Брат мой

Дорогой мой, милый брат. Ты должен был стать продолжением рода Ланей, ты, хотя бы ты, хотя бы ты должен был стать не мной, не быть как я, не быть со мной. Но как же вышло, что мы оказались испорчены оба? *** Братья Лань, они были как чистые, обмытые и вырощенные в любви, заботе и строгости удобрений фрукты, в души которых закралось пламя, и они от окисления сгнили. Братья Лань были как две половины одной белоснежно-белой, отпалированной Лань Циженем жемчужены, в центре которой покоилась, разъедая, червоточина. Когда Лань Сичень повязывал Лань Чжаню ленту и целовал в лоб, когда тому исполнилось 15, он чувствовал себя испорченным. Он целовал нежный лоб и знал, что будет наказан. Лань Сичень к своим 17 годам совершил 2 смертельных греха: родился омегой и влюбился в младшего брата. И все это было до того запретно, что походило на дурную комедию. Он должен был родиться альфой. Должен был. Все наследники клана Лань были альфами, а Сичень… Он был рассудителен и строг, он был глубок и упорен, он мог стерпеть наказание и выступить резко при необходимости. И он был умен. Идеальный наследник. Но вот ему 12. И вся его маленькая жизнь рушится на части, когда запах лотоса с чернилами – в ноздри, и слова врача «омега» - в душу. Удивляя, пугая и разъедая изнутри. Мир маленького Сиченя тогда треснул, разваливаясь на части. Все надежды пали на Лань Чжаня. Но он подвел тоже. Все думали: поздний альфа или, в худшем случае, бета, ведь не мог же Лань Ань произвести на свет двух отпрысков без способностей к управлению, двух отпрысков, чья суть – родить здоровое дитя, двух отпрысков, коим не место среди сильнейших заклинателей клана. Но какая же забавная штука судьба. Лань Чжаню 15 и вот он пахнет мятой, цветами сливы и сандалом, и вот жизнь Лань Циженя трескается надвое тоже. Один сын – выносимо, двое – невозможно. Лань Цижень хмурится, гнет брови в грозной гримасе, пугая мальчиков в классе, и облегченно выдыхает от того, что не раскрыл правду о Сичене сразу. Сичень пьет блокаторы. Легкие, лишь немного притупляющие его натуральный запах, глубокий и бархатный, списываемый всеми на особенности клана, не на вторичный пол. Течки – пытка, но Сичень справляется. Живот раздирает болью такой сильной, что его начинает тошнить, все тело горит огнем и так отчаянно хочется ощутить кого-то рядом. Но Сичень справляется. В разные дни он пропадает, всегда бессистемно и внезапно, чтобы никто, даже внутри клана, не отследил, что наследник –  шутка, выложенная пасьянсом перед Лань Циженем, и самими мальчиками, и всем кланом, мол «рождены прекрасными и талантливыми – посмотрим, как вы справитесь с этим». И Сичень справляется. Хоть после его 15 дня рождения дядя и становится более тревожным, хоть после 15 дня рождения Лань Чжаня и прячет его особенности так отчаянно, что наследник, что не предусмотрено, участвует во всех сколько-нибудь значимых межклановых соревнованиях, участвует во всех ночных охотах, лишь бы не заподозрили, хоть бы не открылась такая страшная правда, только бы как можно больше походить на примерного альфу. И после 15 дня рождения Лань Хуань осознает, что прятаться будет вечно. Что не знать ему ни любви, ни открытости, и что боль от течки и тошнота блокаторов его будет гнести до самой смерти. Но потом, резко, как из могилы поднявшись, возникает с воздухом и ветром обличье его второго греха. Он знает, глубоко в душе осознает, что испорчен был давно. Знает, что, чтобы сформировалась греховная жемчужина, само начало ее должно сгнить до основания. И он гнил медленно. Видел взгляды и чувствовал касания. И когда в 20 ему в жены сватают омегу, красивую, разумную, из хорошей семьи, Сичень отказывает с легким сердцем, потому что дядя против, потому что заботы клана, и потому, что оба брата Лань в конце концов оказались с червоточиной. Потому что то, что всю жизнь было болью, в 17 стало искупленьем. Потому что с подростковым возрастом он вдруг увидел, почувствовал, почуял, что его червоточина – она не только его. Когда Лань Чжань приходит, овеянный сандалом и легкостью сладкого аромата, и утверждает, не