Дитя Тьмы

      Ее нежные блондинистые волосы, словно сами цвета заката — мягкий оранжевый вперемешку с желтым, — разметались на кушетке, пока сама девочка лежала на животе, сложив руки и уткнув в них свою голову, прислушиваясь к громким звукам стрелки часов, которые разрезали тишину комнаты.       В комнате стоял полумрак. Освещения совершенно не было, как и окон, ведущих на живую улицу. Без того серые стены казались совершенно темными, в некой степени унылыми, что заставляло с горечью смотреть куда угодно, но не на эти стены, не на эту комнату, а уж тем более не на стол с приспособлениями.       Сейчас на нем, железном столе, разложены неизвестные девочке таблетки и бутылочки. Можно увидеть разные сиропы, маленькие флаконы. Особенно заметной была банка с медом, она стояла прямо посередине стола, пугающе, хотя обычно это должно радовать, ведь мед был сладким, вкусным, а в особенности с чаем, который она любила.       Но сейчас ей страшно.       Страшно смотреть на эту чертову банку с медом.       Успокойся, соберись, не впервые же.       Она постоянно твердила себе одно и то же, из раза в раз, изо дня в день.       Девочка порой мечтала и думала, что рано или поздно это закончится и вновь настанут былые времена. Она снова будет бегать по зеленым лугам, наслаждаясь жизнью и воздухом, пропитанным теплотой солнечного лета. Под ее босыми ногами обязательно будет много зелени, колющей порой, нежной и любимой чаще всего.       Ценим, когда теряем — может быть.       Хотя она и так ценила эти поля, любила до потери памяти, но сейчас она их не увидит, больше никогда.       У нее нет надежды на спасение.       Металлическая дверь с протяжным скрипом медленно и тяжело отворилась, и в помещение вошла девушка, старше той, что лежала на кушетке, примерно на пару лет. Свет от тусклого искусственного источника, пробиваясь сквозь щель, бросил длинные тени на стены, заставив девочку вздрогнуть, она сильнее вжимала лицо в матрас, нежелая видеть ярких искуственных лучей. В темноте комнаты лучи словно ожили, выхватывая из мрака холодный силуэт вошедшей.       — Раздевайся, — прозвучал её голос, ровный и безжалостный, словно ледяной ветер, пробегающий по пустынной улице.       От этого тона хотелось содрогнуться, но девочка стиснула зубы, проглотила комок страха в горле и послушно поднялась с кушетки.       Её босые ноги коснулись холодного бетонного пола, и каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом пространстве.       Девушка, не спеша, закрыла за собой дверь, и комната вновь погрузилась в густую тьму, словно поглотив всё живое и оставив лишь тишину и ожидание.       Девочка осознала весь страх, когда поняла, что оказалась в полной темноте. Сердце забилось где – то в горле, словно пойманная птица, отчаянно бьющаяся о прутья клетки. Каждый шорох, каждый скрип, казалось, исходил из самых глубин этого непроглядного мрака, подкрадываясь все ближе.       Холодный пот выступил на лбу, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто пытаясь ухватиться за что – то осязаемое в этом призрачном пространстве. Но осознав всю глупость и непокорность, она быстро разжала кулаки. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, и казалось, что воздух вокруг сгустился, стал тяжелым и давящим, не давая сделать полный вдох. В голове проносились самые жуткие картины, порожденные детским воображением, и каждый мускул напрягся в ожидании ужаса.       Девочка подняла руку и зацепила пальцами края своей футболки, но, поняв, что сглупила, отдернула руку и сняла с себя кофту на пуговицах.       Девушка неподалеку наблюдала за ней, за тем, как ее тонкие белоснежные пальцы расстегивают кофту, при этом подрагивая, словно листья на осеннем ветру.       — Разве тебе разрешалось надеть кофту? — голос старшей вновь пронзил ледяную и холодную, недоброжелательную тишину комнаты, после чего блондинка прекратила свои действия и замерла в страхе.       Не разрешали...       — Н – нет, — ее голос дрогнул от осознания всей беды, которая стремительно разворачивалась.       Здесь были свои правила: Нельзя делать ничего без разрешения и надевать ту одежду, которая не поощрялась в этом месте, в остальном — носи что хочешь. Даже если люди промолчали насчет одежды, это не значит, что она одобрялась.       — Простите. Прошу, — девчонка взмолилась, словно замаливала свои грехи, которых у нее, возможно, и не было.       — Раздевайся, — этот короткий ответ не вселил надежды. Когда девочка сняла с себя абсолютно всё, она аккуратно всё сложила на пол под кушеткой и выпрямилась по стойке смирно, ожидая дальнейших указаний от старшей.       В пустой, холодной комнате, где мрак и темнота сплетались со страхом, девушка ощущала пронизывающий холод, который пробирал до костей, обнажая ее сломленность. Каждый шорох, каждый блик света в сыром мраке казались угрожающими.       Ее тело, скованное напряжением, ощущало каждый миллиметр холодной поверхности, на которой она стояла. Кожа покрылась мурашками, а дыхание стало частым и прерывистым. Сердце колотилось в груди, отдаваясь гулким эхом в тишине.       Взгляд девушки, проникающий сквозь темноту, усиливал ее страх. Комната была пуста, если не считать кушетки и небольшого столика. Тишина давила, нарушаемая лишь шагами старшей, которые эхом отдавались от стен. Она ходила по кругу, ее взгляд не отрывался от девочки, стоявшей рядом с кушеткой.       Девушка разглядывала ее долго, впитывая каждую деталь. Она замечала, как тело девочки начало обретать женственные черты. Грудь росла, талия понемногу точилась, приобретая форму. Это было завораживающее зрелище, полное предвкушения.       Старшая остановилась, ее глаза блестели в полумраке. Она подошла ближе, ее пальцы осторожно коснулись щеки девочки.       — Ты так изменилась, — прошептала она, ее голос был таким же твердым и повелительным — Ты становишься такой красивой.       Девочка дрогнула, но не отстранилась.       Нельзя.       Команды не было       Старшая улыбнулась, ее улыбка была такой хищной и устращающей, она явно предвкушала что – либо:       — Не бойся. Я здесь, чтобы помочь тебе раскрыть твою истинную сущность.       Она провела рукой по плечу девочки, затем медленно спустилась ниже, к ее груди.       Девочка затаила дыхание, чувствуя, как ее сердце бьется учащенно от страха.       Прикосновение было холодным, чужим, словно ледяная змея, скользящая по коже. Каждый нерв в теле девочки кричал от ужаса, но тело, казалось, перестало ей подчиняться. Она была заперта в собственном теле, пленница собственных ощущений, которые теперь принадлежали не ей. Взгляд старшей, полный жуткого предвкушения, приковывал ее к месту, не давая ни единого шанса на спасение. В глазах девочки отражалась лишь бездна отчаяния, а в голове – лишь одно желание: чтобы это закончилось. Но она знала, что это не закончится никогда. Это было то, что навсегда оставит шрамы на ее душе, если она вообще сможет выбраться из этого кошмара живой.       — Ложись, — девушка подтолкнула ее к кушетке, и младшая, проглотив вязкую слюну, что вновь образовалась в ее горле, подчинилась и легла вновь на живот, но в этот раз вытянула руки в стороны.       Старшая взяла цепи, обернула ими запястья девочки.       Холодные звенья цепей грубо обвили ее запястья, и впившийся в кожу металл отозвался пульсирующей болью. Это была резкая, жгучая боль, но она была единственным, что удерживало ее в этом кошмаре, единственным, что не давало разуму ускользнуть в спасительную темноту. Когда старшая с силой защелкнула цепь, раздался резкий звон цепей и она вновь нарушила тишину комнаты своими шагами, проделывая то же самое с другой рукой.       Ноги никогда не приковывали.       Это было как психологическое давление и ложное ощущение: испытав душераздирающую боль, испустив громкие крики, пропитанные страданием, она имела ложное представление о том, что может сбежать.       Встать на ноги и бежать в неизвестном направлении, открыть эту металлическую дверь, проскользнуть наружу и ощутить искусственный свет тусклых лампочек, половина которых, она уверена, давно лопнула.       Старшая уже потянула руку к баночке с медом. Она взяла банку в руки и медленными, но очень громкими в этой мертвой тишине шагами приблизилась к младшей. Глядя на нее с немного приоткрытым ртом, уголки губ которого позже скривились в ухмылке, когда она наблюдала за ее голым телом и лицом, вдавленным в кушетку.       Девушка, помедлив, просунула два пальца в банку и обильно смазала их жидким медом.       — Ты готова? — старшая знала, что она не ответит, поэтому просто положила банку на пол рядом с кушеткой, но подальше от ее аккуратно сложенной одежды.       Девочка сильно зажмурилась от предстоящего страха. Она знала, что произойдет. Это было не впервые. Такая странная реакция и терапия. Она всегда сравнивала это с промывкой мозгов: не иначе, то, что с ней происходило, было невозможно описать, это было слишком больно и странно.       Невозможно поверить, что такое вообще бывает.       Девушка медленно опустила руку, её пальцы, словно тонкие веточки, покрытые янтарным, тягучим медом, нашли нежную кожу на шее, нащупали кости спиного мозга. Холодок прошел по спине, когда кончики, смоченные в липком, ароматном золоте, коснулись позвонков шейного отдела.       В этот миг девочка замерла, дыхание застряло в горле, словно её жизнь превратилась в застывший звук. Страх, острый и пронзительный, сковал её тело, парализовав каждое движение, каждую мысль. И когда она почувствовала податливую, сладкую тяжесть меда на своей коже, её будто вырвало из привычной реальности, оставив лишь оболочку, лишенную воли.       Она не двигалась, не издавала ни единого звука, словно неведомая сила наложила на неё молчаливый, непоколебимый запрет.       Её пальцы, словно невесомые бабочки, скользили вниз по изгибу позвоночника. С каждым движением, с каждым едва уловимым касанием, перед внутренним взором младшей вспыхивали калейдоскопом обрывки прошлого. Воспоминания, словно стая испуганных птиц, метались в её сознании, мелькая так быстро, что уловить их суть было невозможно. Это был хаос образов, звуков, ощущений – всё то, что составляло её жизнь, теперь вырывалось наружу в неистовом танце.       Внезапно, из глубины её существа вырвался крик. Не просто звук, а разорванная на части душа, выплеснутая в мир. Истошный, пронзительный, он рвал тишину, словно острый коготь. Горло горело, каждый вдох был пыткой, но остановить этот поток боли было невозможно.       Её пальцы, однако, не останавливались. Они продолжали свой путь вниз, словно проводники, ведущие сквозь лабиринт её собственной памяти, сквозь боль, которая теперь стала её единственной реальностью.

