Шёпот громче волн

***

Hammock — Dissonance

Нин И не планировала ни с кем знакомиться. Она приехала на этот берег с единственной целью: закончить аранжировку к понедельнику. Гитара, ноутбук, наушники, минимум одежды, максимум свободы. Дом подруги был маленьким, с террасой в три шага и видом на море, которое вечно шумело, мешало сосредоточиться и при этом странно успокаивало. На третий день она заметила молодую женщину на соседней террасе. Та появилась вчера вечером — приехала на чёрном внедорожнике, вытащила чемодан и исчезла в доме слева. Нин И подумала: ещё одна беглянка. И вернулась к нотам. А на четвёртый день они столкнулись у мусорных баков. Буквально. Нин И выходила с пакетом, та заходила с бутылкой стекла. Чёрные волосы, чёрные очки, чёрный купальник под шортами. Кореянка, высокая, прямая спина, взгляд поверх голов — как у человека, который привык, что его боятся. — Извините, — сказала Нин И первой. — Вы уронили наушник, — ответили ей. Нин И опустила глаза. Белый корпус лежал в пыли у её ног. — Спасибо. — Плохая примета, — кореянка не уходила. Нагнулась, подняла наушник сама, протянула. — Роняешь технику — жди проблем с коммуникацией. — Я музыкант. У меня профессиональное. — Тогда жди творческого кризиса. Она улыбнулась — сухо, коротко, уголками губ. И ушла, забрав с собой запах дорогого солнцезащитного крема и чего-то ещё, что Нин И не смогла определить с первого вдоха. Вечером Нин И сидела на своей террасе с гитарой и не могла взять аккорд. Пальцы скользили, мысли разбегались. Она поймала себя на том, что смотрит на террасу слева. Там горел тёплый свет, иногда мелькал силуэт — кореянка ходила по дому, зачем-то передвигала мебель, потом успокоилась, выключила свет. В одиннадцать Нин И услышала шаги по гравию. Кто-то шёл со стороны моря — босиком, не таясь. — У вас гитара, — голос раздался снизу, с дорожки. Нин И перегнулась через перила. Кореянка стояла внизу, придерживая полотенце на плече. Волосы мокрые, на коже блестят капли. — Вы ходили купаться? — спросила Нин И. — В одиннадцать ночи. Море в это время лучшее. Тёплое и никого нет. — Вы одна? — А вы меня приглашаете? Нин И почувствовала, как уши заливает жаром. — Я просто спросила. — Я одна, — кореянка поднялась на несколько ступеней, остановилась у нижней перекладины перил. — Вы хотите составить мне компанию? Только предупреждаю: я плохо плаваю. Юрист во мне сильнее, чем пловец. — Вы юрист? — А вы музыкант. Мы обе назвали свои профессии. Идеально для начала разговора. — Мы не начинали разговора. Мы просто беседуем — Это и есть разговор, — кореянка опёрлась локтями на перила, подтянулась вверх, оказалась на уровне лица Нин И. — Я Джимин. Ю Джимин. И я здесь, потому что устала от людей, которые говорят, не слушая. Вы умеете слушать, Нин И Чжуо? Нин И вздрогнула. — Откуда вы знаете моё имя? — Соседи. Подруга вашей подруги рассказала моей подруге. Цепочка короткая. Не пугайтесь. Я бы не стала. — Вы всё равно меня напугали. — Тем лучше. — Джимин протянула руку. — Идёмте. Море ждать не умеет. А я хочу услышать, как вы играете. Не с террасы. Без стены между нами. Нин И смотрела на её ладонь. Пальцы длинные, ногти коротко острижены, никакого лака. Рука человека, который пишет много и носит тяжелые сумки с документами. Она взялась. Ладонь оказалась прохладной и сухой. Гитару оставила на террасе. Пошла босиком, потому что Джимин шла босиком. Гравий колол пятки, ветер трепал влажные после душа волосы. В темноте море дышало тяжело и ровно. — Я правда плохо плаваю, — сказала Джимин, когда вода коснулась щиколоток. — Если что — спасать будете? — Я музыкант. Я только ноты спасаю. — Тогда будем держаться на глубине, где достаём до дна. Странный разговор. Слишком лёгкий для