Чокер

Уже подъезжая к зданию, где он работал, попросил сменить маршрут и отвезти его домой. Машина Тана — чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами — остановилась у дома Мартина в четверть десятого утра. Водитель, молчаливый сингапурец в чёрной форме, не обернулся, не спросил ничего. Только кивнул в зеркало заднего вида, когда Мартин вышел. Ноги держались с трудом. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице и тянущей, ноющей пустотой там, где внутри ещё не высохло. Мартин поднялся на свой этаж пешком — лифт показался ему ловушкой, ещё одной зеркальной кабиной, в которой он увидит себя прежнего. Или нынешнего. Он уже не знал, какое слово правильнее. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Квартира встретила его запахом пыли и утренней прохлады — он не был здесь двое суток. Мартин скинул туфли у порога, прошёл на кухню, налил стакан воды. Руки дрожали. Мартин поставил стакан, прошёл в спальню. Сел на край кровати, уронил голову в ладони. Закрыл глаза — и тут же увидел. Не лицо. Не конкретного мужчину. А сам взгляд — тяжёлый, оценивающий, раздевающий. В лифте он видел его в зеркале. В переговорной — в очках Тана. В коридоре офиса — в каждом встречном мужчине, который смотрел на него чуть дольше, чем следовало. Он больше не видел коллег. Он видел потенциальных доминантов. Утром, когда машина везла его, Мартин поймал себя на том, что рассматривает водителя — широкие плечи, крупные кисти на руле, тяжёлый подбородок. И в голове пронеслось: а что, если?.. Он тут же отшатнулся от этой мысли, как от удара током. Но осадок остался. Липкий, тошнотворный. Тан был нежен. Тан был внимателен. Тан шептал ему на ухо комплименты на сингапурском и вытирал его влажным полотенцем после того, как кончил в него в четвёртый или пятый раз. Тан не ударил его, не унизил, не назвал грязным. Тан обращался с ним как с желанным, почти любимым. И именно это было хуже всего. Мартин не хотел быть с Таном. Не потому, что Тан был плох. А потому, что сам Мартин перестал понимать, чего хочет. С Леманном было понятно: власть, подчинение, боль, унижение — всё это имело форму, границы, ритуал. С Таном не было правил. Только нежность. И Мартин тонул в ней быстрее, чем в жёстких руках директора. — Я не хочу, — прошептал он в пустоту спальни. — Я не хочу больше. Он не знал, кому это говорил. Леманну? Тану? Себе? Своему телу, которое предавало его снова и снова, вставая от одного только воспоминания? Он поднял голову. Посмотрел на комнату. Шкаф, стул с брошенной вчерашней рубашкой, чемодан в углу — он так и не разобрал его после прошлой командировки. Чемодан. Мысль пришла неожиданно, но, возникнув, заполнила всё сознание. Уехать. Собрать вещи и уехать. Из этого города, из этой страны, с этого континента — подальше, где никто не знает Виктора Леманна, где никто не смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом, где он сможет забыть вкус спермы на губах и холод мрамора под коленями. Мартин встал. Открыл шкаф. Достал большой дорожный чемодан — тот, с которым он когда-то приехал в Берлин, надеясь на карьеру, на успех, на нормальную жизнь. Положил на дно джинсы, свитера, бельё. Потом добавил ноутбук — единственное, что было ему нужно. Паспорт лежал в ящике стола. Наличные — в коробке из-под обуви. Он работал быстро, не думая, не позволяя себе остановиться. Зачем он уезжает? Куда? Как? Вопросы откладывались на потом. Сначала — действие. Сначала — дверь. Сначала — прочь. Он застегнул чемодан. Проверил, ничего ли не забыл. На тумбочке у кровати лежала визитка Тана. Мартин взял её, посмотрел на имя, напечатанное на плотной белой бумаге. Вспомнил: «Если когда-нибудь захотите работать на меня — звоните». Он сжал визитку в кулаке, смял и бросил в мусорную корзину. Не потому, что не хотел. А потому, что хотел слишком сильно — забыться в мягких руках, перестать выбирать, позволить кому-то другому решать. И это желание было самым страшным. Он не хотел быть вещью. Он не хотел быть ничьим. Он хотел снова стать собой — тем Мартином, который три месяца назад не знал, как пахнет власть изнутри. Он поднял чемодан, надел куртку, подошёл к входной двери. Рука легла на ручку. Вдох. Выдох. Он открыл дверь. И замер. На пороге стоял Виктор Леманн. Директор был не в костюме. На нём были тёмные джинсы, чёрная водолазка, кожаная куртка — небрежно, почти по-хулигански. Но это не делало его менее страшным. Наоборот. Без брони дорогой ткани он был ближе. Опаснее. Человечнее. И он был зол. Мартин никогда не видел Леманна по-настоящему разъярённым. Он видел холодный гнев, ледяное презрение, тихое, вкрадчивое уничтожение. Но не это. Глаза директора — серые, прозрачные, ледяные — сейчас горели. Не пламенем — кипятком. Веки припухли, ноздри раздувались, губы были сжаты в тонкую, белую линию. Вена на виске пульсировала. — Ты, — произнёс Леманн. Одно слово. И в нём было всё — ярость, обладание, обида, ненависть, желание. Мартин не успел сказать ничего. Не успел отшатнуться. Леманн толкнул его в грудь обеими руками — сильным, резким движением, от которого у Мартина перехватило дыхание. Он сделал шаг назад, запнулся о чемодан, потерял равновесие и рухнул на пол спиной вниз. Голова ударилась о паркет — не сильно, но достаточно, чтобы в глазах потемнело на секунду. Чемодан упал рядом, раскрылся, вываливая вещи. Леманн перешагнул через порог. Захлопнул дверь за собой — с грохотом, от которого задрожали стёкла в кухне. Щёлкнул замок. Мартин остался лежать на полу, глядя снизу вверх на директора, который нависал над ним, как башня, как судьба, как неизбежность. Леманн не спешил. Он стоял, широко расставив ноги, сцепив руки за спиной, и смотрел вниз. В его глазах кипело что-то — и Мартин не мог понять, что именно. Но когда директор заговорил, голос был низким, хриплым, почти спокойным — страшным именно этой спокойной яростью. — Ты так хорошо провёл время с этим сингапурцем? — спросил Леманн. — Он тебе так понравился, что ты решил сбежать с ним? Мартин открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Он лежал на холодном полу, окружённый вывалившимися из чемодана вещами, и смотрел на человека, который сделал его тем, кем он стал. Леманн наклонился. Медленно, плавно, как хищник перед прыжком. Его лицо приблизилось к лицу Мартина — он видел каждую морщину вокруг серых глаз, каждую седую нить в пепельных волосах, слышал его дыхание — горячее, с запахом кофе и табака. — Ты ошибся, — прошептал Леманн. — Ты. Мой. Он выпрямился. И остался стоять над Мартином. Высокий, неподвижный, загораживая свет из коридора. Чемодан валялся открытый, вещи рассыпались по полу. Мартин лежал на спине, глядя снизу вверх, и не мог пошевелиться. Тишина заполнила квартиру. Тяжёлая, плотная, как воздух перед грозой. Леманн не говорил больше ни слова. Не протянул руку. Не сделал шага. Просто стоял. И смотрел.