Метка на крови

«Иногда тишина — самый громкий крик. Иногда покой — самая страшная буря. А иногда достаточно одной тени, чтобы понять — ты никогда не был один».

Министерство магии встретило её привычным гулом. Турникеты, запах дыма и ванили, мельтешение мантий — всё как всегда. Гермиона приложила пропуск, прошла через сканер, кивнула дежурному аврору, который смотрел на неё с каким-то новым выражением. Она знала это выражение. Любопытство. Сплетни разошлись уже по всему министерству. — Доброе утро, мисс Грейнджер, — сказал Каллум Тёрнер, стоящий на посту у лифтов. Его голубые глаза скользнули по её лицу, задержались на секунду дольше обычного. — Доброе, Тёрнер, — она прошла мимо, не замедляя шага. Лифт, девятый уровень, коридор без окон. Её рабочий ад. Гермиона села за стол, включила ноутбук, открыла список заданий. Восемь объектов на сегодня. Рутинная зачистка артефактов низкого уровня, никаких проклятий выше третьего круга. Старый хрыч, видимо, решил дать ей отдых после той истории. Или, наоборот, загрузить по самую макушку, чтобы не думала о всякой ерунде. День тянулся медленно, как патока в феврале. Она зачистила два амулета в хранилище забытых вещей, проверила три проклятых зеркала в подвале отдела конфискации, составила отчёты по пяти объектам — скупая, рутинная работа, от которой у неё слипались глаза. Коллеги почти не заговаривали с ней. Только Натаниэль Блэк — тот самый незаметный тип из архивов — дважды подходил с вопросами по оформлению документов. Его серые глаза смотрели сквозь неё, голос был ровным, пустым. Но в пальцах, когда он поправлял манжеты, чувствовалась сила. Не магическая — физическая. Такие пальцы не перебирают архивные папки. Такие пальцы ломают шеи. — Спасибо, мисс Грейнджер, — сказал он, забирая подписанный рапорт. — Не за что, — ответила она, провожая его взглядом. «Что-то в нём не так», — подумала она. — «Но что?» К вечеру её начало колотить. Не от холода — от напряжения, которое накопилось за день. От взглядов коллег, от намёков начальника, от запаха роз, которые всё ещё стояли в вазе на её столе и пахли его парфюмом. Она ненавидела это чувство. Чувство, когда ты не контролируешь ситуацию. Когда кто-то другой держит ниточки, а ты дёргаешься, как марионетка. Ей нужно было выплеснуть это. И она знала одно место, где можно было бить, не боясь разбить кулаки. Тренировочный зал находился на десятом уровне, в самом сердце министерства. Гермиона спустилась туда, когда основная смена уже закончилась и коридоры опустели. Зал встретил её тишиной и запахом пота — чужим, оставшимся от дневных тренировок. Руны на стенах тускло мерцали, поглощая случайную магию. Манекены стояли в ряд, как солдаты на плацу, ожидая, когда их будут мучить. Гермиона скинула мантию, оставшись в спортивных легинсах и топе. Волосы стянула в тугой хвост. Достала новую палочку — она всё еще привыкала к ней. Чужая, неудобная, но бить ею можно. Она начала с разминки. Наклоны, выпады, растяжка — привычный ритуал, который включал тело и выключал голову. Мышцы разогревались, суставы щёлкали, в крови разгорался приятный жар. Потом — боевые заклинания. — Stupefy! Красная вспышка ударила в манекен. Тот покачнулся, но устоял. — Stupefy! Stupefy! Stupefy! Четыре оглушающих подряд. Манекен отлетел к стене, ударился с глухим стуком и замер. — Expelliarmus! — палочка вылетела из рук манекена, который даже не держал её. Но это было неважно. — Petrificus Totalus! — манекен застыл в неестественной позе, как парализованный. Гермиона перевела дыхание. Пот стекал по лицу, щипал глаза. Она вытерла его тыльной стороной ладони. — Хорошо, — сказала она себе. — Ещё. Она отрабатывала щиты. Protego — золотистая сфера вспыхивала перед ней, отражая воображаемые