Загляни в глаза (но не замерзай)

Он сидел на холодном полу, уставившись в одну точку на противоположной стене, и пытался восстановить дыхание. Вдох – раз, два, три. Выдох – раз, два, три. Чакра внутри пульсировала неровно, будто тоже переживала. «Он сказал, что я хорошо работаю. Он меня похвалил». Кайя зажмурился, но перед глазами всё равно стояла чёрная фигура на краю поляны. Спокойная, расслабленная, с лёгким наклоном головы. Без угрозы. Без презрения. Без всего того, чего он так беспочвенно ожидал – потому что Итачи всегда хорошо относился к соклановцам. Ну, пока те не начали выводить его из себя своими идиотскими идеями и выходками. Кайя тряхнул головой, потому что мысли пошли не в ту сторону. «Он был почти... добрым». От этого Кайю замутило. Не физически – морально. Тошнота подкатила к горлу, горькая, как полынь. Потому что добрый Итачи – это хуже, чем злой. Злого можно ненавидеть, от злого можно убегать, против злого можно готовиться. А добрый... добрый заставляет сомневаться. Добрый заставляет чувствовать вину. «Я сбежал. Прямо во время его демонстрации. Он показывал мне технику, а я просто испарился. Как последний мудак». Кайя ударил затылком о дверь – больно, с глухим стуком. — Он подумает, что я псих, — сказал он вслух. — Или что я его оскорбил. Или... или что мне плевать на его урок. А мне не плевать. Мне страшно, но не плевать. Чёрт, почему мне не плевать?!! Он вскочил, прошёлся по коридору, вернулся. Руки дрожали. Ноги не слушались. «Почему меня волнует, что он обо мне подумает? Он же убьёт меня через три года. Он. Убьёт. Меня. Через три года. Даже если он сам пока об этом не знает. Даже если он этого не хочет. Судьба, карма, клан, Данзо – плевать, причина не важна. Важен результат: я – труп, он – палач». Кайя остановился перед зеркалом в коридоре. Из рамы на него смотрел мальчик с серыми волосами, растрёпанными после бега, с огромными глазами, в которых плескалась паника. — Ты боишься его обидеть, — сказал он своему отражению. — Ты боишься, что он подумает о тебе плохо. Ты хочешь ему понравиться. Ты, блядь, хочешь понравиться человеку, который через три года перережет тебе горло. Отражение не ответило. Оно только смотрело — устало, обречённо, с какой-то детской обидой. Кайя отвернулся и пошёл на кухню. Открыл холодильник. Закрыл. Открыл снова. Есть не хотелось, но надо было чем-то занять руки, чем-то заткнуть эту пульсирующую пустоту в груди. «Если я буду проявлять рефлексию, я стану уязвимее. Нельзя жалеть того, кто тебя убьёт. Нельзя думать о нём как о человеке. Он — угроза. Объект. Фактор. Всё». Но Кайя думал. И от этого становилось только хуже. Он выскочил из дома — не выдержал. Стены жали. Давили. Внутри было душно, хотя окна открыты. Он вылетел на улицу, прошёлся по кварталу, свернул в переулок, потом в другой. Ему нужно было двигаться. Нужно было убегать — не от кого-то конкретного, а от самого себя. Квартал Учих по утрам просыпался рано. Даже в такой день, когда с утра синеющее небо неожиданно затянуло серой пеленой, а солнце, такое яркое сперва, лишь изредка пробивалось сквозь облака, жизнь здесь кипела с первыми лучами. Где-то хлопали ставни, кто-то выносил мусор, в воздухе пахло жареным рисом и мисо-супом — завтраки готовили в каждом доме. Кайя вышел за пределы квартала, в ту часть Конохи, которая раскинулась между клановыми территориями и центром. Здесь было оживлённее. Лавки открывались одна за другой — зеленщик раскладывал товар, булочник вывешивал свежую вывеску, торговка рыбой уже вовсю зазывала покупателей. Дети бежали в Академию, кто с сонными глазами, кто с куском