just lovers (like we were supposed to be)

У Мелани определённо есть потенциал. Она ещё молода, но её страсть к спорту неоспорима и подаёт большие надежды. В этом есть что-то особенное: как она внимательно слушает всё, что говорит Регулус, с широко раскрытыми глазами, сосредоточенными, словно у совы; как она снова и снова пытается выполнить движение правильно и не успокаивается, пока не получится; как она нетерпеливо задаёт вопросы, требует, чтобы он показал ей шаг за шагом, как сделать то, чему она отчаянно хочет научиться, и как она тратит дополнительное время после обычных тренировок команды Когтеврана, чтобы встретиться с Регулусом на поле, стремясь улучшиться. Регулусу потребовалось много времени — и то, что от него отказались, а затем он вновь наладил отношения с братом, — чтобы понять: прикладывать усилия, чтобы стать в чём-то хорошим, так же достойно восхищения, как и обладать природным талантом. Он не лучше неё лишь потому, что ему не приходится работать так же усердно; когда-то он бы так и не подумал — ни о ней, ни о самом себе. Есть что-то удивительно прекрасное и облегчительное в том, что у него всё ещё есть причина летать. Приходить на поле, садиться на метлу и позволять миру исчезнуть. Выполнять упражнения в воздухе и ощущать хотя бы крупицу того восторга, который дарит квиддич. Он не хочет признаваться в этом даже самому себе, но ему не хватает игры. — Чёрт возьми, ты гениален, — выдыхает Мелани, опускаясь за ним на землю. Она буквально падает на траву, грудь тяжело вздымается, руки раскинуты в стороны, а метла валяется чуть поодаль, у лениво разжатых пальцев. Регулус усмехается и опирается на свою метлу — он вымотан не так сильно, как она. Впрочем, у него за плечами на несколько лет практики больше, чем у неё. — Ты сейчас пожалеешь, что легла, — лениво замечает он. — Потому что вставать обратно совсем не захочешь. — Только не заставляй меня вставать, — стонет Мелани, закидывая руку на глаза. — Сядь, а? Дай мне минутку. Может, две. Или десять. — Устала, да? — протягивает Регулус, но всё-таки опускается на землю, прислоняясь к метле. Он кладёт её поперёк колен и начинает стирать пыль с древка рукавом. Нужно будет отполировать. — Ты жестокий, — заявляет Мелани, но в голосе слышится одобрение, будто ей это в нём нравится. Он лишь тихо мычит в ответ. Она приподнимает руку и смотрит на него. — Жаль, что я не сыграю против тебя в настоящем матче. Ну, в нормальном. — Считай, что тебе повезло. Я бы тебя разгромил. — Зато это было бы круто. — Ах, значит, вот это главное для тебя? — Очевидно. — Понятно, — уголки губ Регулуса дёргаются. — Тогда и вправду жаль. Мелани приподнимается на локте и начинает рассеянно рвать траву, хмурясь. — Тебя правда выгнали только потому, что ты… у тебя есть парень? — В некотором смысле, — осторожно отвечает Регулус, не желая вдаваться в более мерзкие подробности — вроде опасений команды, что он будет «пялиться на их члены» или что-то в этом роде. — Это глупо, — говорит Мелани. Регулус тихо соглашается. — А что ты вообще… — она запинается. — Что тебе вообще в них нравится? — В них? — В парнях, — уточняет она. Брови Регулуса невольно взлетают вверх. — Сколько тебе лет? — Четырнадцать. Только исполнилось. — Мм. Ну а тебе что нравится в парнях, Мелани? — с иронией отвечает он. — Мне нравится, когда они тихие. — Ты… — Регулус моргает и неожиданно смеётся. Она чуть смущённо улыбается в ответ. Он смеётся ещё немного — мягко, искренне. — Ладно. Да. Хорошо. — Это… это всё, на самом деле, — бормочет она, и улыбка немного гаснет. Она снова смотрит на него, затем опускает взгляд, нервно щиплет траву. Голос становится тихим, она почти переходит на шёпот. — Больше мне ничего не нравится. — Нет? Нависает тишина ненадолго. Потом она сглатывает и вдруг выпаливает: — Это дерьмово, потому что все мои подруги внезапно начали говорить о парнях, о том, как они им нравятся, а мне — нет. Я просто… не понимаю. Есть один парень на курсе, Билли Анвенби— — Невезучее имя. — Вот именно! Спасибо! В общем, все девочки по нему сходят с ума, потому что у него красивые волосы, он хорошо поёт и играет в команде Пуффендуя по квиддичу. А это глупо, потому что у меня тоже красивые волосы, я тоже пою и играю в команде, но они никогда не— — А-а, — тихо произносит Регулус, когда она обрывает себя. Невольно он думает: Доркас, как же я хочу, чтобы ты была здесь. — Ты хочешь, чтобы девочки сходили с ума по тебе. — Ну… не все, — неуверенно признаётся Мелани, подтягивая колени к груди. Она смотрит на него с нахмуренными бровями. — Тина Талкотт. Она такая красивая. На год старше. Она всегда разговаривает со мной в гостиной и помогает с эссе по ЗОТИ, и она… она постоянно делает мне комплименты. Но я не думаю, что она… э-э… такая, как я. — Их взгляды встречаются. — Как мы. Регулус чувствует себя совершенно не в своей тарелке. Он не готов к этому разговору и не совсем понимает, что должен сказать, чтобы её успокоить. Трудно поверить, что она просто взяла и рассказала ему это — то, о чём говорить совсем непросто. Разве что с теми, кто понимает. Безопасность — когда рядом есть тот, кто понимает — безусловно очень важна. Он даже не знал, что может быть таким человеком для других. Ему было четырнадцать, когда он сам начал это осознавать. И он помнит, как это было ужасно. Он помнит и облегчение, которое дала ему Доркас. С того самого дня, как его распределили в Слизерин, она сидела неподалёку. Когда он, первый из курса, сел за стол, Доркас подвинулась, освобождая место напротив Нарциссы. Она тогда была второкурсницей, которая уже знала, каково это: бояться и чувствовать одиночество при распределении. Тогда они не стали друзьями сразу, но к третьему курсу разговаривали каждый раз, когда встречались, и часто занимались вместе, несмотря на разные предметы. По-настоящему они сблизились на четвёртом курсе Регулуса — пятом для Доркас. Поздний вечер у камина в гостиной. Она жаловалась на Эйвери, который продолжал звать её на свидания, несмотря на отказы. В середине тирады она заявила, что никогда не будет заинтересована — ни в Эйвери, ни в любом другом парне. И Регулус, уже переживавший свой кризис, связанный с Джеймсом Поттером, уловил это. И тот ужас, что мелькнул в её глазах. Тогда он впервые признался. И между ними возникла связь — простая, несокрушимая солидарность, безопасность и принятие. Так что он знает, что ищет Мелани. Тот самый тихий кивок одной души другой. Узнавание. — Мне тоже было четырнадцать, когда я начал это понимать, — медленно говорит Регулус. — Иногда это кажется до боли очевидным, когда все вокруг чувствуют то, чего не чувствуешь ты. И порой… — он пожимает плечами, — ты влюбляешься в того, кто не может ответить. И это больнее, потому что и без того приходится бороться с собой. А потом думаешь: может, если бы мир был другим… или ты был другим… желание не ранило бы так сильно. — Я знала с девяти, — признаётся Мелани. — Ну… насколько могла тогда понять. Мы играли на улице, и всегда девочки «выходили замуж» за мальчиков. А я спросила, почему не могу выйти замуж за девочку, потому что не хочу за мальчика. После этого со мной больше не играли. — Да, дети — те ещё маленькие засранцы, — задумчиво говорит Регулус. Она смеётся. — Это было здорово. То, что ты сделал. Я не была на завтраке тем утром, но потом услышала… И у меня так заколотилось сердце, что я хотела — даже не знаю… Летать, наверное. Я чувствовала, будто лечу. Мне пришлось спрятаться в туалете, потому что я улыбалась как ненормальная. А потом ты сказал это прямо на матче, будто это… будто это нормально. И это… многое значило. Для меня. И если это — единственное хорошее, что вышло из одного из самых страшных моментов его жизни, значит, оно того стоило. У Регулуса нет желания менять мир, но изменить её мир — мир юной девушки, к которой он неожиданно для себя привязался, — для него значит очень многое. В этом нет ничего эгоистичного, и он странным образом гордится собой за это. За всё это. — Мне было страшно, — признаётся Регулус. — Правда? — спрашивает Мелани, резко вскидывая взгляд; её пальцы замирают в траве. — Тогда зачем ты это сделал? — Тогда я ещё не знал, — его губы невольно изгибаются, — но, думаю, я сделал это ради тебя. — А ради себя? — спрашивает Мелани, широко улыбаясь, и её глаза загораются. Регулус тихо смеётся, запрокидывает голову и смотрит в небо. Его грудь будто стала шире обычного, словно в неё помещается гораздо больше, чем прежде. — И ради себя тоже.