спрашивает «Я разочаровал дядю.» Тогда он гладит голову с лобной лентой и чужие уши загораются жаром, тогда он чует, что что-то не так. Тогда он точно знает, что они утонут. И что они спасены, он знает тоже. Что его «неправильно» - взаимно. Что его любовь, так стремительно растущая корнями в душу, может обрести в чужом сердце спасенье. Когда он вытекает из самого себя и раз в месяц в нем включается животное, он страдает молча. Пока Лань Чжаню не исполняется 19. Пока тот вдруг не приходит, проходя через защитный купол, ведь купол его пропускает, и не сидит у его постели, смотрящий на сии страдания, понимая, что это ждет и его самого. И когда то, что очнулось в 15, окутывает, и лобная лента чужого-родного путается в пальцах, и он целует его ненарочито резко, сначала в ухо, громко опаляя дыханием, а потом близко совсем, хватаясь за плечи, в уголок губ. Когда он уязвим, и Лань Чжань чувствует, что его использует, что так нельзя, но он хочет помочь. И поцеловать хочет тоже. Хочет сделать брату лучше. Хочет, чтобы тот не страдал от отваров и мигреней, и чтобы не пил блокаторов, и чтобы дышать им, дышать, дышать. И Сиченю легчает. И Сичень знает, что неправильно, даже в биологии – нет, не то, что в агрессивном социуме. Но он жмется к брату и дышит А-Чжанем, пока тот прикрывает его рукавом. А Цижень смотрит. Всегда смотрит, даже когда его нет рядом, и наблюдает, и хмурится. И ссылает себя на то, что омеги, они же другие, нежные существа, это у альф поцелуй в губы – грех, а у омег… А черт его знает, что там у омег. Он смотрит, прячет хмурость в уголках глаз и думает. И просматривает списки юных молодых господ, которые в этом поколении годятся в достойные мужья. И когда Лань Чжаню 21, и он давно уже не мальчик, когда от первой течки он валится посреди тренировки, когда ему больно так, что кровь заполняет легкие, и он дышит кровью, будто органы изнутри обросли кустами китайских роз и будто он сам -  одна шипастая роза, вывернутая внутренностями наружу. Тогда Сичень знает, какого это. И когда Лань Чжань отчаянно хватается за плечи и шепчет «останься», тогда Сичень соглашается. Он целует брата, целует там, где все так горит внутри, и где жажда сливается с болью, и когда он целует, боль А-Чжаня уходит. И когда Лань Чжань в конце, успокоенный и вымотанный, шепчет «останься», золотыми глазами пробивая немость пространства, Сичень не смеет уйти. Лишь омывает его водами с жасмином, растирает мягко кожу, кладет повязку на живот и целует. И вплетает тонкие пальцы в волосы и шепчет что-то в ленту, и обнимает. И в этот момент, ощущая на своих плечах сильные, тонкие и нежные руки брата с пятнами от чернил, Лань Чжань знает, что брат примет за него любой бой. И Сичень знает, что ради благополучия брата начнет и закончит любую войну. Знает, что умрет, и знает, что убьет. И что-то в душе его бьется словами «он тоже». Что его маленький брат давно вырос. Что молодой мужчина, на спине которого – шрамы от боев и тренировок, не даст никого в обиду. Знает, потому что помнит и видел Вэй Ина. Того омегу, который смог. Он был открыт, не то, что они. И Сичень ревновал, но чувствовал, что Вандзи того не любил. Восхищался – да, испытывал злость - да, уважал – безусловно. Но не любил так, как мог любить, казалось, только Сиченя. Ведь Лань Хуаню хотелось верить, не зная еще, что брат не бета, верить, что Лань Чжань обретет в Вэй Ине близкого друга. Того, кто украдет у него возлюбленного. Он изнывал от желания и хотел, чтобы Лань Чжань забрал себя от него. Потому что было страшно. И Вэй Ин у него брата почти отнял. Ведь он помнит, как кровоточили раны на спине брата, и помнил, как вызвал дядю на дуэль после. И как проиграл. Как обрабатывал шрамы и приводил израненного Вандзи в порядок. Но они не были в порядке, оба не были, и оба это знали. Просто любили и шли за любовью. И в 25, покрывая спину Вандзи поцелуями и слыша «еще», он сгорал от пережитой боли и питающей любви. Он дышал сандалом и целовал костяшки, он пил растворы и каждый месяц чувствовал мягкие поцелуи на своем собственном животе, от которых животная