Чокер

Утро началось с сообщения. Мартин разбирал почту в приёмной, когда телефон ожил короткой вибрацией. Одно слово: «Лифт». Ни приветствия, ни подписи. Он узнал номер, едва взглянув на дисплей. Сегодня был день встречи с сингапурцами — та самая, дату которой он не мог перепутать, даже если бы захотел. Отель «Адлон», переговорная на верхнем этаже. Виктор Леманн не выносил сидеть за рулём, и Мартин, как личный секретарь, всегда располагался рядом с водителем или сзади — по молчаливому жесту директора. Сегодня жеста не потребовалось. Когда чёрный «Мерседес» скользнул к подземному паркингу офиса, Леманн уже сидел на заднем сиденье и даже не повернул головы, когда Мартин открыл дверь. — Садись сзади, — бросил директор, не глядя. Всю дорогу они молчали. Леманн изучал документы на планшете, его лицо оставалось непроницаемым. Мартин сидел рядом, ощущая, как близость директора — терпкий аромат одеколона, сухое тепло плеча — скручивает внутренности в тугой, пульсирующий узел. Под тканью брюк, там, где накануне была плотная пробка, теперь зияла пустота. Но тело помнило. Тело ждало. Машина остановилась у служебного входа в «Адлон». Леманн вышел первым, Мартин — следом, как тень, отброшенная светом. Охранник у турникета узнал директора и молча кивнул. Они прошли в лифтовый холл — холодный мрамор, бесконечные зеркала, приглушённый золотистый свет. До встречи оставалось пятнадцать минут — целая вечность. Леманн нажал кнопку вызова. Лифт прибыл почти бесшумно — просторная кабина, три стены из полированного серебра и потолок, где отражения дробились в бесконечность. Директор вошёл первым, Мартин за ним. Леманн нажал кнопку верхнего этажа, и, когда двери сомкнулись с мягким, герметичным вздохом, его палец скользнул ещё ниже — кнопка «Стоп». Лифт замер между этажами. Гул вентиляции стих. Тишина опустилась такая плотная, что стало слышно, как бьётся сердце — чьё именно, разобрать было невозможно. — Знаешь, почему я нажал «Стоп»? — спросил Леманн, не оборачиваясь. Он стоял лицом к дверям, разглядывая своё отражение в зеркале перед собой. Мартин смотрел на затылок директора, на безупречный пробор пепельных волос, на линию плеч, угадывающуюся под тканью пиджака. Его собственное отражение в соседнем зеркале казалось чужим — бледным, с глазами, полными тьмы. — Нет, господин Леманн, — ответил он. Голос прозвучал ровно, но пальцы уже начали неметь от напряжения, а внутри разгоралось знакомое, липкое пламя. — Потому что я хочу трахнуть тебя прямо здесь, пока ты смотришь на своё лицо, — произнёс директор, и слова упали в тишину, как камешки в стоячую воду. Он медленно повернулся. В зеркалах отражались оба — длинный, жилистый Мартин в темно-синем костюме и Леманн, сухой, властный, с серыми глазами, которые сейчас стали почти чёрными в приглушённом свете. — Повернись и смотри в зеркало, — приказал он. Мартин повернулся лицом к дверям. Перед ним простиралось огромное зеркало — он видел себя: бледное лицо, тёмные кудри, прилипшие ко лбу, глаза, в которых страх смешивался со знакомой, глубокой тягой. А за спиной вырастала фигура Леманна — вплотную, нависающая, почти нереальная. — Не отводи взгляд от себя, — голос директора коснулся самого уха, горячий и низкий. Руки Леманна легли на бёдра Мартина — твёрдо, привычно, собственнически. Одна скользнула на живот, вторая — на пряжку ремня. Мартин смотрел в зеркало, не моргая. Видел, как пальцы директора расстёгивают ремень, как со звоном падает застёжка, как сухо трещит молния, обнажая его плоть. — Ты сегодня без пробки, — заметил Леманн, стягивая брюки и бельё до середины бёдер. В зеркале Мартин видел себя — безупречный костюм, рубашка, галстук, идеальный деловой образ — и открытую, беззащитную плоть ниже талии. Несоответствие было почти галлюцинаторным, граничащим