хлеба в руке. Какая-то женщина выволокла на улицу одеяло, собираясь выбивать пыль, и чуть не сбила с ног мальчишку, который мчался наутёк от собаки. Коноха жила своей обычной, неторопливой, уютной жизнью. Мирной. Будто никакой войны не было. Будто никакой Девятихвостый не разрушал стены четыре года назад. Кайя шёл, смотрел по сторонам и чувствовал себя пришельцем. Все эти люди не думали о смерти. Они не готовились к ней с рождения. Они просто жили. В голове снова завертелась «Индиго», которую они, с его подачи, пели с Аяме и Макото тем вечером, после сбора яблок. Перед внутренним взором встали чёрные глаза. — Бля... бля-бля-бля... Итачи был почти добр. А Кайя сбежал. Вот что мучило больше всего. Не то, что Итачи — убийца. А то, что Итачи — живой человек, который ничего ему плохого пока не сделал. Который, возможно, просто хотел помочь. Который сказал ему «хорошо работаешь» и показал технику, которую Кайя сам попросил показать. «А я сбежал». Кайя зарыл лицо руками. — Ты становишься слишком чувствительным, — сказал он себе вслух. — Это опасно. Эмоции – это уязвимость. А уязвимость – это смерть. Но он ничего не мог с собой поделать. Кайя свернул в переулок и почти нос к носу столкнулся с Макото и Аяме. Они бежали вместе — со стороны базара, судя по тому, что из-за пазухи Макото торчал бумажный кулёк с чем-то горячим, а Аяме сжимала в руке палочки. — Кайя! — выпалила Аяме, запыхавшись. Жёлтые глаза Макото блестели азартом. — Хорошо, что ты здесь! Мы как раз собирались искать тебя! — С чего вдруг? — Кайя нахмурился. — Сора-сенсей прислал сообщение, — объяснил Макото, сбавляя шаг. — Утром, рано. Нам с Аяме принесли, а ты, видимо, ещё спал. «О, лучше бы ты действительно спал»! — Кто принёс? — Посыльный, — ответила Аяме, поправляя выбившуюся прядь тёмных волос. — Постучался ко мне первой, потому что я ближе всех к центру живу, а потом я разбудила Макото, и мы вместе побежали тебя искать. — Ты живёшь одна? — уточнил Кайя. — Нет, с мамой, но она уже ушла на работу, — Аяме говорила быстро, сбивчиво, заправляя волосы за уши. — Она рано встаёт, в библиотеку. А я обычно завтракаю одна. Вот и услышала стук. Кайя заметил, что Аяме сегодня выглядела иначе. Она не собрала волосы в привычный высокий хвост, а оставила распущенными, и они падали на плечи мягкими волнами, чуть влажными — видимо, недавно мыла голову. Длинные, ниже ягодиц. — Что сказал сенсей? — спросил Кайя, стараясь не пялиться на Аяме. Макото тем временем достал из кулька рисовый шарик и отправил в рот целиком, жуя с открытым ртом. — Сказал, что его маму выписали, он завтра возвращается, и мы идём на нормальную миссию, — ответил Макото прожевав. — Не яблоки собирать. Обещал. — Я так рада, — улыбнулась Аяме. — Без сенсея было... как-то не так, да? Кайя кивнул. — Сбор у старого дуба в семь утра, — добавил Макото. — Не проспи. — А почему вы так рано вышли, если сбор только завтра? — спросил Кайя. Макото и Аяме переглянулись. — Ну, — Аяме чуть смутилась, опуская глаза. — Мы подумали, что раз всё равно проснулись, можно встретиться и потренироваться вместе. Пока сенсея нет. — А я просто хотел поесть, — честно признался Макото, откусывая от второго рисового шарика. — А она меня перехватила у базара, пока я ходил за завтраком. Сказала, что надо держать форму. — Ты завтракаешь на базаре? — не понял Кайя. — Там дешёво и вкусно. И бабка одна даёт добавку, если улыбнуться. Макото продемонстрировал свою улыбку — широкую, белозубую, с ямочками на щеках. Кайя невольно усмехнулся. — Ладно, — сказал он. — Спасибо, что сообщили. Я бы и не узнал — ко мне посыльный