***

      Середина сентября.       Воздух уже не ласкает теплом, а скорее обжигает прохладой, предвещая скорое наступление настоящей осени. Бабье лето, этот последний, щедрый подарок ушедшего лета, так и не явилось, оставив после себя лишь легкое разочарование.       Осень вступила в свои права без долгих церемоний, окутав мир серой дымкой и пронизывающим холодом. В душе поселилась тихая грусть, предчувствие долгих вечеров и угасающих красок. Хочется укутаться в плед, заварить горячий чай и слушать, как ветер шепчет за окном свои осенние легенды.       Но вместо чая...       Арли Сойдере лавировала между группами подростков, мчась по коридорам Хогвартса. Ветер, который она сама создавала своим быстрым бегом, развевал ее волосы, придавая движению особую легкость. Черные каблуки ритмично отбивали шаги по холодному камню, и пару раз она чуть не подвернула ногу или не упала, но успевала вовремя удержаться.       Она быстро сворачивала в узкие коридоры, не особо – то и стараясь не столкнуться с проходящими мимо учениками. Каждое мгновение было на вес золота.       Девушка свернула за последний переулок и наконец залетела в класс истории магии, резко распахнув двери и впуская прохладный осенний воздух в помещение.       Она быстро проскользнула среди парт, уронив чье – то перо.       Оказавшись рядом с Пуффендуйкой Ниди Локвуд, она плюхнулась на стул, немного потрепанная от бега. Мгновение спустя, словно пытаясь вернуть себе прежний вид, будто и не бежала, она изящным движением пригладила свои прямые, идеальные волосы и сложила руки перед собой, пальцы к пальцам, готовая к началу урока.       — Успела.... — блондинка слабо улыбнулась, бросив на нее мимолетный взгляд голубых чистых глаз.       В тот же миг, словно вихрь, в аудиторию ворвалась Надя Рашмен — женщина, чья энергия казалась неиссякаемой. Ее рыжие кудри, словно живые, подпрыгивали в унисон с каждым ее шагом, а звон каблуков, отбивая идеальный ритм, мгновенно заставил пятикурсников замолчать. Взгляд ее карих глаз, пронзительный и одновременно теплый, словно пригвоздил каждого к месту.       Надя была не просто преподавателем, а настоящей звездой в глазах многих студентов.       Она была той, кого ждали, кого любили. Не за строгость, а за ту искру, что она зажигала в каждом уроке. Надя умела так преподнести материал, что он становился живым. Ее шутки, легкие и остроумные, не обижали, а наоборот, сближали. В ее классе никогда не было скучно, всегда царила атмосфера легкости и веселья.       — Доброе утро, мои любимые пятикурсники! — женщина держала путь вдоль парт, параллельно озвучивая вступление к уроку, свою увлекательную речь. — Я надеюсь, вы не уснете за моими партами, пуская слюнки. Дождик за окном бушует. Деткам спать не дает, ну... — Она резко остановилась у парты Джеймса и Сириуса, пока первый зевал. Женщина в ту же минуту подтолкнула его, заставляя закрыть рот. — Надеюсь, выспался, Поттер?       — Да... — парень подавил второй зевок.       — Точно ничего не помешало? А то я не хочу слюней на парте. — Последнее предложение женщина произнесла сурово, прямой намек на то, чтобы он не спал и не смел зевать.       Она снова со стуком каблуков прошла дальше, параллельно осматривая второй и третий ряд, мимо которых проходила. Рашмен как раз была из тех женщин, кто предпочитал, чтобы факультеты смешивались; она не была сторонницей того разделения факультетов по типу: первый и второй ряд — Гриффиндор, третий и четвертый — Пуффендуй.       Женщина сделала еще пару финальных стуков каблуками и с четким звуком, означающим, что ее движение закончено, развернулась как по команде — обычно такие способности развивали в армии. Надя развернулась к классу, снова разглядывая всех.       — Сегодня мы немного отклонимся от программы, изучим кое – что поинтереснее, чтобы компенсировать учебным настроем неудавшееся бабское лето, — женщина заправила пряди своих рыжих волос за уши и скрестила руки на груди. — Петтигрю, давай, выпрямись, покажи, как ты вытянулся за лето.       Питер, который в это время ссутуленно сидел за партой позади, резко выпрямил спину по приказу профессора.       Арли невольно вспомнила любимую учительницу маггловской истории; на ее губах почти появилась небольшая улыбка от теплых воспоминаний об этой женщине с блондинистыми кудрявыми короткими волосами, ее чарующими светло – карими глазами, хорошо поставленным, громким и твердым голосом.       Девушка помнила, что когда – то была похожая ситуация с ее сводным старшим братом — Люцифером. Отец явно старался, выбирая оригинальное имя, но было же в этом имени некая правда; можно сказать, он относился к типу говорящих имен.       Тогда сводный ссутуло сидел на стуле, пролистывая домашнее задание из тетрадок истории маггловских учеников седьмого класса. Наилюбимейшая Маргарет Барселонская тогда позволила двоим детям Зодиака и своему младшему сыну помочь проверить работы после тяжелого рабочего дня.       Люцифер все потирал глаза и так же зевал, причем противно и громко.       — Люцифер, выпрями спину, покажи, какой ты взрослый, высокий мужик, — Маргарет бросила на него взгляд из – под очков, видимо, не выдержав его очередного зевка.       Сводный же бросил недовольный взгляд на Арли, словно это она сидела, повесив плечи и скиснув, а он — как Сойдере сейчас — сидел с идеальной осанкой, будто иголку проглотил. Только после того как сравнил их сидячее положение, он со вздохом выпрямил спину.       — Вообще – то, знали, что если сидеть с прямой спиной, по всему телу поступает кислород и мозгу думать легче? А ты сидишь так, — Барселонская вмиг перековеркала его осанку и легла головой на стол, — и тупишь, потому что весь этот кислород скапливается в тазу.       — Так обласкать умеете только вы... — Парень закатил глаза и вдохнул поглубже, молясь как можно быстрее закончить с этой помощью в проверке тетрадей, и недобрым словом вспоминал всех троих пацанов – сыновей учительницы, двое которых сбежали, только почувствовав намеки на уроки, а третий специально медленно проверял тестирование в тетради.       Арли в свою очередь тоже делала все не торопясь.       Все они, несговорившись, перекладывали основную часть работы на дерганого Люцифера.

***

      — Сегодня, на уроке истории магии я хочу поговорить с вами о вампирах.       И действительно, после её слов все взбодрились.       Арли, что раньше смотрела в окно на стороне Ниди, медленно повернула голову к преподавательнице. Такие темы всегда её цепляли. Было интересно узнать о магических и сверхъестественных существах помимо магов и животных на уроках ухода за магическими существами у лесника Хагрида.       Эта тема намного интереснее и свежее.       Вампиры происходили ещё с древних времен, много тысячелетий назад. Конкретную дату их появления никто не знал, да и к тому же вампиры буквально находились под запретом.       Около трёх сотен лет назад Министерством Магии был издан указ о запрете на становление вампиром; это каралось наказанием: тюремным сроком в Акзабане, чаще всего пожизненным, то есть вечным. А тех вампиров, которые были обращены задолго до этого указа, называют Первородными; чаще им под тысячу лет, или других, кто был вампиром ещё до указа, убивали, буквально вели расстрел и охоту, за их поимку давали щедрые награждения.       Министерство делало все, чтобы избавиться от вампиров.       Арли прекрасно знала, что если становишься вампиром, все органы чувств становятся обостряются в три раза.       Слух улучшается, работает так, что можно слышать то, что говорят за километры, если сосредоточиться. Зрение не просто становится превосходным: зрачки в глазном яблоке могли гипнотизировать и внушать все, что душе угодно всем магглам и магам, но не тех, у кого в организме есть невыветренная вербена. Эта казалась единственным минусом, который может погубить вампиров, — вербена.       Но есть глобальный плюс...       Если станешь вампиром, улучшатся не только органы чувств, но и сила магии возрастет в три раза. Это было очень много; можно стать всемогущим благодаря одному лишь укусу, и Сойдере это понимала, испытывала некую заинтересованость к тем, кто был вечным вампиром. Но тех, кто был магом и вампиром одновременно, даже не пытались сажать в тюрьму, их сразу убивали: слишком сильными они были, чтобы просто их поймать, не говоря уже об убийстве.       Сами вампиры отказывались обращать магов, понимая, чем это чревато.