***

Ужасные родители, должно быть, находятся в какой-то жуткой гармонии, раз они оказываются такими ужасными почти одновременно. Либо это просто совпадение, либо родители Регулуса и отец Эвана (не его мама, которая, честно говоря, балует его сколько может, будучи в тени собственного мужа) сговорились, чтобы нарочно сделать их жизнь гораздо хуже примерно в одно и то же время. — Вы, должно быть, шутите, — вырывается у Эвана, глаза выпучены, он смотрит на Слизнорта так, словно тот сошёл с ума. — Вы абсолютно точно сошли с ума. Слизнорт приподнимает брови, но выглядит усталым. — Мистер Розье, я понимаю, что это может показаться… чрезмерным, но угроза того, что вас могут исключить из школы, была крайне реальной, и мне это было ясно. Это было… — Этот чёртов лживый ублюдок, — шипит Эван, вся его мимика искажена, глаза сверкают яростью. — Он не может так поступить. Он не может… это невозможно… — Ты прав, он не может, — соглашается Регулус. — Я уйду. — Заткнись, Рег, — в один голос говорят Барти и Эван. — Я не шучу, — настаивает Регулус. — Проблема очевидно во мне, так что я просто… вы можете остаться. Зачем вам— — Проблема не в тебе, и я не позволю отцу выгнать тебя из нашей спальни, — резко говорит Эван. — Не смей. Он уже разрушает мою жизнь; я не дам ему разрушить и твою. — Таким образом, — осторожно говорит Слизнорт, — директор не позволил бы этого без… ну, вмешательства родителей студента. Жалобу подал отец мистера Розье, так что дело касается исключительно его. Вы останетесь в своей комнате, мистер Блэк. Мистер Розье, иначе… — Вы не можете просто соврать и сказать, что сделали это? — мямлит Барти. — Нет, конечно же нет, потому что кто-то обязательно как-нибудь донесёт это до него, — рычит Эван, расхаживая туда-сюда перед кроватью. — Толпа идиотов, у которых ни хрена… — Мистер Розье, обязательно ли это грязное выражение? — Отвали, Слизнорт. — Послушайте, сэр— Регулус прочищает горло. — Он это не всерьёз, профессор. Просто немного разгорячился. — Оглянувшись на Эвана, он посылает ему резкий, многозначительный взгляд. — Всё в порядке. Просто сделай это, хорошо? — Не в порядке, — резко отвечает Эван. — Это моя чертова комната, моя жизнь, мои друзья и мои собственные решения! Я не— — Мистер Розье, — перебивает Слизнорт, — боюсь, что он может отчислить вас из школы, если… если сочтёт нужным. Глаза Эвана медленно закрываются, челюсть сжата, и он тяжело вздыхает, прежде чем снова открыть глаза. Он смотрит на Слизнорта с плотно сжатыми губами. — Мне почти семнадцать через три месяца. Он ведь не сможет тогда меня выгнать, да? — Нет, — соглашается Слизнорт. — Когда вы станете совершеннолетним, он ничего не сможет сделать, если вы не согласитесь. Он, возможно, попробует, но если вы захотите остаться — останетесь. — Только никто не заселится сюда, — заявляет Эван, встречая взгляд Слизнорта и перебивая его, когда тот пытается что-то сказать. — Нет. Нет, я могу без шума пережить три месяца, хорошо, но я ни за что не поменяюсь с кем-то. Да хоть в чулан меня поселите — мне всё равно, но никто другой сюда не переедет. Слизнорт выглядит напряжённым. — Я… ну, это не так просто, как кажется, найти свободное место, мистер Розье. Самое простое решение — обменяться с… — Да, самое простое решение для вас, — рявкает Эван, скрестив руки. — Но не для Регулуса. — Эван, — предупреждает Регулус, в голосе слышна острота. Эван фыркнул, поднял руку в знак «хватит», явно не желая сейчас с ним разбираться. — Нет, не имеет смысла притворяться, что приглашение кого-то в нашу комнату не приведёт к проблемам. Найдите другое решение, или— — Я говорил тебе, мальчик мой, — устало твердит Слизнорт, — это не так просто. Решения не падают с неба прямо к нам. — Ну, их же нужно обдумывать, понимаете, — лениво протягивает Барти, приподнимая бровь. — Чтобы решить проблему, нужна хоть какая-то логика и ум. Так что, профессор, неужели у вас нет логики и ума? Вы что— — Послушайте-ка, — перебивает Слизнорт, явно и слышимо обиженный. — Комната старосты, — заявляет Регулус. Слизнорт на мгновение заикается, моргает, а Барти и Эван удивлённо смотрят на него. — Что вы—? — Комната старосты, — повторяет Регулус, медленнее. — Эван может туда переехать. Она не используется. — Возможно, мистер Блэк, но мистер Розье не староста, и так не делается, — отвечает Слизнорт. — Это отдельное пространство для старосты, которое он заработал. — Староста не будет против, — сухо сообщает Регулус, приподнимая бровь. — Я знаю это, потому что староста — мой парень, понимаете. Барти улыбается, а Эван мягко фыркает, глаза его загораются: — Ах, да, это решение. Почему бы вам не спросить его, профессор? Всего на три месяца, и если ему не сложно — какой от этого будет вред? Разве вы позволите студентам рисковать? Конечно же нет, сэр. — Я… ну, конечно же, нет, но— — Слизнорт выглядит немного растерянным, оглядываясь вокруг, и Регулус уверен, что бедному человеку не помешал бы один стаканчик. Или пять. — Ах, ладно, хорошо. Собирай свои вещи, Розье. Пойдём к профессору МакГонагалл и к старосте, посмотрим, как они отреагируют. Если кто-то из них будет против, тогда обмен на три месяца, и это окончательно. — Отлично, — бормочет Эван, щёлкая волшебной палочкой по своему сундуку и бросая взгляд на Барти. — Оставайся здесь. Никто не сможет зайти, да? Пусть стоят в коридоре, мне всё равно. — Конечно, — улыбается Барти. Слизнорт, всё ещё выглядя ошеломлённым и измученным, делает двойной взгляд, отступая в сторону, когда книги с подставки Эвана летят в его сундук. — Это змея? — спрашивает он. — Нет, — хором отвечают Регулус, Эван и Барти. — Иллюзия, — предлагает Барти. — Её даже нет здесь, — соглашается Эван. — Вы хорошо себя чувствуете, профессор? — спрашивает Регулус. — Я— — Слизнорт качает головой, затем нарочито отворачивается с фырканьем. — Ну что ж, пошли. Слизнорт настолько растерян и раздражён, что даже не замечает, как Регулус выходит за ними через несколько мгновений. Он хватает сундук Эвана как предлог, но выглядит уже полностью измотанным. Когда они доходят до кабинета МакГонагалл, та остаётся удивительно невозмутимой при виде трёх слизеринцев разных возрастов, пришедших с просьбой. Она приглашает их, выслушивает ситуацию и предложенное решение, сохраняя абсолютно нейтральное выражение лица. В конце она встаёт и объявляет, что решение зависит исключительно от того, что скажет мистер Поттер. Эван выглядит самодовольно. Дорога от её кабинета до входа в общий зал Гриффиндора проходит