизу живота. Но контролировать её он не умел. Она просто лежала там, как ленивый кот, и не реагировала на попытки пошевелить её. — Ты, — шипел Кайя на свой живот, — ты должна работать. Я знаю, что ты можешь. Я чувствую тебя. Просто… двигайся, сука! Живот урчал. Кайя решил, что это прогресс. Через месяц он научился собирать чакру в ладонях. Не для техники — просто чувствовать, как она течёт по рукам. Ощущение было странным: будто внутри каждой клетки зажглась маленькая лампочка. Тепло. Легкое покалывание. Кайя смотрел на свои светящиеся ладони и улыбался, как дурак. — Есть, — прошептал он. — Контакт установлен. Война тем временем шла к концу. Риото вернулся домой на неделю — осунувшийся, с новым шрамом на скуле, но живой. Он удивился, увидев сына на пороге. Кайя стоял ровно, смотрел прямо и не плакал, хотя не видел отца почти два месяца. — Папа, — сказал Кайя. — Покажи, как складывать печати. Риото замер. Потом рассмеялся — устало, но счастливо. — Сын, тебе три года. — Итачи уже умел, — соврал Кайя. Он понятия не имел, умел ли Итачи в свои три года складывать печати, но звучало убедительно. К тому же сейчас Итачи пять, и он наверняка умеет... Риото посерьёзнел. Он опустился на корточки, заглянул в серые глаза сына. — Кто тебе сказал про Итачи? — Никто. Сам знаю. Он гений. А я хочу быть как он. Кайя выдал эту фразу с максимально невинным выражением лица. Внутри же Катя билась в истерике: «Ты что творишь, идиот?! Зачем привлекать внимание?!» Но Кайя знал, что делал. Он не мог тренироваться в полной тайне — тело слишком слабое, нужен наставник. А отец — идеальный вариант. Добрый, гордый, но не слишком дотошный. И главное — он не станет задавать лишних вопросов, если сын окажется талантливым. Риото долго молчал. Потом взъерошил серые волосы мальчика. — Ладно. Покажу. Но если устанешь — скажи. Он показал двенадцать базовых печатей. Кайя смотрел, запоминал, повторял. Пальцы не слушались — маленькие, короткие, они путались и складывались неправильно. Но Кайя был упрям. Он тренировался каждый вечер, когда отец был дома. Сидел на полу в гостиной, перебирал печати снова и снова, пока ладони не начинали болеть. — Быстрее, — бормотал он. — Быстрее, сука. Ты должна делать это на автомате. В бою некогда думать, где у тебя большой палец. Риото, который услышал это однажды (правда без ругательства, которое не расслышал или предпочёл пропустить мимо ушей), только покачал головой. — Ты странный ребёнок, Кайя. — Я гениальный ребёнок, папа. Просто ещё не раскачался. Отец улыбнулся и не стал спорить.

***

Через месяц после возвращения Риото, война официально закончилась. Коноха праздновала — вяло, без фейерверков, потому что всем было не до того. Слишком много похорон. Слишком много пустых домов. Кумико тоже вернулась. Она похудела, под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким. Увидев сына, она долго молчала, потом прижала его к себе и прошептала: — Живой. Хорошо. Кайя уткнулся носом в материнское плечо. Пахло от неё ветром, песком и чем-то горьким — может быть, лекарствами. Или кровью. — Я скучал, — сказал он. И это было правдой. Кумико отстранилась, посмотрела на него странно. — Ты говоришь слишком хорошо для трёх лет. — Я умный, — пожал плечами Кайя. — В папу. И в тебя. Риото, стоявший в дверях, гордо выпрямился. — Он просил меня научить его печатям. Кумико медленно перевела взгляд с мужа на сына. — Печатям? В три года? — Я хочу быть сильным, — сказал Кайя. Он уже понял, что эта фраза работает безотказно. Родители-шиноби не могли отказать ребёнку, который хотел защищать себя. Особенно после войны. Кумико вздохнула. По её лицу пробежала тень — Кайя не понял, чего именно: гордости, тревоги или сожаления. — Хорошо. Но без фанатизма. Ты ещё ребёнок. Кайя кивнул, а сам подумал: «Ребёнок? Я, блядь, взрослый человек, который прожил восемнадцать лет в прошлой жизни. У меня есть преимущество, и я его использую». Он начал тренироваться всерьёз.