***

      Ниди заправила пряди своих волнистых блондинистых волос за уши и со смущенной легкой улыбкой прижала к себе учебник по истории магии, обхватив его двумя руками. Она попрощалась с Питером Петтигрю, который после общения с ней так же глупо заулыбался и побежал к своим друзьям – Мародерам.       Девушка развернулась на носочках и в хорошем настроении пошла дальше на урок трансгрессии к профессору Минерве Макгоналл.       Пока блондинка летала в облаках, а до этого воодушевленно и тихо переговаривалась с гриффиндорцем, за ними из – за угла поглядывала Арли Сойдере — как всегда со своим непроницаемым лицом и холодным взглядом, направленным на них двоих, что неловко прощались.       Брюнетка медленным и своим привычно тяжелым шагом направилась вслед за пуффендуйкой, при этом одарив паренька скептическим взглядом, когда тот поспешил за своей уходящей компанией.       За пару шагов в спокойном темпе Арли нагнала Локвуд, которая так сильно летала в облаках, что никого не замечала, паря где – то между третьим и четвертым небом, не смея подниматься выше, ведь впереди целый сложнейший для нее урок трансгрессии.       — Что это ты улыбки давишь для Петтигрю? — От холодного и отстраненного тона подошедшей к ней брюнетки мечтательница невольно вздрогнула, чуть ли не подпрыгнув на месте.       — Прекрати, ничего я не выдавливаю, — блондинка пробурчала это под нос, крепче обхватив учебник от страха.       Две девушки знакомы уже довольно давно, с первого курса. Арли, конечно, не назовет ее подругой — максимально знакомой, но точно не товарищем. Локвуд же считала наоборот: что эта брюнетка — самая близкая ее подруга. Но, откровенно говоря, с каждым годом, когда она узнавала глубину ее души, ее тьму, которой она не делилась, девушка постоянно начинала ловить себя на мысли, что боится ее присутствия рядом с собой.       — А мне показалось, ты так влюбленно хлопала ресничками, что почти могла улететь на это самое «седьмое небо», — Сойдере говорила с абсолютно холодным расчетом, что даже надежды пуффендуйке не давала открутиться.       — Может, немножко... — Локвуд решила признать это поражение в короткой словесной борьбе, по ее мнению, и бесполезном разговоре, по мнению гриффиндорки.       — Так значит... — Арли оглянулась, но вместо Мародеров узрела лишь пустой коридор перед собой с редкими учениками. — Вы с Петтигрю в хороших отношениях?       — В дружеских! — поспешно вставила Ниди, будто тем самым сможет как – то заставить брюнетку прогнать прочь ее навязчивые мысли по поводу того, что эти двое глупо влюблены друг в друга, но старательно делают вид, что не замечают этого.       — Да ладно тебе... — Сойдере закатила глаза, слегка вскинув голову и устало взглянув на потолок; эти переглядки между Питером и Анитой жутко бесили — Каждой твари по паре.       — Вот именно! — неожиданно из – за угла вскочила Тереза, как всегда отбивая ритм своими каблуками, с которыми, по – видимому, никогда не расстанется, как и ее сестрица. — Мне плевать кто это, бери его за волосы и засоси! Ведь все мужики такие тормоза!       — Даже если это Ремус? — брюнетка проследила взглядом за прошедшей мимо них старшекурсницей.       — Арли! — воскликнула голубоглазая блондинка, призывая грифиндорку остановить свой поток язвительности.       Даглас резко остановилась, и звук каблуков стих, лишь слышались разговоры между другими мимо проходящими учениками. Локвуд тоже ненароком остановилась, боязливо смотря в пол; боялась она, в принципе, всех, кто характером был сильнее ее.       — А его... — Терри стушевалась, оглянувшись на младших. — Лучше не целовать, мне кажется... у него психика слабая.       — А ты пои его виски каждый день по пять стаканов, и прощай слабая психика, будет сильный алкоголик, — Арли сложила руки за спиной и на одних носочках повернулась всем телом к приемной родственнице.       — Сириуса будешь так поить, — Тереза быстро вернула себе прежний саркастичный характер непоколебимой девушки, которой и землетрясение не будет страшно.       Сойдере же еще сильнее нахмурилась при упоминании Блэка.       Этот подонок ее сильно бесил в последнее время.       С начала этого года, пятого курса, он начал проявлять к ней странный интерес. Точнее даже не интерес, он буквально не упустит момента появиться рядом в неподходящее время, назвать ее бесячим прозвищем «Арлиха», как назвала ее Тереза в поезде, и теперь это к нему приклеилось и прицепилось, и, естественно, назвать ее скучной занудой, задать сотню вопросов с целью узнать, зачем она учит тот или иной маггловский предмет, «ведь это так скучно!», а она будет еле как держаться, чтобы действительно не врезать ему без всяких расчетов и физических формул.       — Нет, я не буду его поить, я заставлю его спиться, — это звучало поистине угрожающе, что заставило Локвуд вздрогнуть на мгновение.       — Договорились, но прятать с тобой его труп, когда ты воспользуешься «темной» биологие, я не буду, — Даглас усмехнулась, — Вон с тобой Ниди пойдет или Грейс, а Райли даже не предлагай, она слишком «милая милашка», чтобы проворачивать с тобой такое.       После этих слов девушка развернулась и направилась в ту сторону, где и скрылись ранее Мародеры.       — У меня трансгрессия... — Ниди повернула голову к замолчавшей подруге, а та перевела взгляд на нее и блеснула глазами.

***

      Тереза целенаправленно шагала вдоль коридора. В отличие от младшей сестрицы она шла вполне спокойно, задумчиво глядя вперед и все подумывая о том, как она вообще собирается сдавать экзамен ЖАБА, если при этом толком ничего не знает, и в магии она полный ноль. Все же она маггл как – никак; понятия до одиннадцати не имела, что магия вообще существует, все списывала на детские сказки. А когда Зодиаки волшебным образом что – то да умудрялись сделать за пару секунд — к примеру, стол накрыть, когда младший братец отца со своей немаленькой семьей заявлялся в гости в их особняк, и стол был накрыт так, словно у них пир на весь мир, причем и еда была готова за считанные минуты.       Даглас почему – то не обращала внимания, может, потому что не хотела признавать, что они необычная семья, ведь больше всего ей хотелось покоя после того, как она еле пережила жизнь в приюте, где было полно насильников, и она уверена, что многие приемные дети отца тоже хотели того же, что и она.       В таких мыслях блондинка и не заметила, что впереди нее прямо к ней шел Ремус. Выглядел он как – то измученно, словно всю ночь не спал, хотя так даже Арли выглядеть не умудрялась после бессонной ночи за учебниками физики, решением задач и зубрежкой формул. Но если Тереза всегда зубрила все без понимания, то Сойдере просто позволить себе такой роскоши, как «не понять тему», не могла.       — За книжками просидел? — она мягко положила ему руку на грудь, останавливая, а Люпин будто резко взбодрился, и его зрачки стремительно расширились.       — Да, за книгами, — парень отвечал заметно уклончиво, при этом поглядывая куда угодно, но не на нее.       Девушка вспомнила, что когда – то умная сестрица, когда отчитывала младшего приемыша, произнесла интересную фразу про ложь, увиденную во взгляде.       Тогда Тревор скомкано смотрел куда угодно, но не в глаза старшей, третьему ребенку отца, когда та читала ему лекцию, даже не особо стараясь. Блондинка видела, что Арли было бы далеко побоку, если бы с ним что – либо случилось; она делала это, вела занудную речь, потому что должна и частично из – за того, что так хорошо и грамотно говорить могла только она. Даже отец признал ее победительницей в интеллектуальной битве слов, после чего Сойдере была довольна, но просто не подала виду.       — И где ты был? — видимо, брюнетка решила дать ему шанс оправдать себя после долгой тирады; целых полчаса Арли навешивала на Тревора морали, говорила об обязанностях, которые следует исполнять, и всем плевать на то, хочет он этого или нет.       — Я... на детской площадке гулял, — мальчишка шмыгнул носом, всё перекатываясь с носка на пятку.       — Эй, подними глаза! — брюнетка произнесла строго, заставляя его с трудом посмотреть на неё. — Где ты был?       — Ты на него давишь, — со второго этажа спустился ещё один приемный, только другого типа, для отца как минимум.       Пейтон...       Даглас имела честь быть его одногодкой. Она считала его сволочем за ту деятельность, которую он вёл в этой Семье. Выглядел как красивый козёл с огромным изъяном в виде пистолета за пазухой. Такие легко гипнотизировали; из – за таких женщины кончали с собой после расставания или в безысходности, желая быть с ним.       Блондинка в тот миг неосознанно медленно нахмурилась, сверля его взглядом своих синих глаз.       — Он должен в глаза смотреть, — Арли стояла со скрещёнными руками, спиной к лестнице в этом полумраке комнаты, сверля взглядом Тревора.       — Он ничего не должен. Единственный, кому мы должны, так это отцу, — эти слова врезались в сознание старшей как иглы; она вздрогнула, когда до неё дошёл весь смысл сказанного.       — Если не смотрит в глаза, значит лжёт, — Сойдере говорила с холодным расчётом, не боясь перечить тому, кто казался опаснее, к тому же был старше на два года.       Тереза хотела подражать ей, желала быть бесстрашной, как она или как неродная бабушка, которую до сих пор боготворила, поклонялась ей, относилась как к самому Божеству и гордилась тем, что та зовёт её внучкой. И отца она любила больше жизни, восхищалась им и хотела быть как он: брать детей из приютов и давать путь в светлое будущее, не жалея на них денег, дать им шанс на нормальную, спокойную и размеренную жизнь, как и он когда – то дал ей.       Она обязана оправдать это звание дочери и внучки.       — Если мы должны отцу, почему ты так поступаешь?! — Даглас перешла на тон, приближённый к крику.       — Он обучил меня! Я не должен пасть лицом в грязь!       Но самое худшее — это то, что отец сам порождал монстра, который видел в мужчине идеал, стремился стать равным и губил себя в этом болоте крови.