быстро. МакГонагалл всегда движется так, будто у неё есть дела. Регулус тайно ценит это. Эван и Слизнорт, конечно, меньше рады спешке. Вход в портрет мгновенно открывается, МакГонагалл проходит сквозь него, а звук смеха и разговоров разливается по залу. Регулус мгновенно узнаёт смех Сириуса; он уверен, что узнает его даже за версты. Эван и Регулус одновременно переглядываются и наклоняются в сторону, заглядывая внутрь, когда МакГонагалл строго зовёт Джеймса. Регулус видит, как Сириус, Джеймс, Питер и Люпин одновременно поднимают головы, выражая осторожность. Но как только они замечают Регулуса и Эвана, Джеймс и Сириус вскакивают с дивана. — Только мистер Поттер, — объявляет МакГонагалл. — Только… что? Но Регулус же снаружи, — мгновенно протестует Сириус. — Он мой брат. Почему— — Мистер Блэк, это вас не касается, и не будем притворяться, что мистер Поттер не расскажет вам всё сразу, — раздражённо отвечает МакГонагалл. — Итак, Поттер, пожалуйста… Регулус и Эван выпрямляются, МакГонагалл ведёт Джеймса, который с любопытством поглядывает на Регулуса, слегка обеспокоенно. Его выражение лица — милое, даже растерянное. — Эм… что-то случилось? — осторожно спрашивает Джеймс. — Профессор Слизнорт и мистер Розье пришли с просьбой, на которую вы имеете полное право дать отказ. Мистер Блэк— — МакГонагалл делает паузу, заметно удивляясь. — Почему вы здесь, мистер Блэк? — Стимул, — признаётся Регулус. — Я его парень. Он не станет говорить мне «нет». — Послушайте, сэр, — сбивчиво спотыкается Слизнорт, явно готовый сорваться. — Отец Эвана не хочет, чтобы он жил со мной, — продолжает Регулус, приподнимая бровь. — Ему ещё три месяца до семнадцати, так что если не выполнить, его исключат из школы. — Это… — ноздри Джеймса раздуваются, он крепко сжимает челюсть. — Да, хорошо. Конечно, я помогу. Не знаю, чем именно, но помогу. — Мистер Поттер, они ещё даже не сказали, что нужно делать, — говорит МакГонагалл, слегка сжав губы. Регулус не понимает, одобряет она или просто старается не засмеяться. — Всё равно это «да», так что продолжайте, — говорит Джеймс, пожимая плечами. — Комната Старосты, — повторяет Регулус. Глаза Джеймса не загораются узнающим блеском. Он не понимает, к чему это, но всё равно кивает: — Да, ладно, конечно. Что угодно. — Вы согласны с этим? — спрашивает МакГонагалл, подняв бровь через очки. — Полностью согласен. — Поттер, с чем именно вы согласны? — Э… комната старосты, — робко уточняет Джеймс. — МакГонагалл вздыхает. — Они хотят поселить мистера Розье в комнату старосты, технически вашу комнату, на три месяца до его дня рождения. Вы согласны? — О, — Джеймс моргает, затем фыркает. — Да, конечно. Я там не живу. Почему бы и нет? — Мистер Поттер, это ваше заслуженное пространство, — напоминает Слизнорт. — Да, но мне нравится жить с друзьями. К тому времени, когда назначают старосту, они обычно уже не пользуются своими комнатами. Я даже никогда не спал в кровати. Она полностью в твоем распоряжении, Розье. — Спасибо, Поттер, — улыбается Эван. — Ты оказывается…нормальный. — Оу, спасибо, — говорит Джеймс, оживляясь. Регулус закатывает глаза. — Если вы двое закончите «сближаться»… — Верно, мистер Блэк прав, — говорит МакГонагалл. — Профессор Слизнорт, пожалуйста, сопроводите мистера Розье в новую комнату и убедите его отца, что он… размещён. На этом всё. Спасибо, мистер Поттер, за помощь. Пять баллов Гриффиндору. И, как я понимаю, это остроумное решение было принято мистером Блэком, так что вдобавок пять баллов Слизерину. — Ну, теперь я чувствую себя обделённым, — шутит Эван. — Спокойной ночи, мистер Розье, — бормочет МакГонагалл, быстро уходя. — Пять баллов Слизерину, мистер Розье, за терпение перед таким отцом, — твердит Джеймс, улыбаясь. Очки, конечно, не зачтутся, если они не от профессора, но суть всё равно заставляет Эвана рассмеяться. Слизнорт выглядит усталым. — Это не— — Я провожу тебя обратно в подземелье, — заявляет Джеймс Регулусу. — Пойдёмте, мистер Розье. Разместим вас, — устало говорит Слизнорт, и Эван следует за ним, бросив последнюю усмешку в сторону Регулуса. Джеймс наблюдает, почти смеясь: — Бедняга выглядит так, будто вот-вот вырвет себе волосы. Вы я так понимаю устроили ему серьёзную взбучку? Ты и твои друзья. — Не больше обычного, — бормочет Регулус, направляясь к лестнице, а Джеймс послушно идёт рядом. — А, тогда всё ясно. Обычное уже достаточно плохо. — Ты серьёзно это говоришь, учитывая то, кто твои друзья? — …Возможно, ты и прав, — соглашается Джеймс, пока они спускаются по лестнице. Регулус чуть не летит вниз, потому что пропускает ступеньку, слишком увлечённый шириной плеч Джеймса, которую ловит краем глаза, но Джеймс протягивает руку и поддерживает его за локоть, чтобы предотвратить падение. — Сегодня мы неуклюжие, не так ли? — Заткнись, Поттер, — бурчит Регулус, восстановив равновесие и продолжая идти, как будто ничего не произошло, хотя его лицо явно начинает пылать. Джеймс держит руку на его руке, которая, в свою очередь, постепенно скользит вниз, всё ближе к пальцам. — Мне жаль, знаешь, — тихо говорит Джеймс, прежде чем его пальцы переплетаются с пальцами Регулуса. — Жаль, что это случилось с Эваном. Это ужасно для него, я знаю, но это ещё и… — Джеймс, — тихо сказал Регулус, глядя в пол. — Это неправильно, и это несправедливо, и мне так жаль, — срывается Джеймс, звуча немного подавленно. — Ты этого не заслуживаешь. Никто этого не заслуживает. Я ненавижу это. Хотел бы я сделать больше, помочь больше… Грудь Регулуса сразу сжимается, и он просто не может… он просто не может. Это слишком — всё, что он чувствует, всё, что Джеймс заставляет его чувствовать. Потому что он так чертовски благодарен ему, за то, что может доверять Джеймсу без единых вопросов. Он знал. Сразу понял, что Джеймс поможет, что Джеймс скажет «да», потому что это просто Джеймс, и потому что Джеймс всегда балует его, держит за руку, когда никто не видит, и это всё становится слишком. Это заставляет его бурлить, словно котёл, который вот-вот взорвётся. И он не должен так чувствовать, он знает, что не должен, но не может с этим справиться. Он искренне не может. Он поворачивается и прижимается к Джеймсу, к его груди, в круг полуопущенных рук, которые Джеймс чуть приподнял от удивления. Их руки расцепляются, когда Регулус обвивает его руками и прижимает лицо к плечу Джеймса — одновременно ощущая такое успокоение, какого никогда прежде не испытывал, и такое напряжение, что трудно дышать. На мгновение Джеймс колеблется, а