ярость унималась, уступая место горячему покою, в котором они глубоко растворялись оба. Когда они делались единым целым и целовали щеки, тогда в душе расцветал рай и они прощали себя за то, какими их создала природа. И за то, какими они выбрали быть сами. И когда в 20 лет Лань Чжаня их клан посещает Цзян Чэн и предлагает свадьбу, серьезный, с суровым взглядом, когда дядя нагло, без дозволения, открывает щепетильную правду, что теперь должна витать у всех на устах, тогда Сичень вспыхивает. И когда он видит в глазах главы Цзян скрытое пренебрежение, будто он уже всё знает, тогда Сиченю впервые хочется разрезать дядю на тысячу частей и скормить эти части диким птицам гор Гусу. Сичень знает, чего тот хочет. Но он не согласен. Он отвечает на приветственный кивок, на вежливое, но холодное «Глава Лань», впервые за последнюю жизнь без улыбки, и от стеклянного взгляда чужих холодных, вмиг заржавевших глаз Цзян Чэна пробивает внезапная дрожь, которую он глушит. Дядя кричит, позволяет себе кричать, чего никогда не позволял с отцом, И Сичень знает, отчего это. Сичень знает, как в не таких прогрессивных кланах, как Юнмен Цзян, относятся к омегам. Но его и его брата до сих пор всегда видели как равных. В глазах народа они с Лань Чжанем – серьезный, строгий и сдержанный глава-альфа и его правая рука - брат-бэта, что всегда позади на шаг, что всегда поможет и поддержит. Идеальная команда, без изъянов. Дядя кричит и упоминает, что то, что он сделал с Лань Чжанем – это аморально и грязно, и что не будь Лань Хуань наследником, Цижень казнил бы его собственными руками. и Сичень понимает, что все это его вина. Дядя узнал. Они не были достаточно осмотрительны? Они что-то сделали не так? Сичень думает и выходит из зала, не прощаясь. Нужно взять себя в руки. Холодный порыв осеннего, мокрого ветра прибивает желтый лист к подолу его ханьфу. В голове шуршит и шелестит. Он спасет брата. И вместе с теплым ветром из стен в него летят слова дяди «Лань Сичень, ты обязан был думать о благополучии брата, а не поддаваться своим грязным порывам». Сиченя ветер останавливает на пороге. О благополучии брата. Боже, что же он наделал? А-Чжань, А-Чжань, что же мы с тобой сотворили? Его брат стоит у порога ханьши. Его брат разговаривает с Цзян Ченом. А господин Цзян доволен. А Лань Чжань спокоен. «Подумай о брате». Сичень боится себя и этой любви так чертовски давно, что ноги сами собой двигаются от. Сичень шелестит мыслями и подолами ханьфу, разворачивается и собирается бежать, дальше, дальше, дальше, и слова дяди, высказанные в порыве гнева «ты совратил собственного брата, Лань Сичень. И ответишь за это пред Богами» Сичень бежит, но чувствует запах сливы с порывом горького ветра. - Брат. Тихий, всегда тихий голос. Громом среди ясного неба жизни Лань Сиченя. Он не может бежать. Не когда его зовет Лань Чжань. Не когда он может больше его не увидеть рядом. Он поворачивается.  Режет взглядом Цзян Чэна. Тот замирает снова. И Сичень не выносит, как тот пытается заслонить А-Чжаня своей спиной. Его брату не нужна защита. Больше не нужна. При желании А-Чжань бы обезоружил главу Цзян за секунды. И десятой части палочки благовоний не понадобилось бы, чтобы тот был мертв. Сиченя искажает нервный смешок. Его всего. Он не даст другим смотреть на них свысока. Никто не посмеет взглянуть на его брата, как на омегу. Не потому, что они дефектны. Потому, что дефектно общество, что их вырастило. Но А-Чжань делает собственный шаг. Обходит главу Цзян, не задевая того плечом, и идет к Сиченю. Становится по правую строну. Поддерживает, и в золотых глазах лишь им ведомый плеск тревоги. И хочется дотронуться до рукава ханьфу, но брат лишь смотрит. Сичень говорит слова прощания главе Цзян, ненавидя себя за то, что ревность разъедает желудок едкой горечью. А-Чжань все же хватает его за рукав и они идут внутрь. А-Чжань садится. Глядит глубоко. - А-Чжань, дядя… Его прерывают. - Я не выйду замуж, - пауза, - никогда. У Сиченя сердце предательски колотится. Он знает, что это значит. «Я буду с тобой. Всегда буду». Сичень не верит обещаниям, данным в