***

      Тереза медленно закрыла глаза, вдохнув поглубже; она пыталась стереть этот вечер из своей памяти, но, видимо, без заклинания это не выйдет. Девушка изящно взмахнула ресницами, открывая глаза и выдыхая.       — В глаза смотри, — ее голос стал тверже; она так хотела избавиться от воспоминаний того вечера, что отразились шрамом на душе, сломали ее психику и уже тогда проложили путь к ее покорности.       — В... — Люпин сглотнул, не понимая домыслов подруги. — В смысле?       — В глаза смотри и ответь, правда ли ты за книжками просидел как настоящий умник? — Ее синие глаза нашли его карие и смотрели прямо в них; она не замечала, что тем самым начинает оказывать психологическое давление, привыкнув к такому как к обыденному.       — Я не настолько умник, как твоя сестра, — он снова с тяжестью посмотрел в глаза напротив, понимая, что от нее не утаить свою усталость.       — Это правда. А что там насчет твоей бессонной ночи? Из – за чего она? Книги читал или делал что поинтересней?       Прямолинейность блондинки всегда чуть ли не убивала Люпина, но постоянно в обязательности его смущала, как и ее намеки, ее испорченность, похабность, которую осуждала Сойдере и считала все подобное лишь выплеском эндорфина, объясняя это с научной точки зрения настоящего потенциального ученого – антрополога.       — Вот эта твоя любовь, — Арли говорила, не отрываясь от учебника геометрии, — Просто выброс эндорфина, это природный наркотик, который мешает жизни.       — Прекрати, ты просто никогда не влюблялась, — Тереза тогда взяла черешню со стола, подняла и рассматривала.       — Не вижу в этом смысла, — она перелистнула страницу, не обращая внимания на эту глупую фоновую болтовню. — Я знаю, это чушь. Это мешает жить и адекватно оценивать окружающую среду.       — Ты так стремно смотришь на эту «среду», будто ты и не человек вовсе, а выполняешь команду как солдат или запрограммирована к такой отрешенности.       В этот день они обе сидели в беседке в саду возле особняка.       Тереза скучающе ела черешню, плевала косточками в тарелку; один раз попала прямо в лицо Арли, ниже глаза, к счастью. В ту же минуту брюнетка вцепилась в ее руку и обещала свернуть её, в случае если такое повторится.       — Тогда докажи, — Терри подалась вперед, посмотрев на сестрицу. — Научно, как ты умеешь.       — Любовь – это фенилэтиламин, окситоцин и серотонин, — Сойдере захлопнула книгу, но так же не смотрела на Даглас.       — Что это значит? — блондинка продолжила говорить с наигранным величием и «восхищением». — Давай, скажи, не зря же ты зубрила свои книжки.       — Фенилэтиламин, — Арли так же, как и старшая, подалась вперед, теперь смотря ей прямо в синие глаза, словно гипнотизируя. — Вещество, вызывающее ощущение влюблённости, активности и эмоционального удовлетворения. Из – за него у влюблённого человека ускоряются процессы в организме, снижается аппетит. То, что тупо называют влюбленностью.       — Значит ты учила это в учебниках биологии? Интересно. Дальше?       — В учебниках этого не напишут, — брюнетка говорила это вполне спокойной хлоднокровной манере, в ее манере, но это начинало звучат пугающе — Окситоцин. Часто называют «гормоном любви». Вырабатывается во время физического контакта, укрепляет эмоциональную связь между партнёрами, способствует созданию чувства ложного доверия и привязанности.       Тереза сглотнула вязкую слюну и сделала глубокий вдох, ее живот втянулся, через ноздри прошел теплый воздух, который, казалось, обжигал ее насквозь, будто это не просто кислород, а дыхание дракона. Что-то в этом моменте было пугающее — до холодных мурашек по спине, до постепенно затрудняющегося дыхания.       — Арли... — Даглас будто взмолилась, молча просила ее не продолжать.       — Серотонин. В начале влюблённости уровень серотонина может снижаться, что приводит к чувству одержимости и навязчивым мыслям о партнёре. Чаще всего по моим наблюдением это появляется у пубертатных подростков в возрасте тринадцати до двадцати лет, дальше все более осознано. Серотин стабилизируется, уровновешивается и наступает покой, то что называют «зрелой любовью», но на самом деле это просто психологическое привыкание. Вся «любовь» в тот момент испарилась.       Услышав слова про наблюдения, блондинка резко выдохнула — в легких не осталось кислорода. Она переплела свои пальцы между собой и приложила руку ко лбу, прикрыла глаза, пытаясь успокоить сердце, что начало бешено биться по неизвестной причине: то ли это то же давление, то ли ее психика окончательно сдала и ее пугало абсолютно всё.       — Я влюблюсь, — она решительно кивнула, открыв глаза и убрав руку, разжимая пальцы.       — Ты разобьешься, — Сойдере покачала головой, отрицая ее возможность обрести здоровую любовь, независимость.       — А ты понаблюдаешь за мной, — Даглас протянула ей руку, словно заключая сделку.       — Я не стану ловить, когда ты будешь падать, — Арли протянула свою бледную руку.       — И я не стану слушать твои «наставления», — Тереза пожала ее руку.       Между сестрами договор.       Либо они вместе канут в бездну с головой, либо холодное и расчетливое влияние младшей перейдет и на старшую сестрицу.

***

      — Давай честно, где ты был? — Тереза вмиг смягчила свой обычно твердый голос. Она все еще не убирала руки с его груди, и частично его это напрягало.       — Ладно. Я... ночью гулял, — Ремус пытался смотреть в ее синие глаза и не выдавать лжи, хотя частично это была правда, которую она не должна знать.       — Как так... Староста и гулял. Но так бы сразу и сказал, я же не стану тебя сдавать, — блондинка ободряюще улыбнулась, подмигнула, и это внушило некую облегченность в душе парня; в этот момент он подхватил эту улыбку и тоже приподнял уголки губ. — Нам нужно спешить на урок, перемена уже заканчивается.       Даглас умела обламывать моменты, сама того не замечая; казалось, что она и не видит дальше своего прекрасного образа огненной феминистки, презирающей мужиков, в особенности тех, кто меняет девчонок как перчатки после первой ночи, разбивая им сердца и их сказки, которыми они себя ободряли.       — Да... Точно, я пойду...       Терри на секунду почувствовала неловкость, но, поняв, что это странно для ее образа, в ту же секунду скрыла это за маской дерзости и раскрепощенности, опустила свою руку и пошла в ту сторону, из которой шел Люпин, а парень — в сторону, из которой появилась она.       Он немного помедлил, но поспешил уйти. Как только он хотел пойти дальше, перед ним резко появилась опять спешащая Арли, развернув его.       — Куда прешь? У нас урок там. — ее холодный тон успел его отрезвить, и он сам неловко развернулся.       Последняя же, стуча каблуками, прошла мимо блондинки, что тоже развернулась, так же поняв неверное направление. Брюнетка кинула на нее мимолетный взгляд и скрылась в коридоре.       — Мне туда... — Пробормотала Терри, слова ее были будто адресованны самой себе. Она изо всех сил старалась сохранить невозмутимый вид, но под этой тонкой завесой скрывалась буря эмоций, которую она не могла контролировать.       — А мне туда... — Римус поднял руку, его пальцы замерли в воздухе, прежде чем произвольно указать куда – то за ее спину. В его жесте читалась легкая задумчивость, возможно, даже тень сомнения.       На середине пути, в этом непредсказуемом переплетении судеб, они столкнулись. Их руки, словно два неосторожных мотылька, случайно задели друг друга. Для Терри это было как удар током, внезапное вторжение в ее личное пространство, которое заставило ее сердце замереть, а затем бешено забиться. Для Римуса – мимолетное прикосновение, которое, казалось, оставило на его коже ожог от всего невысказанного и утайенного глубоко в душе.       — Кстати, Ремус... — Тереза мгновенно вспомнила причину, зачем вообще шла в эту сторону, ведь искала она как раз его.       Парень остановился и оглянулся в ее сторону:       — Да?       — Знаешь, я тут подумала, — она пару раз похлопала своими изящными ресницами, прежде чем продолжить с той же легкой и беззаботной интонацией, — Мне же в этом году ЖАБу сдавать. Надо все с первого курса повторять. Арлиха помогать не хочет, все лето наставляла меня учиться и читала лекции о том, что нужно было не пинать балду, а учить, зубрить, понимать. Короче, отказалась мне помогать. И я подумала... единственный умный человек, кроме нее, которого я знаю, – это ты. Может, поможешь мне, а?       — Да, конечно! — парень произнес это как – то слишком радостно и, стушевавшись, тут же подавил улыбку, лезшую на лицо.       — Если я не помешаю твоей подготовке к СОВ.       — Да нет... Не помешаешь...       — Ладно. Сегодня вечером в библиотеке? Ты не против? Или будешь гулять? — она обворажительно широко улыбнулась, обнажив свои белоснежные зубы, и тут же сложила руки за спиной, переняв привычку у Арли.       — Нет. Сегодня, надеюсь, не буду, — он пробормотал себе под нос, но, вдохнув поглубже, кивнул. — Тогда сегодня вечером в библиотеке.       — Отлично! Спасибо! — Тереза, вспомнив про время, тут же развернулась и убежала дальше по коридору, скрываясь за поворотом.       Так...       А о чем он думал?!       Это же целый вечер в компании похабной и бесстыжей феминистки!       Зрачки Ремуса расширились от осознания. Только что он подписал себе приговор. Теперь он точно будет весь красный, если у Терезы – которая в придачу старше его на два года – вновь появится игривое настроение, которое она проявляет ко всем близким, даже к Арли, читая ей свои любимые похабные романы.       Парень еле заметно подавил кривую улыбку, в которой смешались искренняя радость и лёгкое смущение, словно холодный осенний ветерок коснулся его щёк. Он медленно повернулся к окну, устремив взгляд на бескрайний осенний простор, раскинувшийся вокруг Хогвартса. Листья на деревьях окрасились в золотисто – красные тона, а далёкие холмы, окутанные лёгким туманом, казались приглашением к размышлениям.       Сколько времени он так простоял здесь, у окна, погружённый в мысли о Терезе? Он и сам не мог сказать — минуты ли растянулись в вечность, или часы пролетели незаметно.       В его душе бушевала буря чувств: радость от предстоящего вечера в библиотеке переплеталась с волнением, которое заставляло сердце биться чаще.       В ту же секунду Люпин побежал в сторону класса, когда понял, что вокруг никого, а значит урок уже начался.