не приходил. — Ты живёшь в клановом квартале, туда чужаки редко суются, — резонно заметил Аяме. — Вот посыльный и не рискнул. Кайя кивнул. Учихи держались обособленно. Особенно после нападения Девятихвостого, когда подозрения пали на клан. Чужаков в квартале не любили, а посыльный, наверное, просто не захотел связываться. — Ладно, — сказал он. — Завтра буду. В семь у дуба. Макото хлопнул его по плечу — тяжеловато, но по-дружески. — Только не опаздывай, соня. А то сенсей нас всех накажет. — Он не наказывает, — возразила Аяме. — Потому что мы не опаздываем, — парировал Макото и подмигнул Кайе. И хлопнул его по плечу — тяжеловато, но по-дружески. — Но сегодня-то ты с нами? — Его жёлтые глаза смотрели добродушно, но с вызовом одновременно. — Пойдём в наше обычное место. Потренируемся втроём. Аяме тут же подхватила, кивая с такой энергией, что распущенные волосы запрыгали по плечам: — Да, Кайя-кун! Ты давно с нами не занимался. Мы уже думали, ты нас совсем забросил. Макото вон стал лучше кунаи метать — почти не мажет. — Я никогда и не мазал, — возмутился Макото, но беззлобно. — Просто раньше я целился тебе в мишень, а теперь — в свою. — Вот поэтому ты и попадал в мою мишень? — Аяме прищурилась с притворной строгостью. — Это был тактический манёвр. — Это была тактическая тупость. Кайя смотрел на их перепалку и чувствовал, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Они были такими... живыми. Настоящими. Не запертыми в собственных кошмарах, не считающими дни до гипотетической резни. «Пойти, что ли? — подумал он. — Развеяться. Покидать кунаи. Послушать, как Макото врёт про свои успехи, а Аяме его подкалывает». Но внутри всё ещё колотился остаточный страх после утренней встречи. И стыд. И тысяча мыслей, которые не уйдут, если просто метать железки в деревяшки. — Не сегодня, — сказал он, выдавливая улыбку. — У меня... дела. — Какие дела? — не отставал Макото. — Ты же сам говорил, что у тебя отдых. — Важные. Личные. — Ты говоришь как старик, — фыркнула Аяме, но без обиды. — «Дела», «личное». Тебе восемь лет, Кайя-кун. — Душа взрослая, — парировал Кайя, и сам удивился, как легко это вырвалось. Аяме хихикнула, приняв за шутку. Макото закатил глаза. — Ладно, философ. Оставайся со своими делами. — Он сделал шаг назад, но потом вдруг шагнул вперёд и схватил Кайю за рукав. — А если я силой утащу? — Попробуй, — Кайя лёгким движением вывернулся из захвата — так легко, будто рукав был масляный. Макото даже не понял, как это произошло, только моргнул. — Не выйдет. — Ты жульничаешь, — обиделся тот. — Я тренируюсь, — поправил Кайя, делая шаг назад и ещё один, отступая в переулок. — В отличие от некоторых, кто завтракает на базаре и мечтает о добавке. Макото хотел возразить, но Аяме положила ладонь ему на плечо, останавливая. — Оставь, — сказала она тихо. — Если не хочет — не надо. Завтра увидимся. Кайя кивнул, благодарный за то, что не пришлось отбиваться дальше. — Завтра. В семь. Не проспите. — Это ты не проспи, — хором ответили они и, развернувшись, побежали в сторону полигона. Кайя смотрел им вслед. Макото что-то крикнул на бегу, Аяме засмеялась и толкнула его локтем. Они исчезли за поворотом, оставив после себя только топот сандалий и обрывки смеха. «Милые, — подумал Кайя, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, совсем не похожее на утреннюю тошноту. — С ними хорошо. Хотя и достают». — Не пойду, — сказал он вслух, уже ни к кому не обращаясь. — В другой раз. Он свернул в переулок и пошёл дальше — один. Но теперь в груди было чуть светлее. Будто кто-то зажёг маленькую лампочку и забыл выключить.