с бредом. — Ты скучал? — спросил Леманн, и в голосе скользнул лёд насмешки. Мартин молчал, вглядываясь в глаза собственного отражения. Он не узнавал себя. Или узнавал слишком хорошо. Мужчина расстегнул свои брюки. Мартин слышал каждый звук — трение ткани, щелчок металла — и не мог отвести взгляд от зеркала. Леманн стоял сзади, его член уже твёрдый, упёрся в ягодицу Мартина. Он слегка толкнул бёдрами, заставляя секретаря прогнуться в пояснице и упереться ладонями в зеркальную дверь. — Смотри, — повторил Леманн. И вошёл. Мартин закусил губу до металлического привкуса. В зеркале он видел своё лицо — искажённое, с раздутыми ноздрями, с глазами, которые отказывались моргать. Он видел директора за своей спиной: безупречный пробор, острые скулы, полуприкрытые веки. Лицо Леманна оставалось почти спокойным, лишь губы чуть приоткрылись, и в глубине серых глаз горело ровное, холодное пламя. Он начал двигаться — медленно, глубоко, размеренно. Каждый толчок прижимал Мартина к зеркалу, его ладони скользили по холодной глади, оставляя влажные, мутные отпечатки. Дыхание директора стало тяжелее, но он не торопился — у них оставалось целых пятнадцать минут до встречи, а точнее уже двенадцать. — Видишь себя? — спросил Леманн, ускоряя ритм. — Видишь, кем ты стал? Мартин смотрел. Он видел собственный рот — приоткрытый, влажный, жадный. Видел, как его тело качается вперёд-назад под хлёсткими толчками. Видел руку директора, которая скользнула по его груди, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и нырнула внутрь, сжала сосок с точно рассчитанной болью, вырывая из горла Мартина короткий, сдавленный стон. — Громче, — приказал директор. — Могут… услышать, — выдохнул Мартин. — Пусть, — ответил Леманн и вошёл особенно глубоко, на грани, где боль и наслаждение перестают различаться. Мартин зажмурился на мгновение, но тут же услышал голос за спиной: — Открой глаза. Он открыл. В зеркале снова было его лицо — растерянное, раскрасневшееся, со следами набежавших слёз. Леманн трахал его жёстче, быстрее, теперь не скрываясь. Звуки заполняли кабину лифта — влажные, ритмичные, неприличные. Мартин смотрел на себя и видел, как исчезает последняя грань. Тот Мартин, который три месяца назад не знал вкуса чужой спермы, который вставал с коленей с прямой спиной и чистой совестью, — этот Мартин умирал в каждом толчке, растворялся в каждом движении. А на его месте рождался новый: смотрящий в зеркало и не отворачивающийся. Леманн кончил с низким, протяжным стоном, уткнувшись лицом в затылок Мартина. Его пальцы впились в бёдра секретаря, оставляя синяки, которые зацветут к вечеру. Тепло разлилось внутри — привычно, почти по-домашнему. Мартин почувствовал, как член директора пульсирует, освобождаясь, а затем — пустоту, когда Леманн вышел. Директор отступил на шаг. Мартин остался стоять, прижавшись лбом к холодному зеркалу, брюки спущены, спина всё ещё прогнута, дыхание рваное. — Приведи себя в порядок, — сказал Леманн, застёгивая молнию. Голос уже звучал сухо, по-деловому. Мартин выпрямился. Он посмотрел в зеркало на своё отражение — растрёпанные кудри, раскрасневшиеся щёки, припухшая прокушенная губа. За спиной Леманн уже проверял телефон, совершенно спокойный, будто ничего не произошло. Секретарь достал платок, промокнул губу, поправил рубашку, застегнул брюки. Дрожащими пальцами затянул ремень, одёрнул пиджак. Леманн нажал кнопку «Пуск». Лифт мягко тронулся вверх, унося их к следующему этажу. — Когда мы зайдём в переговорную, — сказал директор, не глядя на Мартина, — ты будешь сидеть с блокнотом, записывать каждое слово и улыбаться сингапурцам. Ты понял? — Да, господин Леманн. — Не трогай больше лицо. Пусть румянец останется — он мне нравится. Пусть знают, от чего у тебя такие красные щёки.