атаки. Protego Maxima — барьер, который выдерживал прямое попадание проклятия. Protego Totalum — круговой щит, непроницаемый, но жрущий магию как ненасытный зверь. Потом — физика. Отжимания: пять подходов по тридцать. Приседания с утяжелителями, от которых горели бёдра. Бёрпи — её личный ад, который она ненавидела всей душой, но делала, потому что в полевых условиях ад начинается тогда, когда ты не можешь встать после падения. — Двадцать три, — выдохнула она, падая на пол и вскакивая. — Двадцать четыре. Двадцать пять. Твою мать, двадцать шесть. К концу тренировки её трясло. Не от страха — от усталости. Мышцы горели, сердце колотилось где-то в горле, лёгкие хватали воздух, как рыбы, выброшенные на берег. Но голова стала чистой. Она стояла посреди зала, тяжело дыша, и смотрела на манекены, которые валялись в беспорядке. Разбитые, сломленные, обезоруженные. — Так-то лучше, — прошептала она. В раздевалке она скинула мокрую одежду, встала под горячий душ и просто стояла, глядя на белую плитку, пока вода не стала холодной. Потом вытерлась, оделась в чистое — джинсы, мягкий свитер, удобные ботинки — и направилась к каминам. Коридоры на девятом уровне были пусты. Только редкие сотрудники ночной смены проходили мимо, не глядя по сторонам. Гермиона добралась до зала каминной сети, взяла горсть летучего пороха из медной вазы, шагнула в зелёное пламя. — Дворик Горгулий, 3! — крикнула она, и мир завертелся. Она вывалилась из камина в своей гостиной, загребая ногами, чтобы не упасть. Крошка, который дремал на диване, открыл один глаз, оценил ситуацию и снова закрыл. — Приятно, блядь, знать, что ты скучал, — сказала Гермиона, отряхиваясь от сажи. Она скинула ботинки, прошла на кухню, заварила чай. Села на диван, обняла кружку, уставилась в стену. Тишина. Домашняя, уютная, но сегодня почему-то давящая. Крошка подошёл, прыгнул к ней на колени, уткнулся носом в живот и заурчал. — Крошка, — сказала она, гладя его. — Ты единственный мужчина, которому я доверяю. Кот чихнул. Это, видимо, означало «запомни это». Она поставила кружку, взяла телефон. Нашла контакт Пэнси. Недолго думая, нажала вызов. — Грейнджер, — ответила Пэнси после третьего гудка. В её голосе слышалась усталость и лёгкое раздражение. — Ты знаешь, сколько времени? — Девять, — ответила Гермиона. — Ты не спишь. — Я раскладываю вещи после перелёта. Блейз притащил чёртову кучу сувениров из Милана. Зачем мне кожаная куртка с мордой змеи? Я не в «Андеграунд» собираюсь, а замуж. — Пэнс, — Гермиона перебила её. — Зачем ты меня свела с Малфоем? На том конце провода повисла тишина. Так долгая, что Гермиона уже подумала, что связь прервалась. — Не молчи, — сказала она. — Я не молчу, — ответила Пэнси. — Я думаю, как сказать, чтобы ты не психанула. — Скажи как есть. — Блейз попросил. — Пэнси выдохнула. — Сказал, что у Драко никого нет, что он заскучал, что ему нужна нормальная девушка, а не эти пластиковые куклы из его ресторанов. И я подумала: а почему бы и нет? Он богатый, красивый, влиятельный. Чем не пара? — Пэнс, — Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты могла меня спросить? — А ты бы согласилась? — Нет! — Поэтому я не спросила. — Это подстава. — Это забота. — В голосе Пэнси послышались твёрдые нотки. — Ты одна уже два года, Гермиона. Ты работаешь, тренируешься, сидишь дома с котом. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет на тебя смотреть так, как Драко смотрел на тебя вчера. — Как он смотрел? — Как на последнюю женщину на земле. Гермиона замолчала. В горле встал ком. — Он меня пугает, — сказала она тихо. — Вчера, когда мы танцевали… я чувствовала себя… не знаю… добычей. Он смотрит так, будто уже всё решил. Без меня. — Может, он просто уверенный в себе? — Может. Но я не люблю, когда кто-то решает за меня. Пэнси вздохнула. — Слушай, я не знаю, что у него в голове. Блейз его друг, но даже Блейз не всегда понимает, что творится в этой башке. Но я видела, как он на тебя смотрел. Это не был взгляд охотника. Это был взгляд человека, который увидел что-то, что искал всю жизнь. — Слишком поэтично для тебя, Пэнс. — Это правда. — Пэнси помолчала. — И знаешь что? Я тебе завидую. — Чему? — Тому, что кто-то смотрит на тебя так, будто ты — целый мир. Блейз смотрит на меня… ну, как на красивую вазу. Дорогую, редкую, но вазу. А Драко смотрел на тебя — как на что-то живое. Гермиона закрыла глаза. — Я не хочу быть чьим-то миром. Я хочу быть сама собой. — Это не исключает друг друга. — Пэнс, — Гермиона открыла глаза. — Он мне не нравится. Потому что я его боюсь. И плохие парни — не в моём вкусе. Пэнси хмыкнула — коротко, насмешливо. — Ты врёшь. Тебе нравится. Тебе просто страшно. — Я не вру. — Врёшь, Грейнджер. Ты вся горишь, когда говоришь о нём. Я слышу это по голосу. — Это злость. — Это страсть. Злость и страсть — близнецы-братья. Ты умная, ты должна знать. Гермиона промолчала. — Ладно, — сказала Пэнси мягче. — Прости за газеты. Я не подумала, что это вызовет такой интерес. Папарацци были не нужны. — Ты их позвала? — Нет! Боже, нет. — Пэнси почти закричала. — Это просто совпадение. Клуб «Аспид» — модное место, там всегда толкутся эти уроды с камерами. — Ты уверена? — Клянусь своей свадьбой. Если я вру, пусть Блейз бросит меня у алтаря. Гермиона усмехнулась. — Жестокая клятва. — Я серьёзно. — Ладно, — Гермиона откинулась на спинку дивана. — Верю. — Спасибо. — Но если я узнаю, что ты меня разыгрываешь… — Я сама тебе голову откручу, — закончила Пэнси. — Договорились. — Договорились. Они поболтали ещё минут десять — о платье, о свадьбе, о том, что Крошка опять спёр колбасу со стола. Потом попрощались. Гермиона положила телефон, погладила кота. — Она врёт или нет, Крошка? Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами, чихнул и спрыгнул с колен. — Как всегда, чёрт знает что, — вздохнула она. Она почистила зубы, переоделась в пижаму, забралась под одеяло. Крошка улёгся у неё на груди, прямо над меткой, и начал урчать — громко, вибрирующе, как отбойный молоток. Тепло разлилось по телу. Жжение под рёбрами стихло. Она закрыла глаза. И провалилась в сон. Золотой свет. Не тот, что в её кошмарах, а другой — мягкий, тёплый, льющийся откуда-то сверху, как сквозь витражное окно. Она стояла в Зале Присяги. Тот самый зал — с колоннами, статуями, мозаичным полом и чёрным троном в конце. Но сейчас он выглядел иначе. Не заброшенным, не старым — живым. Огни горели в канделябрах, свисающих с высокого потолка. На стенах — знамёна с символами, которых она не знала. Статуи — не безликие, с лицами. Мужчины и женщины в древних одеждах смотрели на неё с высоты своих пьедесталов. Гермиона пошла вперёд. Ноги ступали по мозаике, ступени вели вверх, к трону. Трон был пуст. Ни его символ — пустой трон, пронзённый молнией — горел на спинке золотым светом. Вокруг клубились тени. Люди. Много людей. Без лиц, без голосов, но с телами — живыми, тёплыми, дышащими. Они проходили сквозь неё, не замечая, или замечая, но не реагируя. Гермиона протянула руку, пытаясь коснуться одного из них. Пальцы прошли сквозь плечо, как сквозь дым. — Кто вы? — спросила она. Ответа не было. Она повернулась, и замерла. На руках у проходящих мимо теней горели татуировки. Волки, разрывающие цепи. Змеи, кусающие свой хвост. Вороны с расправленными крыльями. Драконы, парящие в небе. Кинжалы. Короны. Черепа. И каждый раз, когда тень проходила мимо неё, метка под её рёбрами пульсировала. Не боль — отклик. Как будто она узнавала их. Как будто они были частью чего-то