***

Ноги привели его к Ичираку. Кайя остановился перед знакомой вывеской, перевёл дух. Изнутри пахло бульоном — наваристым, мясным, с чесночным отливом. «Обожраться, — подумал он. — Вот что мне нужно. Обожраться так, чтобы думать не мог. Только ложка, только лапша, только бульон. Никаких Итачи, никаких кошмаров, никаких "а что он подумает"». Он толкнул дверь. Внутри было почти пусто — ранний час, посетители ещё не набежали. Тэучи протирал стойку, его дочка Аяме (тёзка Иваты, но они совсем разные) мыла посуду. Они оба подняли головы, когда Кайя плюхнулся на табурет. — Малыш, — кивнул Тэучи. — Ты бледный. Случилось что? — Ничего, — Кайя выдавил улыбку, которая, наверное, выглядела как оскал мертвеца. — Просто решил начать день с правильного завтрака. Двойную порцию рамена. И добавку. И ещё одну добавку. Тэучи поднял бровь, но спорить не стал. Он вообще мало спорил с клиентами, которые готовы платить. К тому же Кайя уже зарекомендовал себя как «малыш – обжора». Рамен принесли через пять минут. Пар поднимался над миской, глаза защипало, но Кайя не стал ждать — схватил палочки, зачерпнул лапшу и отправил в рот, почти не жуя. Горячо. Остро. Вкусно. Он жевал механически, отправляя в себя одну порцию за другой. Вкус почти не чувствовался — просто текстура, просто тепло, просто иллюзия сытости. — Медленнее, — сказал Тэучи, наблюдая за ним. — Лопнешь. — Не лопну, — пробормотал Кайя с набитым ртом. «Лопну, — подумал он. — Вот было бы здорово. Лопнуть от переедания и не думать ни о чём. Просто хлоп — и нет проблем». — Ты в порядке? — спросила дочка Тэучи, выглядывая из-за стойки. — Выглядишь будто тебя призрак преследует. — Хуже, — Кайя поставил пустую миску, потянулся за добавкой. — Меня преследует собственное чувство вины. Девушка не поняла, но решила не уточнять. Кайя съел ещё миску. Потом третью. На четвёртой он почувствовал, что больше не лезет — живот натянулся, дышать стало тяжело, а где-то внутри поселилась тупая, ноющая тяжесть. «Тошнит, — понял он. — Не от еды. От себя. От страха. От стыда». Он отодвинул тарелку, положил на стойку деньги — из тех, что заработал на яблоках — и уже потянулся к двери, как вдруг замер. «А ведь Макото с Аяме так и не позавтракали нормально, — подумал он. — Тот рис с базара — это не еда. Это топливо для костра, который гаснет через полчаса». Кайя вздохнул, развернулся и подошёл к стойке. — Тэучи-сан, — сказал он. — Можно мне... три порции с собой? В отдельные контейнеры. — Для друзей? — улыбнулся Тэучи. — Для идиотов, — поправил Кайя беззлобно. — Которые забывают, что завтрак — это не горстка риса на бегу. Он отсчитал деньги, принял три увесистых контейнера. Тэучи дал ему потрёпанную сумку и Кайя сунул их туда, закинув на спину. Тепло проступило через ткань, грея лопатки. Мальчик вышел на улицу. Воздух показался свежим, но не помог. Точно так же, как и рамен. Кайя брёл по улицам Конохи, не разбирая дороги – внутренний автопилот сам вёл к цели. Люди шли мимо, кто-то косился на серого мальчика с протектором генина на лбу, но он