затем его руки мягко опускаются на Регулуса, крепко обнимая, создавая иллюзию, что никогда не отпустит. — Ты сделал достаточно, — шепчет Регулус. «Тебя достаточно; тебя более чем достаточно; этого достаточно.» Он не может заставить себя произнести это вслух. — Мне так жаль, Регулус, — шепчет Джеймс в ответ, утешая так, будто это для него важнее, чем дышать. Когда Регулус оглядывается после всего произошедшего, он понимает, что это станет одним из воспоминаний, которое он будет хранить в самом сердце, кровь в котором бурлит и переливается сквозь рваную ткань этого самого глупого, глупого сердца — потому что это воспоминание склеивает что-то внутри, просто потому что они держались друг за друга, и никто этого не видел, и больше никакой причины нет, кроме той, что Регулусу это было нужно. Он будет хранить это воспоминание долго, долго. Если он не сможет удержать Джеймса, у него будет хотя бы оно. Но удержать Джеймса по-настоящему он не может, поэтому заставляет себя отойти. К счастью, Джеймс не находит внезапное объятие подозрительным, вероятно думая, что Регулусу просто нужна была поддержка — а так оно и было, но это было немного большим. В глубине всего, в самой глубине сердца, всё сводится к одному — к желанию быть с Джеймсом. Остаток пути до подземелий они идут молча, но Джеймс снова переплетает их пальцы и держит руку всю дорогу. Он принимает молчание Регулуса, будто заранее ожидая его, и не пытается ни о чём спрашивать. Даже их короткие прощания звучат невыносимо тихо, а потом Регулус уходит в своё общежитие. Без Эвана всё кажется пустым. — Он вернётся, Рег, — говорит Барти, стараясь быть непринуждённым, но понимает, как это несправедливо. Он не тревожит Регулуса, когда тот тихо ложится в кровать. Новый день должен приносить новые надежды, но Регулусу трудно в это поверить. На следующее утро ему ужасно плохо, и он не рассчитывает, что что-то изменится, даже если Эван упорно садится рядом с ним за столом на завтраке. Обычно они вместе идут на завтрак, а Барти остаётся спать, разбудить его — самая настоящая пытка. Сейчас было тихо, и Регулус чувствовал странное беспокойство из-за отсутствия своего утреннего ритуала с Эваном, потому что даже когда они тайком встречались вне спальни, у них всё равно оставалась эта привычка. Возможность провести хороший день улетучивается в тот момент, когда появляется утренняя почта. Кусок, который Регулус жует, внезапно кажется горьким, словно пепел на языке, когда он видит, как влетает сова его отца. В животе будто один за другим падают огромные камни, пока он наблюдает, как она пикирует прямо перед ним, сжимая в клюве дрожащую кричалку. Она настолько близка к взрыву, что Регулус тяжело вздыхает и, с пустым выражением лица, тянется поскорее открыть его. Его единственный другой вариант — устроить взрыв, и на секунду он действительно об этом думает; Сириус постоянно так делает — просто позволяет кричалкам взрываться и делает вид, что даже не замечает их. В основном же они оба знают: игнорировать мать — плохая идея. Она может и будет становиться ещё громче, если не сочтёт, что ей оставили последнее слово. В унылой утренней тишине, когда почти никто ещё полностью не проснулся, Вальбурга Блэк начинает визжать с по-настоящему оглушительной громкостью. Регулус ожидает, что разозлится, или почувствует стыд, или смесь того и другого, да ещё с чем-то похуже. Но он поражён, обнаружив, что все камни в его животе испаряются — его охватывает внезапный, комичный приступ… смеха, граничащего с истерикой. Потому что это — это можно было бы принять за кричалку, адресованную Сириусу, если бы не факт, что она была адресована ему. Потому что, видимо, он такое же огромное разочарование, как и его брат. Потому что, как оказывается, он так же ужасен в выборе «подходящей» для него компании, как и его брат, раз «поддаётся постыдному влиянию Джеймса Поттера», словно это болезнь. Потому что на каждое оскорбление в его адрес, вдобавок приходится одно оскорбление Сириусу, и Регулус как-то… Ну, это до ужаса приятно, в каком-то смысле. По крайней мере, он в этом не один. Его взгляд встречается с Сириусом через весь Большой Зал. Сириус выглядит очень бодрым, но в то же время настороженным. Его губы сжаты в тонкую линию, а взгляд перемещается между Регулусом и Криком. Мерлин, такое чувство, что это будет продолжаться бесконечно, и это так абсурдно. Хотя по большей части это просто унизительно. Однажды, думает он, он сможет посмеяться над этим, но не сегодня. Он не расстроен, но его охватывает чувство смирения, очередное подтверждение того, что он и так уже знает. Мать не говорит ничего, чего он уже не знал о её чувствах, кроме язвительного замечания о том, что, общаясь с подобными Джеймсу Поттеру, он предаёт всё, что должен воплощать род Блэков. Это его тоже раздражает. Она не знает его. У неё нет ни малейшего права его очернять, и он думает, что поспорил бы с ней. На самом деле он не стал бы, если бы она появилась перед ним прямо сейчас, но ему приятно думать, что он способен на это. И затем, в конце, низкий голос Ориона раздаётся с суровой, но твердой ноткой: «Ты официально вычеркнут с гобелена. Мы надеялись, что ты осознаешь ошибки своего пути, но теперь такой надежды у нас нет; мы никогда не примем тебя в наш дом или семью. Регулус Арктурус Блэк, ты не заслуживаешь имя, которое мы тебе дали, и твои предки были бы разочарованы тобой как носителем их имени. Ты мне больше не сын; пусть это знание гложет тебя». Почему-то это задевает сильнее, чем он ожидал. Он даже не осознавал, что у него вообще была возможность вернуться, потому что у Сириуса такой возможности никогда не было — но, с другой стороны, Сириуса не выгоняли; он убежал сам, и, возможно, их гордость не позволила бы ему вернуться. Это тот демонстративный шаг, на который Регулусу не хватает смелости. Его приходится выталкивать, и что постыднее всего — по крайней мере сначала — он бы действительно вернулся домой, если бы знал, что у него есть такая возможность. Теперь, зная всё то, что он знает, пройдя через всё, через что прошёл, он бесконечно благодарен за то, что не знал об этом тогда. Он и не хочет возвращаться, но это не значит, что не больно осознавать, что он не может. Кричалка наконец умолкает, распадается на пепел и опадает на его тарелку. Он смотрит на неё, пока та не исчезает от лёгкого взмаха палочки Эвана. Это не имеет значения. Аппетит у Регулуса полностью пропадает. Он поднимается и идёт к выходу, пока все смотрят на него.