первого вечера. Нин И не привыкла, чтобы с ней так говорили — без дистанции, без наглых «ты», без оглядки на то, что они незнакомки. Они зашли по пояс. Вода обхватывала бёдра, тёплая, солёная, чуть липкая. Джимин остановилась, повернулась лицом к берегу, откинула волосы назад. — У меня сегодня был последний день в фирме, — сказала она в темноту моря. — Я ушла. Потому что не могла больше дышать в этих стенах. — И вы приехали на море. — И я приехала на море. Дышать заново. Она повернула голову, посмотрела на Нин И. В темноте лица не разобрать, только блеск глаз. — А вы? Почему здесь? — Сроки. Дедлайны. Продюсер сказал: напиши что-нибудь живое, у тебя музыка мёртвая. — Мёртвая? — Холодная. Техничная. Без тела. — А какая музыка — с телом? Нин И смотрела на профиль Джимин, на то, как ветер поднимает пряди с её плеч, на капли воды, стекающие по шее. — Та, от которой хочется двигаться. Или замереть. Или раздеться. Или заплакать. Не знаю. Я не умею это объяснять. — А вы покажите, — Джимин повернулась к ней лицом. — У вас же гитара. Сыграйте. Прямо здесь. Прямо сейчас. — В море? — А вы можете? Нин И засмеялась. — Я могу сыграть на чём угодно. Но гитара на террасе. — Тогда бежим. Джимин схватила её за руку и потащила к берегу. Бежать по воде было трудно, ноги вязли в песке, вода сопротивлялась, смех вырывался хриплым, почти истеричным. Нин И не помнила, когда последний раз смеялась так — без причины, без повода, просто потому что кто-то бежал рядом и тянул её за собой. Они ворвались на террасу мокрые, растрёпанные, с песком на ногах. Джимин рухнула в шезлонг, тяжело дыша. Нин И схватила гитару, села напротив. — Слушайте, — сказала она и начала играть. Это была старая вещь. Незаконченная. Нин И не показывала её никому, даже продюсеру. Слишком личная. Слишком откровенная. Но сейчас её пальцы бежали по струнам сами, без контроля, и музыка лилась в ночь. Джимин слушала. Не шевелилась. Смотрела на руки Нин И, на то, как они двигаются по грифу, как запястья расслаблены, как пальцы находят нужные лады. Когда Нин И закончила, тишина была оглушающей. — Вот это, — сказала Джимин медленно, — музыка с телом. Я хочу её раздеть. — Что? — Не буквально. — Джимин подалась вперёд, опираясь локтями на колени. — Я хочу понять, откуда это идёт. Какая часть тебя это написала. — Я не знаю. — Так ты врушка? — Не правда! Я это написала ночью, в гостинице, после того как рассталась с девушкой. Я думала, что сочиняю что-то о ней. А потом поняла, что сочиняю о себе. Чтобы не провалиться в пустоту. — И провалилась? — В музыку. Да. А в пустоту — нет. Джимин молчала долго. Так долго, что Нин И начала считать удары сердца. — Я хочу тебя поцеловать, — сказала Джимин. — Можно? Нин И не дрогнула. — Ты спрашиваешь? — Всегда. Я юрист. Мне нужно согласие. — Где твоя профессиональная этика, когда ты бегала за мной в море? — Это была не я. Это было море. — А сейчас? — Сейчас я. Джимин встала, обогнула гитару, опустилась на колени перед стулом, на котором сидела Нин И. Взяла её руки в свои — холодные, немного шершавые. — Нин И Чжуо, — сказала она. — Я не ищу отношений. Я не ищу любви. Я вообще ничего не ищу. Но я хочу тебя поцеловать, и если ты скажешь «нет», я уйду в свой дом и больше не подойду. Если скажешь «да»… — Что тогда? — Тогда я поцелую тебя. И, возможно, не остановлюсь. Глаза Джимин в темноте были огромными. В них отражался свет лампы с соседней террасы — крошечные золотые искры на чёрном фоне. — Поцелуй меня, — сказала Нин И. Поцелуй начался медленно. Губы Джимин были прохладными, солёными — море ещё не обсохло на её коже. Она целовала осторожно, будто пробовала на вкус, изучала. Нин И закрыла глаза и почувствовала, как пальцы Джимин сжимают её ладони, как язык