общего. Гермиона подняла руку, посмотрела на свою ладонь. Кожа была чистой. Но под кожей, глубоко, светился тот же золотой свет, что и на троне. — Что это? — прошептала она. Где-то далеко, в конце зала, кто-то обернулся. Серые глаза. Платиновые волосы. Лицо, которое она не могла разглядеть, но узнала. Узнала всем телом, каждой клеткой. — Драко? — позвала она. Фигура шагнула в тень и исчезла. Она проснулась в поту, тяжело дыша. Крошка, как ни странно, не лежал на ней. Он сидел на подоконнике и смотрел в окно, на улицу, где только начинало светать. — Крошка, — позвала она. — Иди сюда. Кот обернулся, посмотрел на неё своими жёлтыми глазищами и снова отвернулся к окну. Гермиона села, обхватила колени. Сердце колотилось где-то в горле. «Дракон, кусающий свой хвост», — подумала она. — «Волки, змеи, вороны. Метки. Много меток». Она не понимала, что это значит. Но знала одно: сон был не просто сном. Это было воспоминание. Или предупреждение. Утро началось с того, что Крошка опрокинул миску с кормом. — Спасибо, — сказала Гермиона, собирая с пола кусочки сухого корма. — Ты мог бы просто сказать, что он невкусный. Кот чихнул — фирменное «иди нахуй». Она оделась, выпила кофе, проверила телефон. Сообщений не было. Ни от Драко, ни от Пэнси, ни от Гарри. Тишина. Хорошая или плохая — она не знала. Выйдя из подъезда, она сразу почувствовала это. Взгляд. Чей-то тяжёлый, липкий взгляд на затылке. Гермиона резко обернулась. Улица была пуста. Только редкие прохожие — женщина с собакой, мужчина в кепке, читающий газету, подросток на велосипеде. Ничего подозрительного. Но взгляд не исчез. Она пошла быстрее. Завернула за угол — взгляд остался. Перешла дорогу — взгляд не отставал. «Паранойя, — сказала она себе. — Это просто паранойя. Ты устала, тебе приснился кошмар, вот и мерещится». Но чутьё, которое спасло ей жизнь сотни раз, кричало: «Оглянись. Ты не одна». Она свернула в переулок между зданиями, остановилась, прижалась спиной к стене. Достала палочку — чёрный остролист, сердце феникса. — Revelio, — шепнула она. Диагностическое заклинание не показало ничего. Ни слежек, ни маячков, ни ментальных вторжений. Пусто. — Что за херня? — прошептала она. Она выглянула из-за угла. Фигуры. Две. В тени деревьев на другой стороне улицы. Мужские, широкоплечие, в чёрных куртках. Они стояли неподвижно, как статуи, и смотрели в её сторону. Сердце ухнуло вниз. Гермиона подавила желание бежать. Бегство — признак слабости. Она выпрямилась, убрала палочку в карман куртки и пошла прямо на них, не сворачивая, не ускоряя шага. Когда она поравнялась с деревьями, фигур уже не было. Только тени, которые отбрасывали ветви на мокрый асфальт. — Привиделось, — сказала она вслух. — Точно привиделось. Но до самого министерства она шла, сжимая в кармане палочку и оглядываясь через каждые десять шагов. Паранойя вернулась. Кабинет Гарри Поттера находился на втором уровне, в отделе аврората. Стеклянные стены, современная мебель, куча наград на полках — всё, как он любил. Просто, функционально, без лишнего пафоса. Сейчас Гарри сидел за столом, уткнувшись в ворох пергаментов, и чувствовал, как глаза залипают. Он не спал вторую ночь подряд. Кофе не помогал. Помогало только одно — чувство, что он близок к разгадке. — Поттер, — в дверь заглянул Рон. — Ты как? Выглядишь как мёртвый. — Спасибо, друг, — буркнул Гарри, не поднимая головы. — Ты всегда умел подбодрить. — Я принёс пончики. — Оставь на столе. Рон вошёл, поставил коробку, сел напротив. — Что ты ищешь? — Информацию. — Какую? — Не знаю пока. Но это связано с Малфоем. — Драко Малфой? Владелец ресторанов? — Он самый. — А что с ним не так? — Всё, — Гарри поднял голову. В его зелёных глазах горел огонь, который Рон не видел со времён войны. — Всё