никого не видел. Перед глазами стояло одно: Итачи, поворачивающийся к нему после идеального броска, с этими своими чёрными глазами и спокойным: «Ты понял?» «А что я понял? Что я слабак? Что я трус? Что я не могу даже посмотреть на него без дрожи в коленях»? Он свернул в переулок, упёрся в глухую стену, прислонился лбом к холодному камню. — Идиот, — прошептал он. — Ты идиот, Кайя. Он ничего тебе не сделал. Он просто стоял там. Он даже слово плохое не сказал. А ты... ты убежал. Как нашкодивший котёнок. Как маленький пиздюк, который наложил в штаны от одного взгляда. Кайя ударил кулаком в стену — не сильно, чтобы не разбить руку, но с чувством. Кирпич больно царапнул костяшки. — Почему мне не плевать, что он обо мне думает? — спросил он у стены. — Почему мне стыдно за то, что я его обидел? Он же убьёт меня. Он меня убьёт. Он, блядь, меня убьёт! Зачем мне его мнение? Зачем?! Стена не ответила. Кайя постоял ещё минуту, потом выпрямился, отряхнулся и пошёл дальше, ускорившись. Нельзя, чтобы рамен остыл или растянулся.

***

Полигон, куда направились Макото и Аяме, находился в получасе ходьбы от центра – старый, заросший, с покосившимися мишенями и покореженными столбами. Кайя знал это место — они тренировались здесь всей командой, вместе с Сенсеем. Он нашёл их быстро — по голосам. Макото что-то громко доказывал, Аяме смеялась. Кайя выглянул из-за дерева и увидел: Макото, стоя на одной ноге, пытался одновременно метнуть кунай и не потерять равновесие. Получалось плохо — кунай ушёл в молоко, воткнувшись в землю в метре от мишени. Аяме, сидевшая на поваленном стволе, зааплодировала с издевательским энтузиазмом. — Браво! Ты попал в гравитацию! — Сама попробуй, — огрызнулся Макото, но без злобы. — Я пробовала. У меня получилось. Потому что я не пытаюсь изображать цаплю. Кайя вышел из-за дерева, хлопая в ладоши — негромко, но чтобы привлечь внимание. — Цирк уехал, клоуны остались, — сказал он, подходя ближе. — Кайя! — Аяме подскочила, её волосы, уже снова собранные в хвост, колыхнулись от резкого движения. — Ты передумал? — Не совсем. — Он скинул рюкзак, открыл его и вытащил три контейнера. Горячий пар тут же вырвался наружу, смешиваясь с прохладным воздухом. — Просто понял, что вы оба жрёте как попало. А завтра миссия. Если напарники свалятся от голода — кто меня прикрывать будет? — Ты... принёс нам рамен? — Макото уставился на контейнеры с неприкрытым обожанием. Его жёлтые глаза стали почти круглыми. — Не даром, — предупредил Кайя. — Отработаете на миссии. Условный долг. — Спасибо, Кайя-кун! — Аяме схватила свой контейнер, прижала к груди и вдруг совершенно серьёзно, без тени обычной насмешки, сказала: — Ты хороший. Извращенец, но хороший. — Я не извращенец, — буркнул Кайя, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Я вообще лапочка. Макото уже открыл свой контейнер и втянул в себя первую порцию лапши с таким звуком, что Кайя на секунду задумался – а не свиньёй ли был его напарник в прошлой жизни. — Медленнее, — сказал он. — Смакуй. — А я смакую, — прожевав, ответил