эмоциях. Сичень знает сотни случаев, когда надежды не оправдываются, а жизни разрушаются. Но он верит Вандзи. Слишком много они прошли и слишком глубоко друг друга вдохнули, чтобы отпустить по одному велению дяди. - Ты не хочешь замуж за главу Цзян? – все же играет дурака, надеясь оправдаться. Вопрос грубый и А-Чжань округляет глаза, пугаясь и опуская черный взгляд. Он хмурится и над чем-то явно думает. Сердце Сиченя пропускает удар за ударом, замерев до мгновенья, пока Лань Чжань не двигается с места, и ему в холодную, израненную от ветров и чернил руку ложится теплом лента. Он смотрит в лоб Лань Чжаня и покрывается румянцем весь, с кончиков пальцев и до кончиков ушей. - Вандзи, ты.. - Я отдаю ее тебе. Сичень понимает, что пересек точку невозврата не тогда, когда впервые поцеловал брата, коснувшись ленты. Он пересек ее сейчас. Когда трясущимися руками развязал ленту собственную и снял ее со лба, и их края путались и уже ничто, кроме легкого запаха, не указывало, где была чья. Вандзи никогда до этого не целовал его первым. Вандзи поцеловал его сейчас, согрев горячим выдохом, и этим сказал так много, что впору было задохнуться. Вандзи перемешал их ленты, и теперь на Сичене – легкий запах сандала, а его брат вместе со светом сливовых лепестков отдает утренней свежестью лотоса и чужих морозов. Глава Цзян ловит падающий меч на лету, когда шторка ханьши разбивается ветром, приоткрывает ему картину двух великих братьев, чьи ленты сплетены с пальцами, а глубина взглядов обжигает прохожих. Глава Цзян вдруг понимает, отчего вечно закрытому и вредному Лань Циженю понадобилось полутайно выдавать одного из своих уже давно совершеннолетних племянников замуж. Первая мысль – невозможно. Вторая – аморально. Третья – слишком поздно. Цзян Чэн вдруг осознает, что он почти стал игрушкой в руках исправителя порядка на собственной территории. Отпрыски Лань Аня – омеги. Так мало того, омеги, которые за закрытыми дверями творят вещи, противоречащие не то, что внутренним кодексам, но моральным нормам столь древним и базовым, что впору раниться о мысли о их нарушении. Но они раняться. И все же делают. Цзян Чэн увидел слишком много. И следующим вечером он выезжает из Гусу с пустыми руками, тяжелым сердцем и свободной волей. Не обремененный, с возможностью выбирать человека. И потом, будучи проводимым главой Ланем до ворот Гусу, он бросает фразу, о которой пожалеет: Стираете ли вы грязь с лобных лент? Мне кажется, что ваша, глава Лань, в чем-то испачкана. У Сиченя в глазах мелькнул страх с треснутым льдом. Он произнес слова прощания мягко, но шел по направлению к дому чуть быстрее, чем обычно. В покой засыпало стекло. Оно шевелилось и резало страхом, и Сичень просчитывал варианты, если глава Цзян знает, то сможет ли использовать? Как сможет? Его голова работала без перерыва ближайшие часы, пока Вандзи не вошел после тренировок с теплым чаем. Задержал руку с чашкой возле его руки, дохнув теплым воздухом в душу. Сичень немного успокаивается, и едва заметная дрожь в руках проходит. Он смотрит на Ванцзи и опускает взгляд. Что, коль что, будет с братом? Сичень не знает, но Сичень защитит его любыми силами. Берет чашку из рук Ванцзи, всем телом чувствуя, как от этого жеста покрываются румянцем чужие теплые щеки. У Лань Чжаня облик – холодный, а руки всегда – горячие. И одни эти руки сейчас удерживают его от того, чтобы не пойти и не расправиться с главой Цзян в ночном лесу. - Он знает, Ванцзи. Брат лишь кивает. Знал? Конечно. За ветром, совсем легким порывом, падающий меч. Ванцзи услышал и обратил внимание. В отличае от Сиченя. Тот совсем утратил чистоту мысли. Сичень начинает напряженно думать. Цзян Чэн не тот, кто будет распространяться о своем провале в помолвке, но слухи могут пойти. Фактически, даже если он не использует эту информацию теперь, ничто не мешает ему отложить ее на потом и использовать позже, да и дяде мало проку дальше скрывать сущность Лань Чжаня, раз уж он решился на помолвку, и ничто ему не мешает найти тому новую пассию, но Сичень не может вечно разбираться со всеми, кто покушается на