***

      Ремус распахнул двери класса и пролетел мимо нескольких парт, прежде чем сесть за свою парту рядом с Питером, что потерял нос, хмыкая.       Открыл двери он достаточно громко, чтобы некоторые гриффиндорцы со слизеринцами оглянулись и уставились на Люпина, что, казалось бы, впервые в жизни опоздал.       — Ты где был? — пробурчало откуда – то сбоку, с соседнего ряда. Он по голосу определил, что это Джеймс и, видимо, недовольный.       Ремус повернул свою голову ориентировочно в ту сторону, откуда доносился звук, и испытал неподдельный шок.       Поттер сидел рядом за одной партой с Карлой, слизеринкой. Ее темное каре обрамляло лицо. В ее глазах, холодных и проницательных, читалось не просто высокомерие, а глубоко укоренившееся убеждение в собственном превосходстве. Она смотрела на окружающих не как на равных, а скорее как на пыль под ногами, существ, чьи мысли и чувства не имели для нее никакого значения. Ее гордыня была не просто чертой характера, а целой вселенной, в которой она была единственной звездой, а все остальные – лишь тусклыми спутниками, не заслуживающими ее внимания.       Карла была из тех, кто считал себя венцом творения, а всех остальных – лишь фоном для своей блистательной персоны. Она не видела в других людях лишь объекты, которые либо служили ей, либо мешали. И сейчас, сидя рядом с Поттером, она, казалось, даже не осознавала его присутствия, полностью поглощенная своим внутренним миром, где она была королевой, а все остальные – исключительно пешками.       Эту девушку больше всех ненавидела Арли Сойдере, вела с ней откровенную вражду, пару раз они цеплялись настолько, что были готовы перегрызть друг другу глотки.       В прошлом году гриффиндорка получила жестокий выговор, ее почти исключили из – за слизеринки.       Дело было в том, что по какой – то причине Клара и Арли вновь сцепились, дошло до драки. Сойдере била сильнее и опытнее, а ее лицо было настолько безразлично, будто она не избивала человека. Тогда слизеринка отделалась парочкой синяков, уже пропавших благодаря магии.       Дамблдор пригласил к себе Арли, конечно же понимая, что инициатором драки была она, ведь, по видимости, Клара драться не умела.       Она отделалась выговором и предупреждением, но уже в этом году Минерва сделала ее старостой, причем очень неожиданно.       Люпин проморгался, думая, что ему лишь мерещится от недосыпа, но ничего не прошло. Джеймс так же сидел со слизеринкой. Парень начал оглядывать класс и понял, что Флитвик, похоже, пересадил многих, ведь парочка гриффиндорцев так же сидела с слизеринцами.       Его взгляд остановился на Арли и Сириусе, что сидели за одной первой партой, и оба повернули головы назад, смотря на него. Он проморгался. Не могли же и они сидеть вместе по обоюдному желанию? Точно нет.       Или список все же не был ерундой как и шутка Джеймса совершенно не шутка?       Один парень со слизерина вообще сидел с фингалом под глазом и злобно смотрел на Арли, которую загордился Блэк, он еще сильнее нахмурился, а Сойдере, когда перевела взгляд с недавно пришедшего на этого парня, подняла руку и показала этому кулак.       Другая пара девчонок вздыхали, глядя на Сириуса, будто он отшил их, обычно такая реакция была как раз именно у таких девчонок, которые были без ума от этого чистокровного гриффиндорца.       Ремус шире распахивал глаза, когда понял, что пропустил крупную шалость в стиле Мародеров, и повернул голову к взволнованному Питеру:       — Да что здесь произошло?!       Петтигрю вновь хмыкнул.

***

      Арли прошла мимо Терезы с Ремусом, постукивая каблуками, дошла до класса. Эти массивные деревянные двери она не любила по причине того, что их сложно открыть. Девушка собрала в себе все силы, которых было слишком много, и со всей дури распахнула дверь.       После этого послышался мужской крик.       Сойдере вошла в класс и остановилась на пороге, оглядывая слизеринца, который, видимо, планировал выйти или «тусовался у входа». Извиняться она не собиралась, ее этому не учили, поэтому просто решила произнести «я девчонок не бью, я им волосы выдераю» или что – то на подобии.       — Да ладно, не сильно было. — Арли закатила глаза.        — Еще как больно!       Слабак.       — Ты могла бы извиниться! — и под аккомпанемент его крика к ним подскочила другая слизеринка.       Клара Лестрендж...       Как она ее ненавидела!       Арли с самого первого курса была готова убить чистокровную девушку на месте, особенно когда та называла ее «грязнокровкой». У нее была легкая драка с ней в прошлом году, где ее чуть не отчислили из – за умения слизеринки поплакаться где нужно.       — Мне действительно жаль, — Арли вдохнула поглубже и замолчала, специально создавая паузу и заставляя парня надеяться на извинения. — Жаль, что я так слабо распахнула дверь. Если бы знала, чей ты бедный паренек, открыла бы со всей силы, обязательно выбив твою чистокровную кровинушку из твоего носа.       — Что ты сказала, грязнокровка?! — Парень, по – видимому, завелся, а Сойдере хотелось ударить его как раз по этому аристократичному носику.       Но ответить ей не дали.       Мародеры, без Люпина – что был голосом Разума в их компании – который отошел неизвестно куда, сидели подальше на задних партах; они первые, кто сразу заметил этот назревающий конфликт еще до истеричного крика слизеринца.       — Эй, Рафаэль! Можно было бы и поблагоприятнее обойтись с девушкой! — второй крик, крик Сириуса, уже полностью привлек внимание всего класса.       Даже Северус, что листал учебник, повторяя заклинания, обернулся к спорящим, подмечая, что в центре конфликта, как всегда, взрывная характером Сойдере. Он вздохнул и покачал головой, ведь помнил, сколько раз уже говорил ей быть умнее и тише, но, видимо, умна она была лишь в учебе, раз лезла во все возможные конфликты, переворачивая их в драки.       Лили Эванс, которая была одной из соседок Арли по комнате и давно привыкшая к ее скверному характеру и замкнутости, не особо и удивилась тому, что она – непонятным ей образом – врезала слизеринцу по неизвестному месту.       — А ты, Блэк, не лезь! — рявкнул парень, потирая лоб.       Значит, гриффиндорка ударила по лбу, недалеко от носа. А жаль, нужно было сильнее открывать; видимо, ослабла за полмесяца, проведенного в Хогвартсе. Арли сделала мысленную пометку потренироваться, сделать несколько отжиманий после уроков.       Сойдере тоже была против того, чтобы Мародеры полезли сюда, но сказать «Да, Блэк, не лезь» или заменить слово согласия на «Вот именно» она не планировала: это бы прозвучало так, будто, кроме этого, ей вставить совсем нечего.       — Живо извинись! — этот высокомерный тон Лестрендж был настолько противен грифиндорке, что в тот же момент она, готовая влепить ей пощечину или, еще лучше, избить, превратив ее аристократичное личико в кровавое месиво, еле сдержала себя.       — Женщины не извиняются перед такими ничтожествами, — голос Сойдере напротив был полон твердости, а не змеиного шипения слизеринки.       — Ох, я и не приму твои извинения, грязнокровка, пока ты не встанешь на колени, — слова Рафаэля довели ее до точки кипения.       Она, как и Тереза, ненавидела, когда женщин сравнивают с грязной тряпкой для пола; ни за что на свете брюнетка не встанет на колени перед мужчиной, а уж тем более перед таким мудаком, как этот слизеринец, которого она до этого времени не замечала вовсе, как и множество других людей.       — Воу! Спокойнее, Лайт! — это уже был крик Поттера.       Рафаэль Лайт.       Хуже имени, по мнению Сойдере, и не придумаешь.       Мародеры уже поднялись со своих мест, подходя ближе, видимо, заступаясь за Арли. Конечно же, девушка сама и не припомнила, когда это она с ними дружила, да и тем более адекватно общалась, чтобы они резко встали на ее сторону защиты, поэтому, логически поразмыслив, она пришла к выводу, что это все из – за их дружбы с ее сестрицей Терезой.