Макото. — Я смакую каждую секунду этого божественного момента. — Ты безнадёжен. Кайя постоял ещё минуту, глядя, как они едят — Аяме аккуратно, отщипывая лапшу палочками и дуя на каждую порцию; Макото жадно, быстро, будто кто-то мог отобрать. Потом перевёл взгляд на поляну. Старый полигон тянулся вперёд, упираясь в стену леса. Мишени — старые, потрёпанные, истёртые до гладкости чужими тренировками. Кайя вдруг почувствовал — внутри что-то ёкнуло. Тот полигон. Лесной. Где Итачи. — Ладно, — сказал он, складывая в квадратик пустую сумку и запихивая в карман. — Я пошёл. Третий контейнер он тоже оставил ребятам – на добавку. — Куда? — одновременно спросили Аяме и Макото. — Тренироваться. — Так оставайся с нами, — сказал Макото, поднимая голову от почти пустого контейнера. — Втроём веселее. — У вас — веселье. У меня — тренировка, — Кайя усмехнулся. — Не обижайтесь. Я к вам ещё вернусь. Когда закончу. Наверное. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

***

Ноги сами понесли его туда — в лес, за родной квартал, на старый полигон. «Ты с ума сошёл, — сказала Катя. — Ты что, хочешь снова столкнуться с ним»? — Не хочу, — ответил Кайя вслух, перепрыгивая через корень. — Но он там уже был сегодня утром. Вряд ли вернётся. Он занятой человек. «А если вернётся?» «Тогда снова сбегу. У меня уже есть опыт». «Ты ненормальный». «Нормальные не выживают в этом мире». В нос ударил запах сырости и хвои. Кайя бежал, вслушиваясь в собственное дыхание, в ритм сердца. И вдруг понял: тяжесть, которая давила после четвёртой миски рамена, куда-то исчезла. Живот больше не тянуло, не тошнило, не распирало изнутри. Будто съеденное провалилось в чёрную дыру, переработалось в чистое топливо, разлилось по мышцам теплом и готовностью двигаться. «Забавно, — подумал он. — Четыре миски, а я голоден. Нет, не голоден. Но и не сыт». Он не стал разбираться. Тело знало, что делать — бежать, дышать, готовиться к работе. Чакра внутри пульсировала в такт шагам. Тёплый ком в животе, который за годы накопления разросся прилично, казался больше — будто последние несколько часов (идиотская паника, стыд, побег, обжорство, снова побег) добавили в него ещё каплю-другую. «Или это просто иллюзия, — подумал Кайя. — Или адреналин. Или то, что называют "вторым дыханием"». Полигон был пуст. Кайя выдохнул с облегчением, но под ложечкой всё равно засосало, а по спине пробежался прыткий табун мурашек. Снова тот же старый полигон, те же мишени, та же корявая сосна на краю поляны. «Он здесь был сегодня. Стоял у этой сосны. Смотрел на меня». Кайя отогнал мысли. Достал кунаи. Провёл пальцем по лезвию — холодный металл, идеальный баланс. — Хочешь попробовать то, что он делал? — спросил себя вслух. — Даже без шарингана? «Это глупо. У него генетическая фича. У тебя — серые глаза и накопленная чакра». «Зато я упрямый. Упрямство иногда важнее фич». Он встал в центр поляны, закрыл глаза. Восстановил в памяти движения Итачи — двойное сальто, разворот в воздухе, кунаи, летящие веером. Потом улыбнулся и прыгнул.

