Серпент

Через три недели после «посвящения» Долохов вызвал его к себе. В предчувствии очередного дерьма Гарри шёл по коридору с поджавшимися яйцами и на ходу прикидывал, за что именно его сейчас закопают — проебался в охране, посмотрел куда не надо, или кто-то из шавок донёс, что поттеровская рожа слишком часто поворачивается в сторону восточной башни, — каждый вариант был говнистее предыдущего, а самое весёлое было в том, что с одинаковым шансом могли и пристрелить, и повысить, и разницу ты узнаёшь только когда заходишь в кабинет. В этой конторе, вообще, хуй угадаешь — сегодня тебя хлопают по спине, а завтра выносят вперёд ногами, и промежуток между первым и вторым зависит от того, с какой ноги встал Реддл. Впрочем, если Гарри сейчас грохнут, то последним приличным поступком в жизни будет то, что он завязал пояс на кимоно вместо того чтобы развязать. Надгробие, блядь, хоть куда. Но кабинет встретил его распахнутыми жалюзи и стаканом виски на столе, что на расстрел не тянуло. Долохов кивнул на стул, отхлебнул из своего стакана и без предисловий выдал: — Начнёшь подменять Флинта. Будешь возить Серпента — личный водитель и охрана, куда он, туда и ты. Морду кирпичом Гарри сделал мгновенно — сработал рефлекс, вбитый на уровне спинного мозга, — а внутри всё подбросило, перевернуло и кинуло обратно. Долохов продолжал говорить — показал себя хорошо, боец, соображалка работает, пальцы ломать умеешь, к собственности босса относишься с уважением, три раза в неделю конный клуб, три — теннис, плюс всякое по мелочи, книжный, выставки, симпозиумы, график получишь, — а Гарри кивал как болванчик, повторял «понял, сэр», «да, сэр» и ни черта не слышал. В голове билось одно слово. Завтра. Завтра он повезёт Снейпа. Будет сидеть с ним в одной машине — через спинку водительского сиденья, но ближе, чем за все эти недели случайных взглядов на лестнице и коротких кивков в коридоре, от которых его каждый раз так перемыкало, что потом полдня ходил как контуженный.​​​​​​​​​​​​​​​​ Ближе, чем Гарри заслуживал. Ближе, чем ему было можно. Завтра. — Вопросы? — Нет, сэр. Вопросы были — штук двести, но ни один из них Гарри задавать не собирался. — Вот и молодец, солдат. Машина в гараже, ключи у Флинта, завтра в девять отвезёшь Серпента в конный клуб. График делили с Флинтом: три дня его, три дня Гарри, плюс мелочёвка по выходным. Гарри досталось одно утро в конном клубе и два на теннисе, и он быстро понял, какой из этих дней ждёт, а какие терпит. Той ночью не спалось, и он таращился в потолок, ворочался, считал трещины на лепнине. Обычно Гарри вырубался за пять минут — хоть в канаве, хоть под обстрелом, хоть на бетонном полу блокпоста, где вместо подушки автомат, а вместо одеяла бронежилет. Армия делает из человека животное, которое спит, когда можно спать, ест, когда можно есть, и стреляет, когда скажут стрелять. Гарри был отличным животным. Годы нужной дрессировки. А тут он лежал — и ни в одном глазу, а в голове только завтра, завтра, завтра, как заевшая пластинка, как контузия наоборот: не грохот в ушах, а тишина, в которой пульсирует одно-единственное слово. Промучившись часа два, он сдался. Сел на кровати, вытащил из-под подушки зиг, разобрал, протёр каждую деталь, собрал. Разобрал снова. Пружина, ствол, рамка, затвор — от тупой монотонной работы пустела голова и успокаивались руки. Другие люди считают овец. Гарри собирал и разбирал оружие. На четвёртой сборке его наконец вырубило — уронило мордой в подушку, и он отключился, не успев даже натянуть одеяло. Собранная и вычищенная пушка осталась на тумбочке. Готовая. Сам Гарри к