не так. Он слишком чистый. Слишком правильный. Слишком богатый. И слишком вовремя появился рядом с Гермионой. — Ты думаешь, он имеет отношение к тому происшествию? — Думаю. Но доказательств нет. — Так найди. — Рон пожал плечами. — Ты же аврор. — Я ищу. — Гарри откинулся на спинку стула. — Я поднял все дела, где фигурирует семья Малфоев. Его отец, Люциус, умер три года назад. Официальная причина — магическая болезнь. Редкая, неизлечимая. Но что-то тут не так. — Не так? — Слишком вовремя. Слишком тихо. Люциус Малфой был здоров как бык. А потом вдруг — бац, болезнь, и через полгода его нет. И никто не расследовал, потому что Малфои — это Малфои, у них связи, деньги, адвокаты. — Ты думаешь, его убили? — Я думаю, что Драко что-то скрывает. — Гарри взял со стола фотографию. Люциус Малфой на благотворительном вечере, улыбается, в руке — бокал. Выглядит на миллион. — Посмотри на него. Он выглядит так, будто собирается жить вечно. А через полгода — гроб, закрытый, и всё. — А что Нарцисса? — Уехала во Францию. Сразу после похорон. Продала особняк в Уилтшире, купила виллу в Ницце. Живёт там, не высовывается. Сын навещает раз в месяц. — Может, она просто горевала? — Может. — Гарри положил фото. — Но когда женщина, которая всю жизнь жила в роскоши и власти, вдруг сбегает в другую страну и ведёт себя как затворница — это странно. — Ты слишком много думаешь, Гарри. — А ты слишком мало, Рон. — Гарри усмехнулся, но без злобы. — Спасибо за пончики. Иди, у тебя там работа. Рон встал, хлопнул друга по плечу и вышел. Гарри остался один. Он взял следующий пергамент — отчёт о расследовании смерти Люциуса Малфоя. Три страницы. Подписано аврором, который уже на пенсии. Коротко, сухо, без деталей. «Причина смерти: прогрессирующая магическая дегенерация ядра. Обычно встречается у волшебников старше ста лет. В случае с Люциусом Малфоем (54 года) диагностирована как атипичная форма. Лечение не помогло. Смерть наступила 23 апреля». Гарри подчеркнул дату. 23 апреля. Три года назад. Он полез в другой ящик, достал папку с пометкой «Закрыто. Гриф «Совершенно секретно». Он не имел права её открывать. Это были материалы отдела тайн, к которым доступ имел только министр и пара избранных. Но Гарри Поттер был не из тех, кто спрашивает разрешения. Он взломал замок — магическая защита была слабой, потому что бумага считалась неопасной. Внутри — старые дела, датированные ещё двадцатыми годами. О магических кланах. О символах. О метках. «Чистокровные семьи, — прочитал он. — Некоторые из них практикуют древние ритуалы, передающие власть от отца к сыну. Символы выжигаются на коже и служат знаком принадлежности. Видящий метку без приглашения либо умирает, либо становится рабом». Гарри перелистнул страницу. Рисунки. Волк, разрывающий цепь. Змея, кусающая хвост. Дракон, свернувшийся в кольцо. Сердце забилось быстрее. — Дракон, — прошептал он, вспомнив слова Гермионы. — «Дракон, кусающий свой хвост». Это она видела. В переулке, когда очнулась. Он закрыл папку, убрал её в стол. Встал, подошёл к окну. Лондон тонул в вечерних сумерках. Огни зажигались один за другим, превращая город в мерцающую паутину. «Малфой, — подумал Гарри. — Если ты связан с этим, я тебя достану. Клянусь». Он не знал, как. Но знал, что обязательно. Особняк Драко Малфоя. Тот же вечер. Кабинет на втором этаже был погружён в полумрак. Драко сидел в кожаном кресле, в руке — бокал с виски. На столе — планшет, на котором горело сообщение от Нейта. «Объект проявляет беспокойство. Заметила слежку. Рекомендую усилить маскировку». Драко усмехнулся. — Умная девочка, — сказал он вслух. — Чувствует. — Хозяин, — Марк вошёл без стука, как всегда. — Есть новости. — Говори. — Поттер копает. Глубоко. Драко замер. Бокал застыл