***

Каждое утро, как только родители уходили на миссии или по делам клана, Кайя превращался в маленького маньяка. Сначала он обыскал дом. Свитки с техниками — вот что ему было нужно. Риото и Кумико хранили их в старом сундуке в спальне, под стопкой одежды. Кайя забрался в сундук (это было эпическое приключение для трёхлетнего карапуза: залезть на стул, перелезть через край, не убиться) и вытащил всё, что смог унести. Четыре свитка. Один — по тайдзюцу, базовые удары и стойки. Второй — о чакре, контроль и медитация. Третий — элементарные техники огня (клановые, Учиха). Четвёртый — про кунаи и сюрикены, с картинками. Кайя спрятал их под кроватью. Когда мама с папой были дома, он делал вид, что играет, для убедительности напевая: «По полям по полям синий трактор едет к нам». Родители косились, даже спросили однажды, что за трактор, и Кайя объяснил, насколько это было возможно. Больше не спрашивали. Когда никого не было — он учился. Чакра потихоньку поддавалась. К трём с половиной годам Кайя мог удерживать её в ладони ровно, без вспышек. Мог провести по руке от плеча до пальцев, чувствуя, как энергия послушно течёт за мыслью. Чуть-чуть с перебоями, но уже прогресс. Мог даже собрать её в небольшой шар — правда, размером с горошину, но сам факт. — Контроль растёт, — бормотал он, сидя на полу в своей комнате. — Но этого мало. Нужно больше. Нужно копить. Он вспомнил технику Цунаде. Печать силы, накопление чакры годами, чтобы потом использовать одним ударом. Идеальный план для ребёнка, у которого впереди несколько лет. Если я начну копить сейчас, к одиннадцати годам у меня будет запас, как у джоунина. Может, даже больше. Главное — не тратить попусту. И контролировать. Кайя закрыл глаза и представил, как чакра собирается в одной точке — чуть ниже пупка. Там, где в манге рисовали спираль. Он представил, как энергия стекается туда со всего тела, капля за каплей, как вода в воронку. Сначала медленно, потом быстрее. Цунаде, правда, собирала её где-то во лбу, но это потом. Потом и до туда добраться можно Прошло полчаса. Чакра действительно собиралась — но ужасно медленно. Кайя открыл глаза, вздохнул. — Это будет долго. Очень долго. Но у меня есть время. Он усмехнулся. Восемь лет — это много. Восемь лет ежедневной медитации, даже если по часу — почти три тысячи часов. Три тысячи часов накопления. Ну, меньше уже, потому что осталось семь с небольшим... Но должно хватить. В конце концов час в день маловато даже, можно больше, главное научиться делать это не только сидя и концентрируясь, но и на ходу.

***

Проблема была в том, что тело отказывалось расти так быстро, как хотелось бы. Кайя пытался отжиматься — падал на нос. Пытался подтягиваться — не мог допрыгнуть до перекладины. Пытался бегать — спотыкался через каждые пять метров. — Ты никчёмное тело, — шипел он на свои конечности. — Ты слабое, жидкое, неуклюжее. Как я буду сражаться с Итачи, если я не могу даже отжаться от пола?! Тело не отвечало. Оно просто было телом ребёнка трёх с половиной лет — гибким, но слабым. С хорошим потенциалом, но без силы. Кайя нашёл выход. Он начал делать упражнения, которые не требовали большой мускулатуры — растяжка, баланс, координация. Сидел в позе лотоса часами, тренируя терпение. Ходил по бревну, которое притащил из сада. Учился падать — правильно, без травм, группируясь. — Тайдзюцу, — сказал он себе. — Основа основ. Если у меня не будет силы, я буду использовать скорость. Если не будет скорости — буду использовать хитрость. Если не будет хитрости — буду притворяться мёртвым. Он хмыкнул. Притворяться мёртвым — это, кстати, не самая плохая идея. Многие выживали, потому что их считали трупами. Нужно будет изучить техники маскировки. Но позже. Сначала — контроль чакры.