завтрашнему дню готов не был ни хрена. Наутро без двадцати девять он уже торчал у чёрного внедорожника, успев проверить бак, масло и шины и дважды протереть зеркала. Руки требовали занятия, иначе начинали подрагивать мелкой, почти незаметной дрожью, которую Гарри ненавидел, потому что дрожащие руки у телохранителя — это не визитная карточка, а некролог. Ровно в девять, минута в минуту, появился Снейп в чёрной замшевой куртке поверх тёмной водолазки. Ебальник у него был такой, будто весь мир ему задолжал, знает об этом и возвращать не собирается. Он холодно кивнул, молча забрался на заднее сиденье, достал планшет, уткнувшись в экран, а на роже было написано, что рот лучше не открывать. Гарри и не ждал разговоров. Он ждал другого — сам не знал чего, но точно не разговоров. До клуба ехали сорок минут. Сорок минут — это вечность, когда ты сидишь рядом с человеком, к которому тебя тянет с такой силой, будто внутри сорвало резьбу и всё, что было прикручено, посыпалось к херам. В зеркале заднего вида Снейп листал что-то на планшете с такой рабочей, сосредоточенной рожей, что соваться — себе дороже, если хочешь сохранить зубы, а весь остальной мир, включая Гарри, мог идти на хуй и не отвлекать. Если уж совсем честно, то физиономия у Снейпа стала такая, сука, одухотворённая, что казалось — вытащи его из машины и поставь посреди пожара, он бы не заметил, пока не дочитает страницу.​​​​​​​​​​​​​​​​ Одна прядь выбилась из-за уха и упала на скулу, а ему было настолько похуй, что Гарри позавидовал. Вот так бы жить — чтобы тебе было похуй на пряди, на взгляды и на кретина за рулём. Надо было что-то сказать. Хоть что-нибудь. Хоть слово. Спросить про книгу? И что — «мне понравилось», как школьник на уроке литературы. «Я понял, про что это» — звучит самонадеянно. «Заебок» — вообще не вариант, хотя ближе всего к правде. Первый раз в жизни Гарри пожалел, что прогуливал литературу. Может, если бы он хоть раз послушал очкастую мисс Трелони, которая полгода объясняла, почему какой-то задрот по имени Пип из диккенсовской книжки пиздострадал по богатой девчонке, то, глядишь, научился бы складывать слова в предложения, которые не начинаются с «блядь» и не заканчиваются «ну, типа». Но пока мисс Трелони нудела как пылесос, рассказывая с придыханием, как Ромео загнулся из-за малолетки с балкона, Гарри с пацанами пялились на сиськи Чжоу Чанг с третьей парты, и надо сказать, сиськи Чжоу были убедительнее Шекспира. В Кандагаре Гарри вёл переговоры с полевыми командирами, у которых вместо аргументов были автоматы. Торговался за заложников, подбирал слова, от которых зависело, выйдут люди живыми или в мешках. А тут сидел, вцепившись в руль, и не мог выдавить ни звука, потому что одно дело подбирать слова под дулом автомата: если промахнёшься, — получишь пулю, и совсем другое — когда промахнёшься и получишь тишину, от которой потом не оправишься. Во внутреннем кармане куртки лежала книга. Её Гарри таскал с собой постоянно, и если бы кто-то спросил зачем, не смог бы ответить. Просто так. Просто хотелось. Так и доехали в тишине. Конный клуб оказался ровно тем, чего Гарри ожидал, — старые деньги, заплесневелые традиции и кислые еблеты с серебряной ложкой в заднице. Только он припарковался у конюшен, как Снейп молча вышел и исчез в глубине здания, а Гарри остался снаружи, привалившись к капоту и щурясь от солнца, которое выползло из-за туч и как нарочно принялось припекать. Надо было взять бейсболку. Мимо прошла какая-то законсервированная тётка без возраста в дорогих шмотках, окинув его заинтересованным взглядом — обычно так оценивают породистую