руку его брата, не пошатнув своей репутации. Легче всего было бы заключить договор с Цзяном на условиях молчания, но кто может заставить молчать дядю? Можно надавить на чувство объективного смысла, но еще раз, если Цзян знает, то молчание может превратиться в бомбу замедленного действия. Сиченя вырывает из мыслей касание. Теплой рукой по онемевшим, грубым от переохолождения пальцами. - Брат.. Лань Чжань смотрит, и всегда глубоко в глаза, слишком близко. Он обычно смотрит между бровей тем, с кем приходится разговаривать в ордене и за его границами. Но на Сиченя всегда смотрит прямо. Покрывается румянцем весь, с головы до ног, и смотрит. Сичень привык говорить за брата. Привык смотреть в глаза и мимо них, привык наблюдать за тонкой линией плеч, напрягающейся в стрессе, за пальцами, что чуть дрожали, держа меч на протяжении часов тренировок, привык видеть, как тот падал от усталости в двеннадцатилетнем возрасте после комплексных тренировок, когда учитель подбивает ноги и ты летишь на лопатки, и становишься на ноги снова и дерешься, дерешься, дерешься. Сичень привык чувствовать боль за брата и ненавидеть дядю, что назначал тому жестокие наказания, привык пеленать разбитые и израненные руки, привык оставлять поцелуй в спину поверх повязок, ведь «болеть должно меньше». Привык знать и видеть, что они всегда работали больше других. Лань Чжань был трудоголиком и до того, как узнал, что омега, а после.. Лань Чжань очень рано понял, что омегам в этом мире просто не было места. Он видел, как дядя смотрел на омег. Видел, как тот относился к его брату и с каким презрением окидывал взглядом хохочущие группки юных мальчишек и девчонок. Как требовал втрое больше, когда слышал в классе сладкий аромат. Как ставил омег с самыми сильными учениками, как бы говоря «вам тут не место». И Лань Чжаню все это казалось жутко несправедливым. Ведь он видел брата. Его брат был самым сильным воином и самым умелым политиком из тех, кого он знал. Он читал трактаты ночами, когда Лань Чжань, грубо нарушая время отбоя, приходил забрать свечу, и видел синеватую кожу под глазами, видел глубокие тени на скулах и ощущал вымученность плеч. Лань Чжань видел, как брат корчится от боли, когда комнату заполняет удушливо-горький запах, от которого кровь в жилах начинает бурлить, и А-Чжань ощущает себя грубым и испорченным, желая прикоснуться и помочь. Но Сичень не давал. Никогда не пускал никого, кроме доктора, и пил горючие отвары, от которых будто чувствовал себя еще хуже. А утром, когда Лань Чжань все же пробирался сквозь опущенный барьер, видел, как брат встает с болью в мышцах и всем теле, умывает серое лицо, одевается и выходит из теплоты в холод, слегка подрагивая, на утреннее клановое совещание. И когда Лань Чжань видит, как сильное тело его брата не выносит своей природы, он не понимает, почему в обществе вторичный пол имеет такое значение. Ведь омеги страдают не меньше, а работают больше, чтобы достичь того, что общество дало альфам по праву рождения. Лань Чжань не понимает, почему его сильный брат должен пить блокаторы, чтобы его уважало это самое общество. Он не знал, почему не мог подойти и поцелоть живот, что безумно болит, чтобы брату стало немного легче. Не знал, почему самому важному человеку в своей жизни ему было запрещено отдать лобную ленту. Лань Чжань все еще этого не понимал, но теперь он знал главное. Теперь он знал, как ощущаются теплые, потресканные и мягкие губы брата на его губах и знал, что лента, которая сейчас горячит лоб Сиченя, важна тому так же, как важно Ванцзи ощущение чужих губ на собственном лбе, как важен напряженный взгляд и каждое слово, сказанное от минутной слабости. Как важна возможность поцеловать и облегчить боль, как важна сама возможность дышать одним воздухом и знать, что брат рядом, и прикрывать спину на ночной охоте или вставать в спарринг, вместе оттачивая навык, как важна возможность чувствовать горячую кровь под устами после. Кровь, что текла по венам тела, у которого его брат был в заложниках. Но они вместе, и они помогут друг другу. И будут вместе, что бы ни случилось.