скользит по нижней губе, как меняется дыхание — с ровного на частое. — Ты дрожишь, — прошептала Джимин ей в рот. — Это не от холода. — Я знаю. Она отстранилась, посмотрела в глаза. — Хочешь, чтобы я остановилась? — Нет. — Тогда вставай. Идём в дом. На террасе нас видно. Нин И встала. Гитару оставила на стуле — она подождёт. Взяла Джимин за руку и повела в маленькую спальню с окном на море. Свет не включали. Луны не было, только звёзды и далёкие огни рыбацкой лодки на горизонте. Джимин закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громко, окончательно. — Раздевайся, — сказала она. — Медленно. Я хочу смотреть. Нин И стянула футболку, бросила на пол. Шорты следом. Осталась в белье — чёрном, простом, без кружев. — Иди сюда, — позвала Джимин. Нин И подошла. Джимин обхватила её лицо ладонями, провела большими пальцами по скулам. — Какая ты красивая, — сказала она. — Ты знаешь? — Никогда не знала. — Зря. С этого момента знай. Я буду напоминать. Она поцеловала снова — глубже, настойчивее. Руки скользнули по спине, нащупали застёжку бюстгальтера. Щелчок. Ткань упала на пол. Нин И вздохнула, когда грудь коснулась груди Джимин — через тонкую ткань её собственного белья. — Твоя кожа, — прошептала Джимин, — пахнет морем и чем-то ещё. Сладким. Как карамель. — Это гель для душа. — Нет. Это ты. Она опустилась на колени. Коснулась губами живота Нин И — чуть выше пупка. Потом ниже. Потом ещё ниже. Нин И вцепилась пальцами в её плечи. — Мин… — Тш-ш. Я только начинаю. Она стянула с Нин И трусы — медленно, помогая приподнимать бёдра. Нин И осталась голой посреди комнаты, и это было странно — быть такой открытой, такой видимой в темноте при почти закрытых шторах. — Ложись, — сказала Джимин. — На кровать. Нин И легла. Простыня была холодной и чистой, пахла кондиционером. Джимин нависла сверху, опираясь на руки. — Слушай меня, — сказала она, заглядывая в глаза. — Сейчас я скажу несколько вещей. Ты можешь испугаться. Но я не буду делать ничего, чего ты не захочешь. — Я не испугаюсь. — Посмотрим. Джимин наклонилась к её уху. Губы почти касались кожи. — Я хочу услышать, как ты стонешь, — сказала она шёпотом. — Громко. Так, чтобы соседи услышали. Я хочу, чтобы ты забыла, кто ты. Не музыкант. Не Чжоу. Не младшая. Просто женщина, которая кончает от моих пальцев. Нин И выдохнула. — Хорошо, — сказала она. — Это не всё, — голос Джимин стал ниже, глубже. — Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Как твоё тело говорит «да», даже когда ты молчишь. Я хочу, чтобы ты стала мокрой от моих слов, и только потом — от моих рук. — Я уже мокрая. — Я знаю. Я чувствую запах. И мне нравится. Пальцы Джимин скользнули между ног Нин И. Лёгкое прикосновение — подушечками, почти невесомо. — Ты представляла меня? — спросила Джимин. — До сегодняшнего вечера? — Нет. — Врёшь. — Немного. — Что ты представляла? — Твои руки. Твой голос. То, как ты смотришь на меня на террасе. — А что я делала руками? — Гладила меня. Сначала просто. Потом глубже. Первый палец вошёл легко. Нин И закусила губу. — Не надо, — сказала Джимин. — Я хочу слышать. — Не могу громко. — Можешь. Я здесь. Я держу тебя. Второй палец. Нин И застонала — тихо, сдавленно. Джимин поцеловала её в шею, в то место, где бьётся пульс. — У тебя сердце колотится, — сказала она. — Как у птицы. — Я волнуюсь. — О чем? — Что ты исчезнешь. Как все. — Я никуда не исчезну. Сегодня. Джимин двигалась медленно, плавно, без спешки. Каждое движение сопровождалось шёпотом: «Ты такая тёплая», «Ты сжимаешься вокруг меня», «Ты даже не представляешь, как я хотела этого с того самого вечера у баков». — Ты хотела? — выдохнула Нин И. — Я хотела с той секунды, как ты подняла на меня глаза. Ты смотрела так, будто я тебе уже