в дюйме от губ. — Что именно? — Он поднял дело о смерти вашего отца. Роется в старых архивах. Даже залез в материалы отдела тайн. — Каким образом? — Не знаю. Но он там был. Нейт видел, как он выходил из запретной секции. Драко поставил бокал, встал, подошёл к окну. — Поттер, Поттер, Поттер, — сказал он, глядя на свои отражение в тёмном стекле. — Вечно ты лезешь не в свои дела. — Прикажете убрать? — Нет. — Драко повернулся к Марку. — Убрать — слишком много шума. Поттер — не какой-то там журналист. Он глава аврората. Если он исчезнет — поднимется такая волна, что нас смоет. — Тогда что? — Покалечь. — Глаза Драко сузились. — Только припугнуть. Поломанные рёбра, сотрясение, пару недель в больнице. Чтобы он понял, что копать под меня — опасно для здоровья. — Живой? — Живой. Пока. — Драко вернулся к столу, взял бокал. — Но чтобы запомнил. Надолго. — Когда? — Завтра. Когда пойдёт домой. Не в министерстве — там много камер. На улице. — Понял. Марк развернулся, чтобы уйти, но Драко остановил его. — И, Марк. — Да? — Пусть твои люди будут аккуратны. Не светиться. Если поймают — я вас всех утоплю в Темзе. Лично. — Понял, — повторил Марк и вышел. Драко остался один. Он отпил виски, посмотрел на фотографию, которая лежала на столе. Гермиона в спортзале — мокрая, счастливая, живая. — Поттер, — сказал он, обращаясь к её изображению. — Твой друг слишком много хочет знать. А это опасно. Он взял телефон, набрал сообщение. «Нейт, усилить наблюдение за Грейнджер. Поттер теперь не только её защищает, но и копает под меня. Надо быть готовым». Ответ пришёл через минуту: «Понял. Что делать, если она узнает?» «Не узнает. Ты профессионал». «Она умная. Чует слежку». «Тогда будь умнее. Не дай ей почуять». «Понял». Драко убрал телефон, допил виски. «Грейнджер, — подумал он. — Что бы ни случилось с Поттером — ты не должна пострадать. Ты нужна мне живой». Он не был уверен, что это правда. Но сейчас это было неважно. Игра продолжалась. Квартира Гермионы. Гермиона сидела на диване, обняв Крошку, и смотрела в стену. Паранойя не проходила. Даже дома, в безопасности, она чувствовала взгляды. Казалось, что тени на стенах движутся. Что за окном кто-то стоит. Что в углах комнаты таятся глаза. — Ты сходишь с ума, Грейнджер, — сказала она себе. — Просто сходишь с ума. Крошка мурлыкнул, потёрся носом о её подбородок. — Хорошо, что ты у меня есть, — прошептала она. — Ты единственный, кто не врёт. Она не знала, что за ней следят. Что в министерстве сидит крот, который докладывает каждое её движение. Что Драко Малфой — не тот, за кого себя выдаёт. Что её лучшая подруга Пэнси — часть плана, который разрушит её жизнь. Она не знала. Но тело знало. И тело боялось. Она уснула на диване, не раздеваясь, прижимая к груди рыжего кота. И во сне снова пришёл Зал Присяги. Снова тени без лиц. Снова татуировки на чужих руках. А в конце зала, у чёрного трона, стоял он. Серые глаза. Платиновые волосы. Татуировка на правой руке — дракон, кусающий свой хвост. Он смотрел на неё. И улыбался. — Ты моя, — сказал он, и голос разнёсся по залу, как гром. — Нет, — ответила она, но голос не слушался. — Будешь. Он шагнул к ней. Она попыталась отступить — ноги приросли к полу. — Отпусти! — Не могу. — Он приблизился, и она почувствовала запах его парфюма — дорогой табак, морозная свежесть, что-то древесное. — Ты носишь мою метку. Ты принадлежишь мне. Она проснулась с криком, который застрял в горле. Крошка, сидевший на её груди, зашипел и спрыгнул на пол. — Тихо, тихо, — прошептала Гермиона, гладя его. — Всё хорошо. Но это было не хорошо. Метка под рёбрами пульсировала. Горячая, живая, голодная. — Что ты такое? — спросила она, прижимая ладонь к животу. Метка не ответила. Но она ждала. Игра продолжалась.