лошадь или дорогую машину. Гарри зыркнул исподлобья. Тётка шарахнулась и свалила. Вот так и надо, чтобы шарахались и сваливали. Все, кроме одного человека. Когда Снейп появился в костюме для верховой езды, Гарри уставился на него и забыл, что хотел сказать, хотя и так ничего не собирался говорить. Надменная носатая морда осталась прежней, а всё остальное подменили. В свитере Снейп выглядел просто худым, а в сапогах и приталенном пиджаке из него вылезло что-то хищное, как у породистой гончей, так что язык тут же отсох, и Гарри, глядя на то, как Снейп шёл к конюшне, будто каждый шаг был отмерен и просчитан, подумал о том, что бывает, когда такие люди перестают себя контролировать, — и не додумал, потому что додумывать было совсем стрёмно. В поместье Уилтшира он уже видел Снейпа верхом. Поло днём, виски вечером, хуй на ночь — Уилтшир заплатил за полный набор. И Снейп отрабатывал. Становился Серпентом. Сидел в седле с мёртвым лицом, играл, катался и изображал холодную шлюху сколько нужно — ни больше, ни меньше. Сегодня, здесь, он подошёл к вороному, и тот сам ткнулся мордой в ладонь, фыркнул, переступил копытами. Снейп что-то тихо говорил ему, перебирая гриву, и лицо у него было такое, какого Гарри не видел ни в поместье, ни в клубе, где Снейп ходил ледяной сукой и не подпускал на расстояние выстрела. Открытое лицо. Живое. Один раз Гарри видел похожее в Хэмпстеде, когда маска треснула и из-под неё выглянул усталый мужик лет сорока, который просто хотел, чтобы его оставили в покое. Тогда они оба сделали вид, что ничего не произошло. Всю жизнь Гарри путал нежность со слабостью, а тут смотрел на самого закрытого человека, которого знал, и видел, что нежность — это то, что прячут глубже всего, потому что она убивает вернее пули, а человек, который может так разговаривать с конём, когда-то разговаривал так с кем-то ещё. И что этот кто-то либо сдох, либо предал. Конь тихонько фыркнул, а Гарри понял одну простую вещь: вот этого Снейпа он вытащит отсюда. Или сдохнет. Снейп ездил два часа, а Гарри так и проторчал у ограды, не замечая, как затекли ноги и как солнце сползло за облака. Потом Снейп спешился, передал вороного подбежавшему конюху и пошёл к выходу из манежа мимо Гарри, не глядя на него, но у ворот он остановился, достал портсигар и закурил тонкую сигарету, привалившись к ограде. Дым полз по сырому воздуху, запах долетел до Гарри, и всё — пиздец, приехали: проводку между грудной клеткой и пахом закоротило, удержаться на месте стало невозможно, и ноги понесли его к ограде раньше, чем мозг разрешил. Гарри подошёл и встал рядом, на расстоянии вытянутой руки, как встают рядом с людьми, к которым нельзя прикасаться. Снейп покосился на него, но ничего не сказал. Минуту они молчали. Снейп курил, а Гарри смотрел на него и перебирал в голове слова, которые все были не те. Книга лежала в кармане, и он чувствовал её через ткань как чувствуешь пистолет в кобуре — тяжесть, к которой привыкаешь, но которая не даёт забыть. — Я прочитал, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. — Книгу. Которую вы дали. Снейп затянулся, выпустил дым и повернул к нему голову. Лицо не выражало ровным счётом ничего. — И? — И… — Гарри замялся. Всё, что вертелось в голове, звучало по-идиотски, но Снейп смотрел и ждал, и молчать было ещё хуже. — Грустная хрень. Но хорошая. Снейп не ответил. Стряхнув пепел, он смотрел так долго, что Гарри уже мысленно выкопал себе могилу, потому что как только Снейп размажет его одной фразой, гарантированно захочется провалиться сквозь землю и больше никогда не открывать рот. Но вместо контрольного