***

Сириус находит его через двадцать минут. Как они с Джеймсом это делают, Регулус не понимает, но это сводит его с ума. Как будто они знают каждый уголок замка и его окрестностей, включая, черт возьми, лодочную станцию, которую Регулус выбирал для укрытия. Если бы это был кто-то другой, кроме Сириуса, Регулус уверен, что смахнул бы его заклинанием прямо в воду, даже Джеймса. Но Сириус… Он делает для него поблажку, по крайней мере сейчас. Он подходит с аккуратно сложенным клочком грязной бумаги, которая кажется пустой, и тихо садится рядом с Регулусом, свесив ноги с пирса, чтобы вместе с ним смотреть на воду. — Ну вот, — наконец произносит Сириус. — Знаешь, в каком-то странном смысле приятно снова слышать их голоса, — размышляет Регулус, и он не шутит. — Мерлин, у тебя проблемы, Рег, — бормочет Сириус. — Я знаю, — соглашается Регулус. Сириус фыркает и наклоняется, аккуратно соприкасаясь с ним плечами. — Ничего страшного; у меня тоже так. Наверное, это идёт с фамилией Блэк. По крайней мере, у нас нет тех проблем, что есть у них. — Раньше было… — Регулус с трудом глотает комок в горле. — Ты помнишь, насколько огромное значение имело то, как они всё время твердили о важности семьи? Не должно было быть никакого «они». Я всегда так думал, но потом Андромеда, потом ты, а потом… — Ты, — мягко говорит Сириус. Регулус прикусывает губу, сужая глаза, глядя на своё отражение в воде, сдерживая детскую привычку пнуть его ногой. — А потом я. Всё, во что они заставляют нас верить, а сами почти никогда не соблюдают. Знаешь, на мгновение я думал: может, они просто… примут это? Примут меня, я имею в виду. Потому что я их сын. Потому что это должно что-то значить. Но нет, они не приняли, и я был в замешательстве; это худшая часть. Сначала я, черт возьми, просто не понимал, и первое, что я подумал — о, неужели так чувствовал себя Сириус? — Почти полностью верно, — признается Сириус, поджав губы, когда Регулус бросает на него взгляд. — Думаешь, что они примут, а когда нет — смущение, злость и ненависть. Потому что, знаешь — это всё фальшь. Их прославление семейных ценностей — сплошная ложь. Я никогда не встречал более сумасшедшей семьи в жизни. И это — не должно быть так. Всё, что происходит в этом доме, остаётся там: секреты, ложь, ожидания, лицемерие — вот что такое их «семья». Мы значим что-то только тогда, когда они могут нас использовать, а когда мы отказываемся… Ну. — Ну да, — соглашается Регулус, выдыхая слабый смешок. Сириус улыбается, довольный тем, что вызвал хоть какую-то положительную реакцию. — Но я понял, что семью можно найти везде, даже там, где меньше всего ожидаешь. Иногда прямо у источника. — Он протягивает руку и мягко касается свитком лба Регулуса, проводя им вниз. — Забудь их, ладно? У тебя есть я. У тебя есть друзья. И этого может быть достаточно, если позволишь. — А тебе этого достаточно? — спрашивает Регулус, отмахиваясь от бумаги. — Потребовалось время, чтобы разобраться, но да, — признается Сириус, звуча искренне спокойно. — Не буду лгать: я долго был запутан, но это не имело смысла, понимаешь? Потому что я… я реально их ненавижу и всё, за что они выступают. Я ненавижу это уже очень давно. Но всё равно… было как-то больно. Я злился, иногда сбивался с толку. А всё что касалось тебя было ещё более сложным, ведь я— я ненавидел тебя, но не по-настоящему. Думаю, ты знаешь всё это обо мне. Но потом ты оказался рядом, и это… это эгоистично, я знаю, но я рад, что тебя выгнали, и ты пришёл ко мне. Знаю, что это несправедливо, но… приятно, правда? Ты знал, что можешь прийти ко мне. Я не такой, как они. И это помогло. Ты помог мне со всем… помог разобраться с семейной частью. — Ну, я рад, что мои страдания пошли на пользу кому-то, — бормочет Регулус с фырканием, игнорируя тепло, разливающееся у него в груди. Сириус хохочет и дотягивается до руки Регулуса, чтобы слегка его толкнуть, что заставляет Регулуса ответить толчком в ответ. Сириус вскрикивает, чуть не падая с пирса, едва успевая удержаться. Он роняет свиток на доски, и Регулус подбирает его. — Что это такое? — Ах, просто старый клочок бумаги, — говорит Сириус, выпрямляясь, губы дергаются. — Давай, посмотри, какие секреты он хранит. Регулус смотрит с подозрением, но поднимает палочку и касается бумаги, произнося «Ревелио». Сириус наклоняется, прижав губы, и они вместе наблюдают, как на бумаге начинают появляться слова: Мистер Бродяга с досадой осознаёт: вот оно, прикосновение магии Блэков — у неё особый вкус. Мистер Хвост интересуется, который вы из Блэков? Мистер Бродяга, к сожалению, уже знает ответ. Хотя, без сомнения, встречаются и хуже, есть, конечно, и кто-то получше… но всё же — это Регулус Блэк. Мистер Лунатик настаивает, чтобы Регулус передал этот пергамент своему брату, хотя бы для того, чтобы еще больше оскорбить его, заставив жить в его тени. Мистер Бродяга хотел бы отметить, что Лунатик — гений. Мистер Сохатый соглашается и хотел бы добавить, что Регулус, возможно, и не самая яркая звезда на небе, но это потому, что он и так затмевает всех остальных на земле. — Что?! — восклицает Сириус, протягивая руку, чтобы подержать половину пергамента, с открытым ртом. — Ты и твои друзья создали чертов пергамент, чтобы оскорблять людей? — спрашивает Регулус без выражения. — Я… да, конечно, но обычно Сохатый… — Сириус удивленно качает головой. — О чем он вообще говорит? Регулус закатывает глаза. — Это магические подписи, идиот. Они оставляют след тебя, твоей магии, так что в некотором смысле они отражают карикатуру твоей личности и чувств. Кто есть кто, ещё раз? Ты, очевидно, Бродяга, раз ты распознал мою магию; ты намекнул, что ты лучше меня и недоволен моим присутствием, хотя это… немного слабо для тебя. Лунатик — это Люпин, ты всегда твердишь, что он — Луна. Он явно более безжалостен, говоря, что я живу в твоей тени, но он достаточно умен, чтобы поручить мне вернуть тебе пергамент, поскольку тот явно должен быть в твоем владении. Хвост оценивает ситуацию, прежде чем присоединиться, так что это не может быть Джеймс, остается Петтигрю, а это значит… Ох. Они смотрят на пергамент, затем Сириус говорит: — Постучи по нему снова. Регулус делает это. Мистер Хвост хотел бы узнать, как некий Регулус Блэк нашел этот пергамент? Мистер Бродяга хотел бы предположить, что Регулус Блэк — мелкий воришка, который должен немедленно вернуть вещь своего брата. Мистер Сохатый хотел бы предложить вариант, возможно, отдать пергамент Джеймсу Поттеру, который, несомненно, будет очень обрадован подарком, или просто самому Регулусу Блэку. Мистер Лунатик хотел бы выразить свое раздражение по поводу мистера Сохатого, а также свою надежду, что Регулус Блэк отдаст его Сириусу Блэку, чтобы у него была возможность его оскорбить. — О, Лунатик, — говорит Сириус, хихикая. — Отвали, придурок. Мистер Лунатик считает важным добавить, что Сириус Блэк — мудак. — Это глупо, — решительно заявляет Регулус, протягивая бумагу Сириусу. Тот тут же берёт её, слегка обижаясь. — Бесполезная магия. — О, не торопись с выводами, Рег. Ты будешь удивлён тому, что она может показать, — говорит Сириус тепло, с ноткой гордости. — Например? — щурится Регулус. — Ну, например, Джеймс, — говорит Сириус, быстро пряча пергамент в мантию. — Оказывается, он совершенно не умеет оскорблять людей, которых предпочитает восхвалять. Боже, я даже представить не могу, что он сказал бы, если бы Лили нашла эту проклятую штуку. Скорее всего, он признался бы ей в любви, а это совсем не то, для