***

      — Вы вступились за Арли?! — Ремус почти что прокричал, но тут же снизил тембр голоса и немного пригнулся, делая вид, что кричал не он.       — Тише! — шикнул Питер, оглядываясь. Крик оборотня точно был слышен, ведь в классе была лишь сухая и тихая болтовня, не стояло прежнего гула, как когда профессора выходили из класса.       Люпин краем глаза заметил, как Блэк говорил что – то Сойдере, а она хмуро от него отвернулась и смотрела на стену, словно заметив там что – то такое интересное. А в какой – то момент после его фразы, когда на его лице отразилась самодовольная ухмылочка с обнаженными белоснежными зубами, Арли резко ткнула его в бок локтем, да и не особо слабо; на это он зашипел на нее.       — А почему у Лайта синяк под глазом?... — только сейчас до «голоса Разума» Мародеров дошло, что он выглядит как по истинне пострадавшая личность, который все так же хмуро смотрел на Сойдере.       Задавать этот вопрос была страшно, особенно от того, что Ремус явно получит ответ, который подтвердит его догадки и по совместительству это будет очень плохо для и без того проигрышного положения Арли.       — Ну... — Петтигрю опять хмыкнул, снова утирая нос.

***

      По классике жанра уличных драк – гопников – благославных пацанов с района и таких же пацанов, хотя иногда и простолюдины могли подраться, вся толпа зевак собралась вокруг них, встав со своих мест; даже Северус с Лили переглянулись, прежде чем встать и тоже оказаться в этой толпе.       Арли, трое из Мародеров, Рафаэль Лайт и Клара Лестрендж стояли в центре, между ними все больше сгущались тучи напряженности. Сириус чувствовал, что еще немного и Сойдере действительно втянется в драку со слизеринцем, а тот, зная ее вспыльчивый характер, специально начинал выводить ее из себя, и, в отличие от Блэка, выводил он не просто от скуки или ради забавы, а чтобы целенаправленно получить ее гнев, ведь если Арли сорвется... вопрос о ее исключении возникнет вновь.       — Такая грязнокровка могла бы и последить за своим языком, — Лайт вздернул подбородок, как бы показывая, что выше ее почти на голову.       — А чистокровные так не общаются с девушками, — в этот раз встрял Поттер, — Они обычно целуют им руки и боготворят, как в восемнадцатом веке. Видимо, ты забыл, как это делается.       — Да что ты знаешь, Поттер?! Твою-то семью на светских вечерах никогда не увидишь! — каждое слово Рафаэля было пропитано ядом. — А ты, Блэк, предал чистокровную семью, попав на Гриффиндор и общаясь с этими...       — Заткнись! — Сириус резко вышел еще на шаг вперед.       — А Сойдере... Научись женственности, эти твои вечные драки и перепалки с Кларой уже всем надоели. Ты надоела со своими книжками, умным видом, своим безразличием. Может, уже хватит прятаться за маской хладнокровия, особенно когда ты так хочешь меня ударить? — он проговорил это так лукаво.       Напряжение в груди Арли достигло предела. Сжатые в кулаки руки дрожали, ногти впивались в ладони, оставляя болезненные следы. Больше она не могла терпеть. Внутри нее взорвалась буря эмоций – гнев, обида, отчаяние. Не думая, не раздумывая, она резко вскинула руку и с силой обрушила кулак в левый глаз противника. По толпе пронесся единый, потрясенный вздох.       Сириус тут же перехватил Арли, что вновь двинулась вперед, желая нанести еще один не слабый удар; рука у нее была жутко тяжелая, или же она явно профессионально занималась борьбой, раз слизеринец вновь резко закричал от боли. На секунду гриффиндорке показалось, что еще минута — и он заплачет.       Одна рука Блэка обхватила ее талию, притягивая к себе и утаскивая подальше от этой парочки из Слизерина, вторая его рука держала ее занесенный вверх кулак.       — Ты что творишь, Сойдере?! — он прошипел это почти сквозь зубы, подмечая, что она действительно сильна, уж точно посильнее любой девчонки по типу Лестрендж.       — Благородно избиваю этого... Рафлена. Не видно, что ли? — Она шипела так же, как и он, повернув голову к парню так, что остальные могли видеть ее лицо исключительно в идеальный профиль.       — Он Рафаэль Лайт! — Сириус не отпускал ее руки, наклоняясь к ее уху, чтобы никто не слышал их разговора, хотя, учитывая их шипение друг на друга, это больше походило на словесную перепалку двух змей или же их признание в любви на своем шипящем змеином языке. — И я прекрасно вижу, что вы с ним не чаи распиваете и уж тем более не ведете «дружескую» беседу!       — Раз видишь, что спрашиваешь?! Не слепой оказался, молодец, Блэк! — Сойдере дернула руку, которую он перехватил, подавая ему намек, чтобы он разжал свои пальцы: — Может, тебе еще как собачке вкусняшку за это дать в качестве похвалы?!       — Не перегибай палку! Не забывай, что тебе и так грозило исключение в прошлом году! — парень прекрасно знал эту историю и не желал ее повторять лишь ради того, чтобы на факультете был хоть кто – то достойный дать отпор Мародерам, а в особенности проговорить эти свои умные речи – физические или биологические вообще не важно, главное, чтобы говорили, а он просто закатывал глаза на это и называл это сущей скукой, а ее прозвал занудой.       — С каких пор ты печешься обо мне? — ее тон резко стал спокойным, и от такой перемены Блэк словно из горячей воды нырнул в холодную, причем такого от нее он точно не ожидал.       — А с какой секунды ты успокоилась? — он пару раз моргнул, будто это изменит ситуацию, но нет, ему не показалось: ее голос был вполне спокойным.       — Это называется контроль Разума, — Сойдере снова дернулась, но уже всем телом. — А теперь, чтобы остаться живым, отпусти меня.       Его пальцы сомкнулись на её запястье сильнее, и в этот момент она почувствовала, как ногти впиваются в кожу, оставляя на ней неощутимые для нее отпечатки, похожие на полумесяцы. Это было не просто физическое воздействие, а удар по её самоощущению, будто он хотел сказать ей о том, что она сотворила, когда оставила синяк под глазом слизеринца. Затем, так же внезапно, как и началось, его хватка ослабла, и рука её упала, словно потеряв всякую опору. Она ощутила пульс на запястье, что отдавался звоном в ушах, похоже она все же поняла вес своих действий.

***

      — И почему я так ожидал этого? — Ремус покачал головой, устало вздохнув.       Питер снова хмыкнул носом, снова потирая его.       Люпин в этот момент заметил, что Петтигрю делает это слишком часто, что было как-то странно.       — А у тебя с носом что?       — А это Арли... случайно...       И Питер снова хмыкнул, потерел нос, продолжая рассказывать об этой абсурдной ситуации, драке и конфликте между факультетами.

***

      Конфликт обострился тем, что кто-то из гриффиндорцев крикнул фразу: «Наконец – то кто – то поставил слизеринцев на место». Удивительно было только то, что на место поставила не какая – нибудь сильная и более мение накаченная мужская личность, а замкнутая в себе Арли, которая обычно сторонилась общества и редко с кем говорила. Но в этом году все заметили изменения в ее поведении: к ней в последнее время лип Блэк, а ей приходилось с ним «нянчиться» и пытаться как – нибудь доказать ему, что фраза «отвянь от меня» означает буквально «отстать», а он не должен парировать какой – нибудь ерундой из – за своего завышенного самомнения.       В классе стоял огромный шум и гам, все начинали спорить друг с другом, но звездная пара, парень из которой пострадал, затихла. Девушка молча рассматривала лицо своего возлюбленного и что – то шептала ему, видимо, успокаивала.       В мыслях Арли проносилось, что он как настоящая девчонка вот – вот и заревет от легкой боли; ей казалось, что ударила она его не сильно, а он просто неженка.       Питер предпочитал стоять в сторонке, но, подражая друзьям, гордо выпрямил спину и стоял по другую сторону от Арли, а Джеймс стоял так же рядом с ней — видимо, на случай, если она вырвется из рук Сириуса, который так же держал ее за талию, как и в начале, чтобы вовремя перехватить и не устроить более кровавую драку.       Некоторые девушки все обиженно поглядывали на то, как Блэк держал Сойдере, как его руки покоились на ее талии, и начали понемногу ревновать, да еще и злиться на нее за то, что именно она сейчас в центре внимания парня, за то, что он вместе с друзьями – Мародерами вступился за нее.       При этом никто, кроме Мародеров, которые привыкли, что Люпин постоянно оттаскивает их от драк и отговаривает от абсурдных идей, конечно же, не заметил отсутствия Ремуса, который должен был отойти всего на минутку, но пропал на добрые минут пять — даже дольше. За это время конфликт порядком обострился, даже профессор Флитвик будто специально не появлялся.       Да и что он смог бы сделать?       — Прекрасно, драка с Лайтом переросла в словесную битву между факультетами, — Поттер закатил глаза. — Такими темпами они будут приглашать друг друга на дуэли.       — Да какая там драка?! Я его один раз ударила, он уже почти расплакался! — Арли пыталась отцепиться от Блэка и всячески дергалась.       — Они сами хотят подраться, — Сириус пробежался взглядом по всем, все еще удерживая не пытающую успокоиться Сойдере.       — Вообще... похоже, — Питер почесал затылок.       Пара гриффиндорцев уже начинала громко возмущаться, чуть ли не крича на слизеринцев, которые в ответ шипели, как настоящие змеи. Те не стеснялись — называли кого – то грязнокровками, кого – то бедняками, словно это были самые страшные обзывательства на свете. Впринципе, в стиле слизерина. В глазах ребят мелькала смесь злости и обиды, а в воздухе витала напряжённость, будто вот – вот начнётся настоящая дуэль между каждым. Казалось, что даже стены Хогвартса слушают, затаив дыхание.       И все же наконец свершилось: появился профессор Заклинаний. Буквально вбегая в класс, который порядком разголделся, шум и ссоры слышно даже за поворотом.       — Успокойтесь! Успокойтесь все! — Флютвик размахивал руками, но никто, кроме Мародеров, кажется, его и не слышал.       — Да успокоились все! Заткнули рты! — крик Арли прозвучал особенно громко в отличие от профессора; все же недаром МакГонагалл сделала ее старостой, кричать она умела.       Девушка вырвалась из цепких рук Блэка с такой яростью, что едва не рухнула на пол. Но в этом стремительном движении, ее рука совершила непроизвольный, но точный выпад. Острая боль пронзила нос Петтигрю, который стоял слишком близко.       Он вздрогнул, схватившись за лицо, и из его горла вырвался приглушенный звук, полный недоумения и боли. Внезапность удара, казалось, на мгновение парализовала всех присутствующих, заставив их замереть в шоке.       — Ну молодец, Сойдере! Всех решила избить, да? — проворчал Сириус, невольно отступая на небольшой шаг, словно пытаясь уберечься от надвигающейся бури.       — Да, ты следующий! — ответила Арли, и ее слова прозвучали как низкое, угрожающее шипение, вырывающееся сквозь стиснутые зубы.       В тот же миг зал снова загудел, словно растревоженный улей, но теперь этот гул был наполнен новой, более острой враждебностью, еще острее, чем ранее. Некоторые продолжали рукаться, а другие Гриффиндорцы и Слизеринцы, забыв о своих привычных стычках, объединились в едином порыве, их голоса сливались в единый, злобный хор. Они обсуждали Арли, называя ее «настоящей сукой», которая, по их мнению, теперь намеревалась обрушить свой гнев на каждого, кто хоть раз осмелился ее разозлить, а таких было не мало.       Лишь Северус и Лили воздержались от дискуссий, оставаясь в стороне, периодически переглядываясь, но в основном смотрели вперёд на Мародеров и Арли.       — Ой, что будет-то... — Эванс прикрыла рот, что приоткрылся то ли от шока, то ли от страха, ладонью.