***

Сначала было страшно. Не до дрожи — но где-то глубоко внутри, в том месте, где Катя жила тихо и настороженно, колыхалось сомнение. «Ты не он. Ты никогда не будешь им. Зачем пытаешься»? — Затем, — сказал Кайя, отряхиваясь после очередного приземления. — Чтобы стать лучше. Чтобы не умереть. Он не копировал Итачи — он искал своё движение. У Итачи была плавность и скорость. У Кайи — гибкость и контроль чакры. Он не мог метать кунаи с той же механической скоростью и точностью во время сальто, но мог... что? Мог добавить вращение чакрой в пальцах, подкручивая траекторию в воздухе. Мог менять направление куная уже после броска — совсем чуть-чуть, на пару градусов, но этого иногда хватало. Он попробовал. Выпустил шесть кунаев, одновременно подкручивая их по-разному — влево, вправо, прямо, вверх наискосок, назад, вниз наискосок. Приземлился, обошёл мишени. Все попали в «яблочко». — Работает, — прошептал Кайя. — Медленно, но работает. Он продолжал, ускоряясь. Прыжок — сальто — бросок — подкрутка — приземление. Потом снова. Потом ещё. «Быстрее, ещё быстрее, чёрт возьми»! К вечеру пот с него лил градом, мышцы сковало усталостью. Всё это время Кайя тренировался без передышки. Он постоянно подгонял себя, зная, что если остановится сейчас — мысли догонят, страх вернётся. После очередного захода он не стал собирать кунаи. Вместо этого сел прямо на землю, скрестил ноги и закрыл глаза. Накопление. Чакра потекла по телу — из конечностей к животу, капля за каплей. Кайя представил её как тёплую патоку, стекающую в пустую чашу. Медитация успокаивала лучше любых слов. Ритм — вдох, задержка, выдох, накопление. Он сидел так час. Может, два. Чакра капала, тело было неподвижно, но разум повторял и повторял новые движения, которые он придумал и выучил на этом полигоне. Кайя прокручивал в своей голове новую технику (впервые свою, пусть и на основе техники Итачи) снова и снова, чтобы потом разум вёл тело на автомате. Время потеряло значение. Лес шумел где-то далеко, птицы кричали, но Кайя ничего не слышал. Только чакра. Только мысленная отработка движений. Только пульс. Только тихий голос Кати внутри: «Ты молодец. Не останавливайся». Он открыл глаза, когда редкие рваные тучи, разгоняемые поднявшимся ветром, окрасились в малиновый. Усталый, голодный, но спокойный. Спокойнее, чем утром. — Ещё немного, — сказал он сам себе. — И я смогу делать это так же, как он. «Без шарингана?» — спросила Катя. — Без шарингана, — твёрдо ответил Кайя. — Я найду свой путь. Не обязательно быть Учихой, чтобы быть сильным. Он поднялся, отряхнул штаны, собрал кунаи. Напоследок оглядел поляну — мишени, сосну, следы на земле. Свои и, возможно, чужие. — Спасибо за место, — сказал он тихо. — Я ещё приду. И пошёл домой — вымотанный, мокрый от пота, но с лёгкостью в груди. Чакра теплом отзывалась в животе, мышцы гудели от нагрузки, а в голове крутилось: «Нас не догонят». И в это хотелось верить.

***

Дома было тихо. Риото ещё не вернулся, Кумико была на миссии. Кайя быстренько сгонял в душ, высушил волосы полотенцем, оделся в сухое, кинув пропитанные потом футболку-сетку и штаны в тазик, залил водой и засыпал порошок – замочил, чтобы потом постирать. Забрался на крышу — своё любимое место, откуда был виден весь квартал и даже кусочек скалы с лицами Хокаге. Звёзды в прорехах между тающими тучами зажигались одна за другой, холодные и далёкие. Где-то в квартале слышались голоса, хлопали двери — жители возвращались с работы. Кайя сидел, поджав колени к подбородку, и смотрел в небо. Через некоторое время он услышал шаги на лестнице. Тяжёлые, размеренные – отца не спутать ни с кем. — Привет, сын, — Риото вылез на крышу, держа в руках термос и две кружки. — Я думал, ты спишь уже, а ты на крыше. Кайя мельком оглядел отца. Риото всё ещё был в рабочей тёмно-зелёной жилетке полиции Конохи, но уже без протектора на лбу – снял в прихожей. Волосы у него порядком