чего предназначена эту штука, понимаешь? — Понимаю, — тихо говорит Регулус, снова глядя в воду. — Регулус, ты же не злишься всё ещё из-за этой кричалки, да? — Сириус наклоняется и снова соприкасается плечами. — Хочешь, я отправлю ей ответ, потому что я это сделаю, и при этом позабочусь, чтобы она ее укусила. — Она убьет тебя и впридачу бедную сову, которую ты пошлешь ей с письмом. — Да, ладно, ты прав. Ну, может быть, однажды, когда она будет где-нибудь на публике, ее укусит собака или что-то в этом роде. — Что? — спрашивает Регулус, искренне смеясь. Сириус мягко улыбается, глаза его блестят, и он лениво пожимает плечами. — О, у меня просто такое предчувствие. — Ну, теперь я уверен, что буду разочарован, если это никогда не произойдет. — Это произойдет. Я бы не стал давать тебе напрасных надежд. Регулус качает головой. — Хорошо. Как скажешь, Сириус. — Давай же, ты же не собираешься сидеть здесь весь день, правда? Будешь валяться тут, как какой-то жалкий неудачник? — заявляет Сириус, дотягиваясь, чтобы слегка стукнуть Регулуса по колену, подталкивая его ногой. — Размышляю над этим, — проворчал Регулус. — Как будто мне нужен был ещё один повод для сплетен. — Люди будут сплетничать, а потом найдут что-то новое. Знаешь, я с этим сталкиваюсь уже на протяжении многих лет, и если показать, что тебе не всё равно, им тоже будет не всё равно. А если показать, что плевать — они просто забьют, — посоветовал Сириус. — А тебе было важно? — тихо спрашивает Регулус. — Я всегда думал… Сириус глубоко вздыхает, настолько, что волосы развеваются на ветру. — Что я только что сказал? Конечно, важно, иначе я бы не знал, как поступать. Наверное, сначала было важно, или скорее зависело от ситуации, но в основном нет. Это сложно. Может, я сам себя убедил в том, что для меня это, якобы, не важно, пока это не стало правдой. И если так, то… я даже рад этому. — Я… — Регулус замирает, на мгновение теряясь, и не может говорить с Сириусом напрямую, когда тот так наблюдает за ним. Он смотрит на своё отражение и слегка покачивающиеся ноги над рябью воды, чувствуя себя как в детстве, когда Сириус ругал его за то, что он стащил из отцовского стола сладости, но потом съел сам, чтобы получить наказание за него. — Я… я был не справедлив к тебе насчёт… ну, я был несправедлив, а ты ко мне очень, очень справедлив, так что я… я… — Извини? — спрашивает Сириус с лёгкой улыбкой. — Заткнись, — рефлекторно бросает Регулус. — Но да, вот так. — Знаешь, если это хоть немного утешит тебя, то мне было приятно, что тебе тоже прислали кричалку, — признаётся Сириус, едва заметно улыбаясь, когда Регулус смотрит на него. Однако его улыбка быстро исчезает, брови сжимаются. Он спешит объясниться. — Но, разумеется, не из-за того, что именно я услышал. — Она и на тебя наорала, — говорит Регулус. — О, разве ты не знаешь, Рег? Я оказываю на тебя ужасное влияние. — Мерлин, просто отвратительное, — соглашается Регулус, улыбаясь. — Конечно, — соглашается Сириус, снова слегка касаясь ноги Регулуса. — Ну же, пойдём внутрь. — Не сейчас, — тихо говорит Регулус. — Я хочу посидеть здесь ещё немного. Ты можешь идти, если хочешь. — Ммм, нет, я лучше посижу с тобой, если ты не против, — отвечает Сириус спокойно. Регулус наблюдает за своим отражением в воде, он не может перестать улыбаться. — Да, Сириус, я не против.

***

— За тобой наблюдают, — шепчет Пандора. Регулус не поднимает взгляда от книги. — Кто? — Пуффендуец. Наш курс. Клайв Абрамс, охотник в команде по квиддичу, — тихо перечисляет она. — Меня пугает то, что ты знаешь всё и обо всех, — лениво замечает Регулус, переворачивая страницу. — Случайно не знаешь, чего он хочет? Пандора молчит так долго, что он всё-таки поднимает голову. На её лице — странное выражение, но вслух она произносит лишь: — Не уверена. Но думаю, тебе стоит это выяснить. Посмотри, пойдёт ли он за тобой в стеллажи. — Я делаю это только потому, что мне и так нужно расставить книги, — бурчит Регулус, закатывая глаза, и уходит вглубь библиотеки. Не проходит и пяти минут, как краем глаза он замечает движение — кто-то задерживается за углом книжного шкафа. Он поворачивается и прямо смотрит на Клайва Абрамса, чуть приподнимая брови, давая понять, что заметил его. Палочки в руках Клайва не видно, но Регулус всё равно крепче сжимает свою. После короткой паузы Клайв оставляет притворство и выходит из-за стеллажа, подходя ближе. Он выглядит нервным — и это совсем не сочетается с его внешностью. Он выше Регулуса всего на дюйм-два, не больше, но из тех людей, что занимают больше пространства, чем им отведено. Широкие плечи, чёткая линия челюсти, светлые волосы, рассыпающиеся по плечам, почти касаясь их. Глаза — неожиданно яркие, большие, с длинными ресницами, пронзительно-голубые. — Привет, — осторожно говорит Клайв. — Что тебе нужно? — ровно спрашивает Регулус. Клайв прочищает горло. — Я Клайв. — Да, Клайв Абрамс, я знаю, — отвечает Регулус и чуть выгибает бровь. — И всё-таки — что тебе нужно? — Я просто… я хотел сказать… — Клайв запинается, на мгновение замирает с приоткрытым ртом, но затем выпаливает торопливо: — Я хотел сказать, что очень восхищаюсь тобой. Тем, что ты сделал. Я думал, это просто слухи, даже не верил, но потом увидел тебя в Хогсмиде с Джеймсом и я… я просто… Он сглатывает, делает глубокий вдох, расправляет плечи, подходит ближе и понижает голос до едва слышного шёпота: — У меня есть… В общем, есть один человек. И я никогда не думал, что у нас вообще может быть шанс быть… вместе. Я даже не знал, что это возможно. Он всё ещё… колеблется. Но для меня это очень много значит. Я просто хотел, чтобы ты знал. — О, — бормочет Регулус, моргая и снова ощущая, как почва уходит из-под ног. Подобное происходит уже второй раз за неделю — и он всё ещё ни черта не понимает и не знает, как на это реагировать. — Передай Джеймсу то же самое, ладно? — смущённо добавляет Клайв. — Но вообще-то люди говорят в основном о тебе. Потому что ты был первым. И ты его поцеловал. Но поблагодить его тоже стоит, хорошо? — А… да, конечно? — отвечает Регулус, не находя ничего лучше. — А вы… если можно спросить… вы собираетесь и дальше быть… ну, открытыми? — спрашивает Клайв, широко распахнув глаза. Регулус молчит секунду, а потом — потому что, опять же, понятия не имеет, что ещё сказать — отвечает: — Да. Собираемся. — Значит, вы и правда очень любите друг друга, — тихо произносит Клайв. Регулус с трудом удерживает лицо. Слово бьёт по нему, как плеснувшая в лицо кислота. Любите. Он почти физически ощущает, как оно жжёт кожу, разъедает плоть, прожигает до самого сердца. Он заставляет себя не отшатнуться, не показать, насколько это больно. Ответить он не смог бы, даже если бы захотел. А он совершенно не хочет. К счастью, и не приходится. Прежде чем тишина успевает стать неловкой, Джеймс просто — появляется. Выныривает из-за стеллажа так внезапно, будто всегда здесь стоял, и ни капли не удивляется, увидев Регулуса с Клайвом. — Джеймс, — выдыхает Регулус с неприличным облегчением, учитывая, о чём только что шла речь. Но сейчас ему кажется, что Джеймс спасает его от удушающего давления этих слов. Клайв поднимает голову и улыбается. — О. Привет, Джеймс. — Привет, Клайв, рад снова видеть, — весело отвечает Джеймс, проходя мимо него и останавливаясь рядом с Регулусом. Он небрежно закидывает руку ему на плечи. Регулус буквально тает, прижимаясь к нему. Слава Мерлину, Джеймс здесь и может говорить вместо него. — Готовишься к матчу? Уже совсем скоро, да? — продолжает