***

      — Неужели профессор Флитвик смог всех разнять? — Ремус, конечно, не входил в число тех, кто считал кого – либо слабаком или боязливым, но в способности Филиуса не верил.       — Нет, конечно. — Питер снова потер нос, а Люпин думал, что слава Богу, из носа Петтигрю не пошла кровь, особенно учитывая то, что Тереза говорила ему, что рука ее сестры не слабая.       — А кто тогда? — он снова оглянулся и увидел, как Сириус с Арли неестественно выпрямили спины, сложили руки, как примерные ученики, и с прямыми спинами смотрели вперед.       Может, делали вид, что ни при чем?       Да что за дискуссии у них там за первой партой?!

***

      Конфликт разгорался с новой, пугающей силой. Один из слизеринцев, обезумев, замахнулся кулаком на бедную гриффиндорку, которая отчаянно пыталась защитить лицо рукой. Удар пришелся по руке, и синяк был неизбежен. Тем временем Мародеры, всё ещё ошеломлённые, наблюдали со стороны. Они не могли поверить, как один случайный удар дверью, которым Арли задела Рафаэля, мог спровоцировать столь масштабный конфликт, переростающий в настоящую драку.       Клара Лестрендж стремительно двинулась к Арли, занося руку для пощечины. Но прежде чем удар достиг цели, Сойдере сама перехватила ее запястье.       — Умолешенная?!       — Девушки! Дамы! Мисс Сойдере! Мисс Лестрендж! Прекратите! — Флютвик все кричал, но его мало кто видел из – за низкого роста и мало кто обращал внимание на его напуганные крики.       — Пусть эта скотина извинится! — Лестрендж пыталась вырвать руку из крепкой хватки гриффиндорки.       — О, какие же аристократичные слова! Получше ругательств не знаешь? — Сойдере начала подталкивать слизеринку к конфликту.       Питер все еще ойкал и вытирал нос.       Джеймс ошарашенно оглядывался, видимо, пытался найти Лили и понять, ругается ли она с кем – то, или как и всегда, так же спокойно стоит со своим другом – слизеринцем, над которым Мародеры подтрунивали.       Один лишь Сириус мысленно материл Сойдере, которая, видимо, и сама начинала не просто настраивать на конфликт окружающих, а будто набиралась сил, когда все так обозлены. Он в два шага дошел до девушек, которые уже почти вцепились друг в друга.       — Сойдере, прекрати, отпусти ее, — Блэк пытался говорить спокойнее, чтобы ее агрессия не перешла и на него; казалось, он только сейчас заметил, насколько конфликтной была личность Арли.       — На колени встанет, извинится, и отпущу, — видимо, девушка коверкала требования слизеринки либо же имела гордыню повыше, чем у Клары.       — Арли, — Сириус уже будто взмолился, он говорил так, словно читал молитвы ради того, чтобы она успокоилась. — Пожалуйста, отпусти ее.       Лестрендж всячески дергала свою руку, пытаясь выкрутиться, но гриффиндорка была намного сильнее.       — Отпусти, тварь! — слизеринка уже подняла вторую руку, чтобы высвободиться, пока на фоне кричал и просил остановиться Филиус, но, поняв, что это бесполезно, бросил это занятие и помчался не пойми куда из класса Заклинаний.       — На колени! — это был настоящий крик, она поистине требовала покорности и жалостливого вида слизеринки под своими ногами.       Чернота ее зрачков казалась абсолютной, словно они втягивали в себя все вокруг, оставляя лишь пустоту. Вся ее фигура, от властного, пронзительного взгляда до непоколебимой, почти каменной осанки, теперь излучала ауру, которая была не просто внушительной — она была по – настоящему устрашающей. Эта трансформация была ощутима, как изменение атмосферы перед грозой.       Властный взгляд, прежде лишь отражавший ее волю быть лучше и умнее, теперь стал предвестником чего – то более темного. Непоколебимое желание стать лучше и сильнее, которая всегда была ее отличительной чертой, теперь приобрела оттенок опасности, заставляя сердце биться быстрее. Ее облик стал воплощением неотвратимости, вызывая трепет и заставляя задуматься о последствиях любого неосторожного шага.       — Арли...       Едва уловимый шепот Сириуса, произнесший ее имя, растворился в густом тумане, окутавшем сознание Арли. Мир вокруг нее сжался до точки, до единственного звука, звука криков Клары, что так тщетно царапала руку Сойдере, чтобы та отпустила ее, но в то же время это оставляло ее глухой ко всему остальному. Звуки, запахи, даже прикосновения – все исчезло, оставив лишь пустоту, наполненную эхом болезненных воплей слизеринки. Она не слышала ничего, кроме этих душераздирающих криков, которые начили предавать ей сил, уголки ее губ почти приподнялись в легкой победной улыбке, но она сдержалась, осталась с таким же непроницаемым лицом.       — На колени, Лестрендж, живо!       Внезапно, словно из глубин ада, вырвался крик. Это был не просто крик, это был первобытный рев, наполненный яростью и абсолютной властью. Голос, который не терпел возражений, который требовал лишь полного, безоговорочного подчинения.       Рука Клары дернулась, инстинктивно пытаясь отстраниться, но пальцы ее, острые, как когти хищницы, впились в тыльную сторону ладони Сойдере. Каждый ноготь оставлял тонкую, жгучую царапину, а хрупкое запястье слизеринки сжималось с такой силой, что казалось, вот – вот треснет. Арли тянула Лестрендж вниз, ее собственная рука, словно стальная ловушка, не давала девушке вырваться.       И в этот момент, когда сопротивление стало бессмысленным, когда боль и страх смешались в единый, парализующий коктейль, Клара почувствовала, как ее колени коснулись холодного пола класса Заклинаний. Она опустилась, не по своей воле, а под давлением чужой воли, и из ее груди вырвался сдавленный, полный отчаяния рев, который, казалось, отражал всю глубину ее унижения.       Сириус схватил руку Арли, которой она держала Клару, пытался хоть как – то разжать эту хватку, убирал ее пальцы, но сейчас она обладала некой немыслимой силой, и это так не пугало, наоборот — это было скорее странно; даже не ее садистские наклонности и желание превзойти всех, странно было то, что она зациклилась на этой слизеринке, то, что резко у нее появилась такая сила.       — Так, что здесь происходит?! — в класс забежала Надя Рашмен, запыхавшаяся, со стуком своих каблуков, с рыжими волосами, что, похоже, от бега лезли на ее лицо. Она убрала пряди рукой, глубоко дыша, видимо, от гнева.       Эта женщина была в числе тех, кто любил своих учеников, могла шутить с ними, была любимицей почти у всех, но когда надо, ее праведного гнева не избежать; ее одновременно любили и боялись больше всех остальных профессоров.       — Сойдере! — взревела рыжая, подлетая к девушке и с легкостью разнимая их, убирает руку Арли, но при этом лицо брюнетки остается таким же нейтральным, будто ничего и не было.       Клара же тяжело дышала от страха, а из ее глаз слезы лились водопадом, пока ее сердце колотилось в бешеном ритме. Казалось, в легких кислорода больше не было, эта гриффиндорка словно запретила ей дышать, а слизеринка подчинялась.       — Это что такое?!       Под крики женщины все утихомирились и опустили взгляды в пол, чувствуя некий стыд перед любимой профессоршей, даже не замечая Филиуса, который стоял на заднем плане за спиной рыжей и был загорожен Блэком с Сойдере.       Рафаэль Лайт как – то и не обращал внимания на свою девушку, просто смотрел сквозь нее, видимо, и не любил ее вовсе, а просто встречался, может, из жалости, а может, из – за ее влияния в магическом обществе, из – за ее чистой крови.       Сириус тихо выдохнул. Появление Рашмен радовало как никогда: он бы и так обрадовался появлению любого профессора, который смог бы разнять эту драку — или что это вообще было между Сойдере и Лестрендж?       В глубине души Блэк, конечно же, волновался за Арли, но лишь потому, что она была сестрой Терезы, с которой Мародеры хорошо сдружились. Хоть блондинка и не постоянно общалась с их компанией, но за Даглас они точно вступятся горой, даже Ремус, который был неконфликтным человеком.       А в глазах Арли, темных и непроницаемых, словно стеклянных, уже будто и ничего не отражалось. Ни единой эмоции, лишь холодное безразличие и отстраненность. Как два ее верных друга шли за ней попятам, прикрывали ее лицо, представая перед всем миром, защищая хозяйку как могли.