***

В три года и восемь месяцев Кайя впервые украл сюрикен. Это был старый, заржавленный сюрикен, который валялся в сарае среди прочего хлама. Риото когда-то тренировался с ним, потом забросил. Кайя нашёл его в ящике с гвоздями, вытащил, спрятал за пазуху и утащил в свою комнату. Сюрикен был тяжёлым. Не для трёхлетних рук. Кайя едва удерживал его, пытаясь прицелиться в старую подушку, которую приспособил под мишень. — Ну, давай, — прошептал он, замахиваясь. — Ты сильный. Ты справишься. Он бросил. Сюрикен вылетел из руки, описал дугу и воткнулся в стену — в сантиметре от подушки. Неплохо для первого раза. Кайя подпрыгнул от радости, но тут же одёрнул себя. — Не отвлекайся. Ещё раз. Он тренировался метать сюрикены каждый день. Руки болели, пальцы не слушались, но с каждым разом получалось лучше. К четырём годам он мог попасть в подушку с трёх метров. К четырём с половиной — с пяти. — Скорость, — бормотал он, доставая сюрикен из стены. — Нужно увеличить скорость броска. И точность. И одновременно. Он украл ещё один и начал метать по два сюрикена за раз. Получалось плохо — один летел в цель, второй улетал в потолок. Но Кайя был упрям. Он тренировался до кровавых мозолей, пока ладони не покрывались коркой. — Ты идиотка, — сказала ему Катя внутри. — Ты поранишься. Ты ребёнок. — Заткнись, — ответил Кайя. — Я знаю, что делаю. — Ты делаешь больно. — Это называется тренировки. Учись, Катя. В этом мире без боли не выжить. Они больше не спорили. Катя замолчала, но Кайя чувствовал её присутствие — тепло где-то на задворках сознания. Она наблюдала. Волновалась. Но не мешала.

***

В три года и десять месяцев Кайя провёл тест на стихию. Это было глупо — в таком возрасте элементарные техники не осваивают. Но Кайе было плевать. Он нашёл в отцовских свитках инструкцию, как определить свою природу чакры с помощью специальной бумаги. Та самая бумажка, пропитанная чакрой, нашлась в вещах мамы. Что она там делала, Кайя не знал, но обрадовался находке, с нетерпением приступив к тесту. Он сосредоточился, влил чакру в лист. Лист разрезался пополам. Ровно, по центру, как бритвой. — Ветер, — выдохнул Кайя. — Моя стихия — ветер. Он посмотрел на две половинки листа, потом на свои руки. В маму. Кумико была из Страны Ветра, её клан славился техниками ветра. Значит, Кайя пошёл в неё. А не в отца, у которого был огонь. — Это хорошо, — сказал он себе. — Ветер — отличная стихия. Режущие техники. Скорость. Атака с дистанции. И комбинации с огнём — если я научусь и тому, и другому, у меня будет мощный арсенал. Но сначала — контроль. И накопление. И печати. Кайя вздохнул. Список того, что нужно выучить, рос с каждым днём, а времени было всё меньше.