Джеймс. — О, да. Тренируемся вовсю. А вы? — Ещё усерднее, уверяю тебя, — ухмыляется Джеймс. — Охотно верю, — усмехается Клайв. — Только смотри не урони квоффл, а то я его у тебя точно перехвачу. Джеймс крепче сжимает руку на плечах Регулуса, и в его голосе внезапно исчезает прежняя теплота. — До квоффла ты не дотронешься, Абрамс. Он мой. — Что ж, посмотрим, да, Поттер? — беззлобно поддразнивает Клайв. — Ладно, я пойду. Я всего лишь хотел поговорить с Регулусом. — Не знал, что вы знакомы, — замечает Джеймс. — Мы и не знакомы, по-настоящему, но… — Клайв на секунду замолкает и просто смотрит на Регулуса. Тот моргает в ответ. — Думаю, мы хотя бы понимаем друг друга. Регулус лишь кивает. Потому что… ну да. Понимают же. — Ещё раз спасибо, — тихо говорит Клайв и улыбается. Улыбка мягкая, с ямочками у подбородка. — Конечно, — отвечает Регулус слишком сухо и даже не пытается улыбнуться в ответ. Он всё ещё сбит с толку. — Увидимся, — бросает Клайв так, будто и правда в это верит, затем ухмыляется Джеймсу. — И встретимся в воздухе. Через мгновение его уже нет. — Заводишь друзей? — непринуждённо спрашивает Джеймс, поворачиваясь к Регулусу и всё ещё держа руку на его плечах. — Не совсем. Хотя… не знаю. Он… хотел поблагодарить меня. И тебя, — объясняет Регулус. — У него, э-э… есть парень, кажется. Или кто-то, с кем он встречается тайно. И, по его словам, то, что мы не скрываемся, для него много значит. Медленная улыбка расплывается по лицу Джеймса. Он буквально светится — конечно же, он тронут и счастлив. — Правда? Это же замечательно. Я и не знал… хотя, наверное, никто бы и не знал. Но это… это очень хорошо, Рег. Он смотрит на него внимательнее, чуть склоняя голову. — А ты? Тебе как это ощущается? Ты… гордишься? — Я… в основном в замешательстве, — признаётся Регулус. — Это уже второй раз за неделю, когда кто-то говорит мне, что он квир. Я не понимаю, почему это всё время происходит. — Потому что ты вдохновляешь людей, — мягко отвечает Джеймс. Он внимательно всматривается в лицо Регулуса. — Правда. — Нет, — почти машинально шепчет Регулус, и сердце в груди делает что-то по-настоящему жалкое. Ему снова хочется уткнуться в Джеймса, вжаться в него так, чтобы просто раствориться. — Да, — твёрдо настаивает Джеймс. — Во всяком случае, мои квир-друзья считают, что это было смело. — У тебя есть квир-друзья? — Похоже, я ими окружён. Регулус беспомощно усмехается. — Понимаю это чувство. — Пандора или Доркас? — с любопытством спрашивает Джеймс. Пандора, Доркас, Барти и Эван — вообще-то все четверо, думает Регулус, но вслух этого не произносит. Каждый из них — по-своему. — Это не совсем твоё дело, Джеймс, — спокойно говорит он. — Если хочешь знать — спроси их сам. Но они не обязаны тебе отвечать. — Да, пожалуй, ты прав, — задумчиво соглашается Джеймс. — Думаю, я и не стану спрашивать. Почти уверен, что они все уже угрожали мне. По-моему. — Что? — в ужасе вырывается у Регулуса. Джеймс выглядит искренне довольным. — О да. Мы теперь, можно сказать, близко знакомы. Каждый из них находил момент, чтобы по-своему пригрозить мне расправой, если я тебя обижу. Это было… даже мило. Я понял это позже. Хотя нет, неправда — Барти выразился предельно ясно. Сказал, что оторвёт мне всё лишнее. — Чёрт побери, — морщится Регулус. — Прости. Я говорил им не запугивать тебя. Даже не— — Всё в порядке, правда, — перебивает Джеймс. — Я решил считать это своеобразным ритуалом принятия. По-моему, они меня не особо любят, и я намерен это изменить. Он ухмыляется. — Расспрашивать их о личном, думаю, не лучший способ добиться расположения. Регулус моргает. Странно, что Джеймс вообще считает нужным добиваться их симпатии — людей, которым он изначально не особенно нравится. Но он прав. Лезть к ним с вопросами о том, кто из них квир и как именно, точно не поможет. Но они и вправду все такие. Пандора не стала сюрпризом. Потому что это Пандора. Когда она узнала о Доркас, отнеслась спокойно, с тем особым вниманием, которое у неё всегда было к чужим чувствам. О себе она ничего не говорила — до того дня, когда Доркас, жалуясь, что никогда не сможет поцеловать красивую девушку, услышала в ответ: я красивая девушка, можешь поцеловать меня. И Доркас поцеловала. Никаких чувств — к их общему разочарованию. Пандора просто сказала, что она квир, и не сочла нужным уточнять что-то большее. У неё раньше были и парни — так что, вот. А потом Барти. Когда история Регулуса всплыла — совсем не по его воле — Барти написал ему письмо с предложением переспать. Что было, по сути, его способом сказать: всё между нами по-прежнему. Ничего не изменилось. Хотя доля правды там, вероятно, тоже присутствовала. Барти называет себя человеком равных возможностей — его выражение, между прочим. Он не раз заявлял, что было бы несправедливо по отношению к целому полу — к парням — отказывать им просто из принципа. И да, он бы переспал с Регулусом. Без колебаний. Но последнее, что нужно Регулусу в момент, когда его жизнь и так летит ко всем чертям, — это разрушить одну из самых важных дружб, которые у него есть. Потому что прежде всего Барти — его лучший друг. И неважно, спят они друг с другом или нет. Эван стал неожиданностью. Регулус совсем этого не предвидел — Эван флиртует направо и налево, у него были девушки. После всей истории он не написал ни строчки. В поезде не заговорил. На распределительном пиру даже не посмотрел в его сторону. Регулус был уверен, что потерял одного из лучших друзей. И эта потеря — именно Эван — болела сильнее всего. А потом, как только они оказались в спальне, Эван первым делом сгреб его в объятия, а затем усадил его и Барти и выдал длинную, почти бесконечную тираду о своём отце. Из этого постепенно вытекло почти вызывающее признание: он не хочет спать с какой-то женщиной и производить наследников для рода Розье. Сначала Регулус решил, что Эван говорит о том же, о чём и он сам. Но потом Эван уточнил: он не хочет спать вообще ни с кем. Никогда. Встречаться? Пожалуйста. Именно поэтому у него было столько девушек — он всегда обрывает всё ровно в тот момент, когда разговор заходит о постели или когда ему начинают намекать. Ему всё равно, с кем встречаться — с парнями или с девчонками, его собственные слова, — лишь бы не приходилось спать с ними. Барти, Доркас, Пандора и Регулус, может, и не до конца понимают вот это «без постели», но они понимают другое — что значит быть другим. Давление скрываться. Страх перед свободой — и при этом неотступное желание её получить. Для Эвана всё особенно тяжело. Он единственный наследник, и ожидания давят на него с чудовищной силой — особенно со стороны отца. Это добавляет напряжения ко всему остальному. Они дружат дольше, чем говорят друг с другом об этих частях себя. И потому их связь — насколько вообще может быть прочной связь между друзьями — именно такая. Регулус в этом уверен. — Да, лучше не стоит, — бормочет он. Он чуть откидывается назад, прищуривается, разглядывая лицо Джеймса. — Как ты меня нашёл? — Я всегда тебя найду, — отвечает Джеймс, расплываясь в улыбке. В глазах пляшет озорство и простая, искренняя радость. О, как же он любит свои секреты. Регулус кое-что понимает в секретах. Регулус ещё сильнее щурится. — Ты знал, что я здесь. Знал, что Клайв здесь. Как? Джеймс, ты подслушивал? — Ни в коем случае, — невозмутимо отвечает Джеймс, явно довольный собой. — Нет, конечно нет, потому что ты бы ворвался ещё до того, как решил бы ворваться, так что раз ты появился именно тогда, когда появился, значит, ты