***

      — Тогда появилась Рашмен, — Питер продолжал утирать нос, а Ремус думал, что его нужно отвести в медпункт после урока, проверить, что там с носом. — И рассадила нас так.       — Чтобы было еще больше конфликтов?! — Люпин возмущенно вновь оглянулся, ведь такое ощущение, что рыжая специально посадила всех с теми, кого они ненавидели или недолюбливали.       — Она же сторонница того, чтобы факультеты смешивались, — Петтигрю пожал плечами. — Рашмен вообще с самого начала была против того, чтобы в Хогвартсе существовало разделение на факультеты; по ее мнению, лучше учиться всем вместе, разделиться по группам, по спискам и... что еще она говорила на истории магии?       — Это не важно! — оборотень отмахнулся от друга. — А если все опять начнут драться?       — Не начнут. Рашмен уже с самого начала там стоит, — и кивнул в сторону конца класса. — Ты ее просто не заметил.       Когда Ремус оглянулся, он действительно с ужасом посмотрел на рыжеволосую профессоршу, которая стояла в отдалении, наблюдая за учениками, скрестив руки на груди.       Теперь понятно, почему в классе нет такого гула, как прежде...       — Мистер Люпин, вы опоздали на урок на целых пятнадцать минут. Это непростительно, будете отрабатывать у меня, — Надя откинула свои волосы назад. Когда она называла учеников «мистер» или «мисс», ничего хорошего ждать не стоило, ведь обычно, когда она была в настроении и ничего не имела против ученика, то просто называла по фамилии. Рашмен была простой профессоршей в отличие от других, что обращались к своим ученикам более формально, а не так живо, как она.       — Пятнадцать минут?! — Ремус обернулся к другу и вновь зашипел на него. — Вы затеяли это все за пятнадцать минут, пока меня не было?!       — Вообще – то эта драка длилась пятнадцать минут, а началась... через минут пять после твоего ухода, — и пробурчал себе под нос: — Может, даже меньше...       — Вот именно! Ты где был?! — на секунду Джеймс хотел добавить обращение «скотина», видимо, набравшись вежливых ругательств от аристократки, но вовремя отмахнулся от этой мысли, прикусив язык, да и звучало бы это слишком иронично.       — Ты так говоришь, будто я во всем виноват! — Ремус развел руками, почти вновь ударив бедного Питера по носу, а тот почти обиженно заскулил и побыстрее прикрыл свой нос.       Мародеры уже знали, что праведного гнева и лекции от «голоса разума» их компании после уроков им точно не избежать — уж слишком он был рассержен, не так, как прежде.       — А кто, кроме тебя, способен разнять этих?! — Сойдере сразу же обернулась и так же прошипела, но вся их перепалка была отчетливо слышна в этом мертвенно тихом классе. Видимо, девушка их «Мародерами» называть не горела желанием. — Ты от них такими темпами просто не должен отходить ни на минуту!       — Ты вообще молчи! — Сириус так же обернулся, но ругался с соседкой по парте. — Сама со всей дури открыла дверь, еще и нас втянула!       — Я вас не втягивала, вы сами втянулись! Вас никто и не просил, вообще – то!       — Ты Питера бедного ударила! — крикнул Поттер громче шипения и шепота, поэтому сразу же пригнулся.       — А ты замолчи! — в унисон прокричали Блэк и Сойдере, а затем недоверчиво покосились друг на друга, словно оба только что хотели зарезать друг друга, а не просто совместно прокричали фразу.       — Сам бросил меня одного успокаивать ее, пока... летал в своих облаках! — видимо, Сириус не хотел сильно позорить друга перед всеми, хотя казалось, все и так знали о любви Поттера к Эванс; может, только она одна не подозревала о том, какой он на ней помешанный.       — Так, тихо все! — крикнула Рашмен, отталкиваясь от стены. — Ремус, иди отведи Питера к мадам Помфри, иначе он так задохнется, пока свои сопельки из носа будет вытирать!

***

      Когда Люпин и Петтигрю вышли из класса, в тот момент первого осенило, что профессора заклинаний не было видно в классе, а вместо него надзирательницей была профессор истории магии.       — А... — он оглядел коридор, будто пытаясь найти доброго профессора. — Флитвик где?       — К Дамблдору ушел, — Питер снова хмыкнул и утер нос.

***

      Ремус битый час объяснял Терезе всю суть защиты от тёмных искусств, но блондинка будто отказывалась вникать. Слова, звучавшие из уст Ремуса, были полны логики и умных речей по пройденным темам, но Тереза воспринимала их как фоновый шум, не более. Её мысли витали где – то далеко, среди замков, обычных парней и вечной весны, места, где никакие тёмные силы не могли омрачить её розовые мечты.       Просидев битый час и скучающе смотря куда угодно – на узоры на ковре, на пылинки, танцующие в лучах полумесяца, на собственные ногти, – Тереза, наконец, не выдержала. С лёгким вздохом, полным подростковой драмы, она опустилась на колени Ремусу, уютно устраивая голову на его бедрах. Это было совершенно в её духе – этакая откровенная бестактность, которую она, впрочем, никогда не ставила себе в упрёк. Для неё такое поведение было естественным проявлением дружеской близости, не более.       Ремус, чувствуя вес её головы на своих коленях, лишь вздохнул.       Он видел, как старается, как напрягает мозг, но понимал, что для Терезы эти лекции — сущая скука. Её, семнадцатилетнюю, больше волновали балы и наряды, чем потенциальные угрозы от тёмных магов. Он погладил её по светлым волосам, чувствуя, как невольно улыбка трогает его губы. В такие моменты он забывал, что ему всего пятнадцать; перед ним была просто Тереза, его дорогая, бестактная подруга.

***

      Арли Сойдере же тем временем до девяти вечера просидела за формулами в маггловских книгах, порешала задачи, повторила все термины по физике, вспомнила таблицу Менделеева и все химические элементы.       Час посвятила тому, чтобы подготовиться к завтрашней контрольной работе по зельеварению, а когда все ее соседки по комнате начали ложиться спать, брунетка недовольно взяла палочку и зачарованный дневник, залезла под одеяло и, произнеся «Люмос», тем самым создавая свет под этим одеялом, принялась читать басни своей бабушки.

Том сделал крестражи когда был на пятом курсе.

Кстати, прямо как ты сейчас

      Что еще за крестражи? Что несёт её бабушка? Где она нахваталась этих странных слов? Арли смотрела на строчки недоумевающе, пытаясь расшифровать смутно знакомый термин, словно то был тайный код или забытое заклинание. Сойдере что – то да и слышала такое, но никак не могла вспомнить.       Крестражи...       Звучало как что – то тёмное, скрытое, возможно, даже опасное.       И до жути интересное.       Что за крестражи, бабушка?

***

      Бабушка тогда усмехнулась, словно это была какая – нибудь смешная шутка, хотя отчасти так и было.       Ее третья внучка, знающая почти все на свете, погруженная в науку, являющаяся самой умной девушкой, которую женщина когда – либо знала, понятия не имела, что такое крестражи.       Да это же абсурд! Крестражи, моя дорогая, это очень сложные вещи. Вещи, которые связаны с разделением души. Это когда человек, чтобы стать бессмертным, прячет часть себя в каком – нибудь предмете.       Арли не писала ничего уже больше полуминуты.       Она уже хотела захлопнуть дневник, подумав, что внучка завалилась спать или вовсе опять пошла учиться и насиловать свой мозг, у которого явно была безразмерная память, ведь по – другому не объяснить того, почему она всё так хорошо запоминала с первого раза и мучила себя, постоянно повторяя, словно и ничего не помнила вовсе.

Расскажи подробнее бабушка.

      Женщина не видела, но ей казалось, что эти слова выписаны с холодной расчетливостью и умением сохранять свой мозг и разум в полном трезвом виде, ничем не затуманенном.       — И зачем ты сказала это ей, Хатидже? — в голове женщины пронесся мужской голос.       Он был обволакивающим, словно бархат, но с едва уловимой стальной ноткой, способной пронзить до костей. В нем звучала уверенность, граничащая с абсолютной властью, и при этом – невыразимая печаль, как эхо давно забытой клятвы. Это был голос, который мог шептать самые нежные слова, заставляя сердце трепетать, и одновременно – рокотать громом.       Он был чист, лишен каких – либо акцентов, словно выточен самой природой для того, чтобы звучать безупречно. Интонации его менялись с гипнотической плавностью: то были тихие, почти вопросительные ноты, в которых сквозила бездонная глубина, то – резкие, отрывистые, будто удары кнута. Но эта фраза звучало как первое, она уже давно не слышала второй вариации голоса этого мужчины.       В каждой фразе, в каждом звуке чувствовалась затаенная сила, невидимая, но ощутимая, как радиация. Этот голос мог ласкать слух, обещая рай, и тут же – ввергнуть в ад, произнося проклятие.       Жизнь, казалось, не касалась его, оставив в нем лишь вечную, неизменную сущность.       Пока существует она будет существовать и этот голос.