отрасли, падая на лоб и хохолком на правую сторону – теперь его причёска была похожа на причёску сына. Морщинок у уголков глаз стало больше – заметная сетка, хотя ему недавно стукнуло всего лишь тридцать два. — Не спалось, — пожал плечами Кайя, отводя взгляд. Отец сел рядом, поставил термос на конёк крыши между ними, разлил чай. Травяной, с мятой и чем-то сладковатым — мёдом, наверное. — Не хочешь рассказать, что случилось? — спросил Риото осторожно. Кайя долго молчал. Пил чай маленькими глотками, не торопясь. Отец не подгонял, просто сидел рядом и смотрел на то, как быстро гонит верховой ветер по небу лоскутья туч за всё ещё алеющий горизонт. Здесь ветра почти не было. Пар поднимался от чая в прохладном воздухе, пахло уютом и домом. — Я сегодня встретил Итачи, — сказал Кайя наконец. — На старом полигоне в лесу. Риото не вздрогнул, но Кайя почувствовал, как он напрягся. — И что он? — Ничего. Он... тренировался там раньше, наверное. А я случайно набрел. И он меня увидел. Сказал, что место не его, что он уйдёт. А я... я попросил его показать технику. — Попросил? — Риото удивился. — Попросил. А он согласился. Показал, как надо метать кунаи в воздухе. Идеально. Я такого никогда не видел. А потом... я сбежал. — Сбежал? — Сбежал. Посреди его демонстрации. Он даже не закончил, а я развернулся и удрал. Кайя замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. Риото не торопил. Держал свою кружку в широких ладонях и смотрел в темноту. — Ты понял, что сделал не так? — спросил он наконец. — Застеснялся? — Я боялся, — выдохнул Кайя. — Я его боюсь, пап. Не знаю почему. Он ничего плохого мне не сделал. Он даже сказал, что я хорошо работаю. И технику показал. А я... я просто не могу. Когда он на меня смотрит — у меня сердце останавливается. Риото повернулся к сыну, положил тяжёлую тёплую руку ему на плечо. — Кайя, послушай. Итачи — очень сильный шиноби для своего возраста. Даже я, взрослый джоунин, испытываю к нему уважение, граничащее с опаской, потому что в будущем он станет гораздо сильнее. Но и ты, сын, очень хорош. И в будущем ты вполне способен превзойти Итачи. Бояться того, кто сильнее тебя — нормально. Это инстинкт самосохранения. Он не делает тебя трусом. Кайя поднял на него покрасневшие глаза. — А то, что я сбежал? Это не трусость? — Это ошибка новичка, — Риото усмехнулся. — Ты испугался и среагировал инстинктивно. Бывает. В следующий раз ты не сбежишь. Потому что ты умнее и сильнее, чем думаешь. Кайя молчал. Внутри Катя тоже молчала — наверное, обдумывала слова Риото. — Он обидится? — спросил Кайя тихо. — Кто? — Итачи... На то, что я сбежал. Риото задумался. — Не знаю. Он сложный ребёнок. С ним трудно угадать. Но, Кайя... почему тебя волнует, обидится он или нет? Кайя не нашёлся, что ответить. «Потому что ты, мой дорогой, слишком нарциссичен, чтобы выносить плохое мнение о себе, даже от палача». Кайя покривился. Это было безрадостное открытие. В ответ на вопрос отца он просто неуверенно пожал плечами. Они сидели на крыше, пили чай и молчали. Звёзды горели всё так же холодно, но рядом был отец — тёплый, живой, пахнущий деревом и дорогой. — Завтра у меня миссия, — сказал Кайя, чтобы сменить тему. — Сора-сенсей возвращается. — Рад за тебя, — Риото встал, потрепал сына по серой макушке. — Я мыться и спать. Ты долго ещё? — Посижу немного. — Не простудись. Риото полез вниз, но на полпути остановился, обернулся. — Кайя. — Мм? — Ты не должен всего бояться. Но и совсем не бояться — тоже глупо. — Он покачал головой. — Я запутался. Но знаешь что? Если тебе станет совсем страшно — приходи ко мне. Или к маме. Мы, возможно, не решим твои проблемы, но можем посидеть рядом и попить чай. Это ведь тоже что-то значит, правда? Кайя кивнул, чувствуя, как глаза защипало. Он посидел ещё немного, глядя на звёзды и допивая остывший чай. Потом спустился вниз, плюхнулся на кровать и провалился во тьму без сновидений.