знал ещё до того, как увидел или услышал — мрфмф— Регулус в ужасе обнаруживает, что Джеймс тянется к нему, берёт за подбородок и мягко сжимает щёки, вытягивая губы вперёд. Джеймс поднимает брови. — Ты такой любопытный и прелестный, малыш. Успокойся. Тсс. Позволь мне сохранить немного тайны. Регулус чувствует, как ноздри раздуваются, и ведёт Джеймса дальше, просто делая шаг вперёд, кладя ладонь на его живот, направляя его между стеллажами. Джеймс в конце концов упирается в стол у стены, затерянный в дальнем углу между двух полок, но лишь слегка дергается и спокойно садится на край, положив свободную руку, ту, что не сжимает щёки Регулуса, на полку чуть выше головы. — Pah'er, i'ou don' leh'e'oh, — предупреждает Регулус, звуча нелепо, и хлопает рукой по животу Джеймса так, чтобы был слышен глухой удар, ощутить напряжение мышц под ладонью, но не причинить боль. — Извини, любимый, что это было? — поддразнивает Джеймс, скользя рукой по полке вперёд и выгибаясь, чтобы улыбнуться ближе к лицу Регулуса. — 'пшёл’ы,— срывается с губ Регулуса, одновременно раздражённого и… он не может описать, что чувствует. То, как Джеймс заставляет его трепетать, как только он один способен это сделать. Прилив, необъяснимый восторг, тяжёлый стук сердца, дрожь в коленях и жара в жилах. Джеймс сводит его с ума и оставляет без дыхания. — Оу, 'пшёл’ы тоже — отвечает Джеймс, поджимая губы и стараясь не рассмеяться. Регулус сверлит его взглядом, и Джеймс уступает, отпуская щёки. Но его рука остаётся на лице, медленно скользя вниз по передней части шеи. Ладонь такая широкая, что на секунду Регулусу приходит безумная мысль — носить её как ожерелье. Чёрт, он так этого хочет. Регулус беспомощно глотает, наблюдая, как Джеймс лениво наклоняет голову, рассматривая свою руку, лежащую на его горле, спускаясь к основанию шеи. Он выглядит любопытно, задумчиво, и Регулусу хочется его укусить. — Рано или поздно, Поттер, кто-то заставит тебя отвечать за всю твою глупость, — предупреждает он. — И мне кажется, этот кто-то буду я, если продолжишь в том же духе. — Делай, что хочешь, Блэк, — тихо отвечает Джеймс, взгляд медленно поднимается от шеи, скользит по лицу Регулуса и останавливается на его глазах с такой интенсивностью, что у Регулуса пробегает дрожь по позвоночнику, будто готовая взмыть вверх. И это не воображение. То, как Джеймс смотрит на него, и жара на коже — всё настоящее. Или ему просто кажется, что он видит то, чего нет. С другой стороны стеллажа слышится глухой стук и тихие смешки, девочки шепчут друг другу «тсс». Мгновенно между ними проскальзывает понимание — у них есть публика. Регулус безумно благодарен за этот предлог. Потому что кажется, что вот-вот взорвётся, если не получит Джеймса прямо здесь и сейчас. Он прижимается ближе, и через мгновение их губы сливаются. Свободная рука ловит щёку Джеймса, наклоняя лицо для лучшего доступа, и всё это так просто, хотя ощущается грандиозно. Легко попасть сюда, несмотря на последствия — как загорать, не глядя прямо на солнце, чтобы не ослепнуть. Регулус словно шагает по солнцу, сгорая ради тепла. Холод раньше не беспокоил его, пока он не понял, что значит его отсутствие. Джеймс тихо вздыхает от неожиданности, затем с азартом наклоняется в поцелуе, опуская руки на бока Регулуса. Они прислонились к столу, и у Регулуса кружится голова, сердце колотится, голова кружится. Глухой стон вырывается из груди, Джеймс резко вдыхает, раздвигая колени и подхватывая Регулуса одним движением, и Регулус отдаётся полностью. Конечно. Он обвивает Джеймса руками, прижимается, наклоняясь так, что стол качается. Регулус — это сплошные ощущения, такой же жадный, как Джеймс, переполненный и всё ещё жаждущий больше. Он настолько поглощён, что держит руки в волосах Джеймса, планируя удерживать его здесь навсегда. Потому что это, должно быть, решит все его проблемы. Руки Джеймса как железо, стягивая его ближе, и он, кажется, счастлив быть именно здесь. Через мгновение Джеймс тихо издаёт нуждающийся звук, подталкивая его губами, когда Регулус осмеливается оторваться на долю секунды, чтобы вдохнуть. Этот звук мгновенно сводит Регулуса с ума; он наклоняется вперёд снова, целуя Джеймса, готовый отдать ему всё. И если умрёт от нехватки воздуха — что ж, хуже уже не бывает. Утопить себя в Джеймсе Поттере — не самая плохая смерть. — О, Мерлин, — раздаётся тихий, ошарашенный голос одной из девочек с другой стороны стеллажа. — Ты же не думаешь, что они— — Заткнись, Селеста, — шипит кто-то другой. Джеймс и Регулус отрываются друг от друга, не отходя далеко. Лоб Джеймса прижат к виску Регулуса, нос тычется в волосы, дыхание быстрое и тяжелое у его челюсти. Очки слегка съехали и прижаты к щеке Регулуса, холодный металл на раскалённой коже. Постепенно они успокаиваются, медленно, но верно. Наконец Джеймс отводит голову, поворачивается к стеллажу и прокашливается. — Дамы, мы слышим вас. Слышатся тихие всхлипы, шипение и, скорее всего, топот девичьих ног, торопливо ретирующихся. Плечи Джеймса слегка дрожат от тихого смеха, он поворачивает голову к Регулусу и улыбается, продолжая держать его — пусть и не так крепко, как раньше. Регулус замечает, что очки Джеймса запятнаны, и осторожно освобождает руки из его волос, снимая их и аккуратно протирая рукавом. Без очков глаза Джеймса кажутся больше, длинные густые ресницы обрамляют тёплые карие глаза, слегка расфокусированные, но каждый миг возвращающие остроту взгляда. Он так несправедливо красив. — Вот, — бормочет Регулус, возвращая очки на место и наблюдая, как Джеймс моргает. — Спасибо, — весело отвечает Джеймс, ухмыляясь. — Знаешь, теперь точно пойдут слухи, что мы трахаемся прямо в библиотеке. Я и не думал, что наша «отношенческая лестница» дошла до такой ступени. Слишком рано? — Боюсь, да. Думаю, мы торопимся, Джеймс. Я тебе кажусь лёгкой добычей? Заняться этим после всего лишь… сколько прошло с того утра? Три недели? — Регулус фыркает и качает головой. — Нет, придётся потрудиться получше. Джеймс поднимает брови. — А кто сказал, что тебе не придётся потрудиться? Знай, я — идеальный джентльмен. Настоящий пуританин, даже можно так сказать. — Джеймс Поттер, пуританин? — усмехается Регулус, наклоняясь ближе с лёгкой улыбкой. — Мой гедонистический образ жизни точно тебя испортит. — шепчет он игриво. — Но будет приятно, обещаю. — Ах, ты такой непослушный, — отвечает Джеймс, с улыбкой. — Насколько? — Ты когда-нибудь ощущал что-то настолько приятное, что это могло быть лишь запретным? — Ты, — выдыхает Джеймс, и снова целует его. Так просто, потому что они никуда не уходили, не отступали, и Регулусу нужно всё его самообладание, чтобы не раствориться сразу. Регулус поворачивает голову, пальцы упираются в грудь Джеймса. — Джеймс, девочки ушли. Их нет. — А, точно, — бормочет Джеймс, слегка откидываясь назад, моргая испуганно. — Забыл. — Забыл, что они ушли? — Регулус смотрит с лёгким изумлением. — Забыл всё, — без зазрения отвечает Джеймс, будто это вообще не важно. Регулус готов удариться головой о стену. — Слушай, раз уж я тебя тут заполучил, у меня есть повод тебя побеспокоить. Мы устраиваем вечеринку — в основном, чтобы прикрыть одну шалость, но никому об этом нельзя говорить — так что… вы с друзьями придёте? Не обязательно оставаться всю ночь, но… — Когда? — спокойно спрашивает Регулус. Лицо Джеймса озаряется, и Регулус готов на всё, чтобы это случилось. — В эти выходные. Вечер субботы. Ты и твои друзья придёте? Губы Регулуса дергаются. — Мы подумаем.