***

Четыре года. Кайе исполнилось четыре, и мир решил поздравить его самым эпичным фейерверком в истории. Девятихвостый Лис. Это случилось ночью. Кайя проснулся от того, что земля дрожала. Сначала он подумал — землетрясение. Потом услышал рёв. Не человеческий. Не звериный. Что-то огромное, древнее и злое, от чего кровь стынет в жилах, а инстинкты кричат: «БЕГИ, ФОРЕСТ, БЕГИ!» Кайя выскочил из кроватки — сам, без посторонней помощи, потому что в такие моменты детская беспомощность со сна проходит быстрее, чем похмелье. Он выглянул в окно и увидел. Лиса на горизонте. Огромного, размером с гору, с хвостами, которые заслоняли луну и пол неба. Красного, пылающего, разрушающего всё на своём пути. — Твою мать, — прошептал Кайя. — Это случилось. Это реально случилось. Он думал, что готов. Он знал о нападении Девятихвостого с момента перерождения. Знал, что это будет. Но знать и видеть — разные вещи. В дом ворвалась тётушка Хана, схватила его на руки. — Эвакуация, Кайя-кун! Держись за меня и не отпускай! Кайя не отпускал. Он вцепился в её шею, чувствуя, как колотится сердце — и её, и своё. Они бежали по улицам Конохи, мимо паникующих людей, мимо шиноби, которые летели в сторону чудовища, мимо разрушенных домов и криков. Мама с папой должны были быть в патруле... Юго-восточное убежище. Кайя знал это место по манге — большое убежище, куда эвакуировали детей и стариков. Хана втолкнула его внутрь, крикнула что-то про «сиди тихо» и исчезла — помогать другим. Кайя остался один среди множества испуганных людей. Он огляделся. Убежище было огромным — каменные стены, низкий потолок, тусклое освещение. Пахло потом, страхом и сыростью. Дети плакали. Кто-то звал маму. Кто-то просто сидел, обхватив колени, и трясся. Кайя не плакал. Он нашёл свободный угол, сел на пол, закрыл глаза и начал медитировать. Не паникуй. Ты знаешь, чем это кончится. Четвёртый умрёт, Лис будет запечатан, Наруто останется сиротой. Никто из эвакуированных детей не пострадает. Ты в безопасности. Он повторял это как мантру. Чакра внутри пульсировала — Кайя чувствовал её даже сквозь панику. Он начал собирать энергию, капля за каплей, чтобы успокоиться. Через десять минут он заметил, что на него смотрят. В нескольких шагах у стены сидел мальчик с чёрными волосами. На вид — лет шесть-семь, не больше. На руках он держал младенца, завёрнутого в одеяло. Младенец спал — удивительное спокойствие для такого ада снаружи. Кайя узнал мальчика мгновенно. Итачи Учиха. С мелким Саске на руках. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом начало биться так часто, что Кайя испугался — а вдруг Итачи услышит? У него же наверняка чакра-сенсорика? Он же гений, он всё чувствует! Кайя вжался в угол, стараясь стать незаметнее. Но Итачи уже смотрел на него. Не угрожающе — просто… внимательно. Как смотрят на что-то необычное. Рядом с Итачи сидела девочка примерно его возраста — тёмные волосы, тёмные глаза, лицо испуганное, но держится. Изуми Учиха. Кайя узнал и её — из аниме, из тех редких кадров, где показывали подругу детства Итачи, влюблённую в него. — Ты, — сказал Итачи тихо. Он говорил с Кайей, и в его голосе было удивление. — Ты очень спокоен. Кайя сглотнул. Во рту пересохло, ладони вспотели, на спине выступил холодный пот и побежали мурашки. Спокойно. Ты ребёнок. Ты должен вести себя как ребёнок. Итачи не знает, что ты — попаданец. Не знает, что ты его боишься. Просто… ответь. — А смысл мне плакать и причитать? — пискнул Кайя. Голос почти не дрожал — чудо. — Слёзы не помогут. Лис снаружи, мы внутри. Я ничего не могу изменить. Итачи наклонил голову. Младенец на его руках заворочался, и мальчик машинально покачал его, успокаивая. — Ты странный. Тебе сколько? — Четыре. — А ведёшь себя на десять. Кайя похолодел. Он переборщил. Опять. Слишком спокойный, слишком