выстрела Снейп склонил голову и негромко спросил: — Что именно показалось вам грустным, мистер Поттер? Гарри дёрнул подбородком, посмотрел на лошадей в манеже, потом на Снейпа. Тот ждал. Сигарета тлела между пальцами, и ему явно было не к спеху. — Что они все сломаны, — наконец сказал Гарри. — И знают это. И ничего не могут сделать. Живут, пьют, трахаются, куда-то едут, а внутри пусто. И Джейк… он любит эту женщину, но быть с ней не может, не потому что не хочет, а потому что война его так покорёжила, что он больше не целый. И она знает. И всё равно рядом. И от этого ещё хуже. Он замолчал, сказав слишком много. Сказал так, будто это не про Джейка, а про него самого, и если Снейп не дурак — а Снейп был точно не дурак, — он это услышал. Гарри ждал насмешки, или холодного молчания, или того блядского взгляда, которым Снейп умел раздавить человека, не открывая рта. Но Снейп смотрел на него без всего этого. Спокойно. Внимательно. Как тогда, в Хэмпстеде, когда Гарри обрабатывал ему запястья и Снейп оценивающе разглядывал его в зеркале, будто решал что-то для себя. — Вы читали внимательно, — сказал он наконец, и по тону было ясно, что он не спрашивает. — У меня было время. Снейп загасил сигарету о перекладину ограды и бросил окурок в урну. Ветер трепал его волосы, где-то в манеже лошадь пронеслась галопом. — Хемингуэй не воевал. Он был санитаром, возил раненых. Но видел достаточно, — ответил Снейп. — А вы? — вырвалось у Гарри раньше, чем он успел подумать. — Вы тоже узнали себя? Когда читали? Снейп повернул голову и посмотрел на него так, что Гарри пожалел о каждом слове. Взгляд не был ни злым ни холодным — хуже. Такой, каким смотрят, когда кто-то случайно ткнул пальцем в место, которое болит, и ты решаешь, сломать этому смельчаку палец или сделать вид, что не больно. Снейп не сделал ни того, ни другого. Достав ещё одну сигарету, он покрутил её между пальцами, но не прикурил. Потом убрал обратно в портсигар, защёлкнул крышку и сказал: — Пора ехать, мистер Поттер. И направился к машине, пока Гарри смотрел ему в спину и понимал две вещи. Первая — он только что спросил то, чего спрашивать не следовало. Вторая — Снейп не ответил. Но и не послал его на хуй, так что для человека, который ещё несколько недель назад смотрел сквозь него, это было почти «да», и это уже было чем-то. Гарри пошёл следом. Открыл ему дверь, сел за руль и завёл мотор. Обратную дорогу ехали молча, но Гарри знал, что расстояние между передним и задним сиденьем перестало казаться непреодолимым. Так-то вообще ничего, если подумать. Пять футов обивки и пластика, а чувствуешь, будто тебя на пару футов подпустили ближе. В гараже Снейп вышел, забрал сумку с заднего сиденья и уже взялся за ручку двери, когда Гарри сказал: — Мистер Снейп. Тот обернулся, и лицо у него было такое, с каким люди выслушивают официантов, — вежливое ожидание с нулевой заинтересованностью. — Спасибо. За книгу. Снейп смотрел на него несколько секунд. Потом что-то дрогнуло в его лице — не улыбка, до улыбки там было как до Кабула, но что-то похожее. Мелькнуло и пропало, будто Снейп поймал это и придушил, прежде чем оно успело стать чем-то настоящим. — Спокойной ночи, мистер Поттер. И ушёл. Дверь за ним закрылась, шаги затихли на лестнице, а Гарри сидел в машине и улыбался как последний придурок. Ничего не произошло. Они поговорили о книге. Снейп сказал ему «спокойной ночи». И всё. А Гарри сидел в темноте пустого гаража с дурацкой ухмылкой, которую никак не мог согнать, потому что Снейп сказал ему «спокойной ночи» голосом, которым не разговаривают с мебелью.​​​​​​​​​​​​​​​​