что-то должна. — А ты должна? — Я должна тебе много чего. Но начнём с этого. Пальцы ускорились. Нин И выгнулась, вцепившись в простыню. — Мин, я сейчас… — Я знаю. Смотри на меня. Нин И посмотрела. Джимин смотрела в ответ. Глаза в глаза. Без защиты. — Кончай, — прошептала Джимин. — Прямо сейчас. Для меня. Оргазм накрыл Нин И, и она закричала бы, если бы Джимин не поцеловала её, заглушая звук. Она дрожала в её руках, сжимаясь вокруг пальцев, чувствуя, как та продолжает шептать: «Хорошая девочка. Моя хорошая. Ты так красиво кончаешь». Потом тишина. Только дыхание. Только море за окном. — Ты как? — спросила Джимин, убирая пальцы. — Я… — Нин И сглотнула. — Я не знаю. — Это нормально. Не надо знать. Джимин легла рядом, притянула её к себе. Нин И уткнулась носом в её плечо, чувствуя запах соли и чего-то ещё, такого родного, будто знала его всю жизнь. — Джимин, — позвала она. — М? — А ты? — Что я? — Ты кончила? — Нет. — Почему? — Потому что сегодня была твоя очередь. Моя будет завтра. Нин И подняла голову. — Завтра? — Если ты захочешь. — Хочу. Джимин усмехнулась — не сухо, как в первый вечер, а мягко, почти нежно. — Тогда договорились. Нин И проснулась от того, что кто-то жарил яичницу. Запах масла и хлеба просачивался в спальню, смешиваясь с солёным морем из открытого окна. Она села. Джимин не было рядом. На подушке остался только вмятина — и записка. «Кофе на столе. Яичница через пять минут. Не вставай. Я сама принесу. Джим.» Нин И улыбнулась и легла обратно. Джимин вошла с подносом — яичница, кофе, тосты, маленькая вазочка с вареньем. — Ты что, хозяйничаешь в чужом доме? — спросила Нин И. — Я юрист. Я умею договариваться. Сказала твоей подруге, что я твоя девушка. — Моя кто? — Девушка, — Джимин поставила поднос на кровать, села рядом. — Разве нет? Нин И смотрела на неё. На светлые круги под глазами (она почти не спала), на растрёпанные волосы, на свою футболку, которая почему-то была на Джимин. — Это моя футболка. — Я взяла. У тебя мягкие. — Ты не ответила. — На что? — Девушка? Джимин налила кофе в кружку, протянула Нин И. — Я не знаю, кто мы, — сказала она честно. — Я знаю, что вчера было хорошо. Я знаю, что хочу повторить. Я знаю, что ты пишешь живую музыку, а я больно умею только говорить. Но если ты дашь мне время, я научусь быть мягче. Нин И взяла кружку. Кофе был крепким, горьковатым, без сахара. — Откуда ты знаешь, что я пью без сахара? — Я следила за тобой на террасе. Ты пьёшь чёрный кофе. Всё утро. Я думала, ты псих. — Я псих. — Тогда мы подходим друг другу. Они пили кофе на кровати, слушая море и птиц. Нин И чувствовала, как плечо Джимин касается её плеча, и это прикосновение было важнее всего, что случилось вчера. — Джимин, — сказала она. — М? — Не уезжай завтра. — Я не уеду. — Обещаешь? — Обещаю. Я юрист. Я несу ответственность за слова. Нин И поставила кружку и поцеловала её. Долго, медленно, не стесняясь запаха кофе и чужой зубной пасты. В открытое окно влетела чайка, заорала и вылетела обратно. — Это знак, — сказала Джимин. — Какой? — Что даже птицы рады за нас. Нин И засмеялась. — Ты говоришь странные вещи. — Я говорю правду. Это хуже. Они лежали в обнимку до полудня. Нин И играла на гитаре, лёжа на животе. Джимин гладила её по спине, изучая пальцами каждый позвонок. — Ты останешься? — спросила Нин И, не оборачиваясь. — Я уже осталась. — Надолго? — Спроси меня завтра. — Утром? — Утром. — Джимин поцеловала её в плечо. — А сейчас сыграй мне ту песню. Про пустоту. Я хочу услышать её ещё раз. С закрытыми глазами. Нин И сыграла. Джимин закрыла глаза. Море шумело, чайки кричали, а в маленьком доме на берегу две женщины учились тому, что не пишут в контрактах и не прописывают в нотах. Они учились быть друг у друга.

***