рассудительный, не паникует, медитирует — нормальный ребёнок в таком возрасте должен орать в голос и требовать мамку. А он сидит, как будда, и собирает чакру. Итачи поднялся. Медленно, осторожно — чтобы не разбудить Саске. Он сделал шаг в сторону Кайи. Кайя запаниковал по-настоящему. Не так, как паникуют дети. А так, как паникует взрослый, который точно знает, что стоящий перед ним ребёнок через семь лет перережет ему горло. Холодный, липкий ужас, от которого немеют пальцы и перехватывает дыхание. Он идёт сюда. Он хочет поговорить. Он уже заметил, что я не такой как все. Если он начнёт задавать вопросы, я не выдержу. Я сорвусь. Я расскажу всё. Или он поймёт сам — он же гений, он всё понимает. Кайя сделал единственное, что пришло ему в голову. Он схватился за эту самую голову, выпучил глаза и, в противоположность своим словам о бессмысленности страха минуту назад, зашептал, громко, так, чтобы все вокруг услышали: — Мы все умрём. Это судный день. Мы все умрём, умрём, умрём… Итачи замер в двух шагах. Кайя продолжил цирк. Он раскачивался взад-вперёд, изображая детскую истерику. Это было унизительно — взрослый человек, бывшая девушка, которая смотрела «Игру престолов» и не плакала даже на Красной Свадьбе, сейчас изображала обморок перед шестилетним пацаном. — Умрём, умрём, — простонал Кайя. — Лис всех съест… Он закатил глаза и рухнул на пол. Сознание он не терял — просто закрыл глаза и расслабил мышцы, изображая отключку. Лежать было неудобно — холодный пол давил в спину, рядом кто-то плакал, воняло страхом. Но Кайя лежал смирно, стараясь дышать ровно. — Он в обмороке, — подала дрожащий голосок Изуми. — Испугался. — Да, — ответил Итачи. Голос звучал… неуверенно? Кайе показалось, или в интонации гения действительно мелькнуло сомнение? — Наверное, испугался. Итачи помолчал. Кайя чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий. Сердце колотилось так, что наверняка было слышно. Не дыши. Не двигайся. Ты просто испуганный ребёнок. Обычный ребёнок. Ничего подозрительного. Итачи отошёл. Кайя не открывал глаза, но слышал шаги — удаляющиеся. Итачи вернулся на своё место. Кайя выждал ещё пять минут. Потом, очень осторожно, приоткрыл один глаз. Итачи сидел рядом с Изуми, смотрел в противоположную стену и не обращал на него внимания. Кайя медленно, по-пластунски, отполз в сторону. За спины других детей. За ящики. И притаился за кучкой плачущих малышей, которые закрыли его от Итачи. Только оказавшись в противоположном конце убежища, он выдохнул. Сердце всё ещё бешено колотилось, в ушах шумело, и Кайя понял, что ещё секунда — и он бы действительно наложил в штаны. — Бля, — прошептал он. — Бля, бля, бля. Катя внутри молчала. Но Кайя чувствовал её ужас — такой же липкий, как его собственный. Это был Итачи. Я встретил Итачи. Я чуть не спалился. Он заметил, что я странный. Он подошёл. Он хотел заговорить. Я притворился обосравшимся ребёнком. Он купился? Кажется, да. Или нет? Нет. Он точно понял, что с ним не хотят разговаривать. Понял, что ради этого четырёхлетний пацан разыграл обморок... Кайя закрыл лицо руками и лежал так некоторое время. А потом вдруг почувствовал — вспышку. Чакры. Огромной, ослепительной, как взрыв сверхновой, а следом — резкий спад, будто кто-то выключил свет. Где-то там, у Лиса, только что умер человек невероятной силы. Четвёртый Хокаге. Кайя знал это, даже не думая. Знал, что Минато, тот, чьё высеченное из камня лицо недавно появилось на скале, только что запечатал Девятихвостого ценой своей жизни. Знал, что Третий снова у руля. Но всё это было где-то далеко, почти неважно, потому что прямо сейчас, в нескольких метрах от него, сидел Итачи Учиха и смотрел в стену. И этот взгляд пугал сильнее, чем мёртвый Хокаге. Кайя выдохнул и закрыл глаза. Не его война. Не его смерть. Его смерть придёт позже.