Чокер

Леманн поцеловал его. Мартин закрыл глаза. Этот поцелуй был глубоким, тягучим, собственническим — будто директор пробовал его на вкус, ставил клеймо. Губы Леманна — сухие, жёсткие — давили на его губы, язык скользнул внутрь без спроса, без разрешения, словно проверял, не солгало ли тело Мартина хоть в чём-то. А потом Леманн отстранился. Мартин открыл глаза. Серые глаза впились в карие — в упор, без дыхания, без единого моргания. — Иди в спальню, — произнёс директор. — Разденься. И жди меня на коленях. Это был не приказ. Это была неизбежность, естественная, как дыхание. Мартин кивнул, поднялся с пола и направился в спальню, не оглядываясь. За спиной он услышал, как Леманн достаёт телефон, как нажимает кнопку вызова, как начинает говорить — тихо, деловито, о контрактах и поставках, будто только что не целовал своего секретаря. Мартин закрыл дверь спальни. За окном уже светало — раннее утро после бессонной ночи. Серый, холодный свет просачивался сквозь тонкие шторы, ложился косыми полосами на пол. Мартин поднял руки и начал раздеваться. Сначала рубашка — пуговица за пуговицей, обнажая плечи, затем грудь. Он стянул рукава и бросил рубашку на пол. Потом брюки — расстегнул, спустил, перешагнул. Бельё — последнее, что скрывало тело. Он снял и его, оставшись совершенно голым. Холод коснулся кожи, пробежал мурашками вдоль позвоночника. Мартин поёжился, но не стал искать одежду. Он опустился на колени. Прямо на холодный пол, лицом к кровати, спиной к двери. Сложил руки на бёдрах, опустил голову. Чокер на шее остался единственным, что он не снял. Он ждал. За дверью голос Леманна звучал ровно, спокойно. Директор обсуждал цифры, сроки, подписи. Мир бизнеса продолжал существовать параллельно с тем, что происходило здесь. Мартин слушал этот голос сквозь дверь и не узнавал его — слишком нормальный, слишком будничный для человека, который минуту назад клеймил его поцелуем. Минуты тянулись. Мартин не знал, сколько прошло — пять, десять, пятнадцать. Он не шевелился. Только дышал — ровно, глубоко, стараясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. Потом голос за дверью стих. Леманн сказал что-то на прощание и нажал отбой. Тишина. Шаги в коридоре. Дверь спальни открылась. Мартин не поднял головы. Он слышал, как Леманн вошёл, как закрыл за собой дверь, как шаги приблизились. Директор остановился прямо перед ним. Мартин видел край его джинсов, носки дорогих ботинок. — Ты ждал меня, — сказал Леманн. Не вопрос. Утверждение. — Да, господин Леманн, — ответил Мартин. Голос прозвучал тихо, но ровно. Леманн опустился на корточки, взял Мартина за подбородок и поднял его лицо. Серые глаза впились в карие — изучающие, властные, удовлетворённые. — Хороший мальчик, — произнёс директор. И отпустил. Он выпрямился, начал раздеваться. Не спеша, методично. Сначала куртка — упала на пол. Затем водолазка — через голову, открывая сухое, жилистое тело с тёмной порослью на груди и внизу живота. Затем джинсы, бельё. Леманн стоял перед Мартином голый, его член уже был наполовину твёрдым, готовым. — Ложись на кровать, — приказал он. — На спину. Мартин поднялся с колен, лёг на кровать, как велели. Голый, открытый, беззащитный. Леманн навис над ним, раздвинул его колени, встал между ними. Мартин смотрел в потолок, чувствуя тяжесть чужого тела, жар чужой кожи, тот самый запах, что преследовал его во сне. Леманн не торопился. Он вошёл медленно — как в первый раз, давая Мартину почувствовать каждое движение. Мартин закусил губу, закрыл глаза. Директор начал двигаться — глубоко, ритмично, безжалостно. За окном светлело, потом день набрал силу, солнце поднялось выше, заливая комнату жёлтым светом, а затем начало клониться к закату. Леманн трахал его снова и снова. Он давал передышки — на пять минут, на десять, иногда на пятнадцать. Мартин лежал, распластанный на простынях, и ловил ртом воздух, пока директор пил воду из стакана, стоя у окна, или смотрел в телефон, сидя на краю кровати. А потом возвращался — и брал его снова. В разных позах. На спине — директор входил под острым углом, заставляя Мартина выгибаться и хватать ртом воздух. На боку, прижимая к себе — Леманн обхватывал его сзади, одной рукой сжимая грудь, другой — горло поверх чокера. На четвереньках, лицом в подушку — самая долгая поза, когда Мартин чувствовал каждое движение изнутри, каждое касание рук директора к его ягодицам. Леманн был ненасытен. Он входил в Мартина то медленно, почти лениво, заставляя того стонать от томительного ожидания, то резко, жёстко, до хруста в кровати. Он менял ритм без предупреждения, и Мартин каждый раз задерживал дыхание, не зная, что будет через секунду. В какой-то момент — за окном уже стоял яркий день, солнце было высоко — Леманн остановился. Он вышел из него резко, оставив пустоту, влажную и зияющую. Мартин застонал — от потери, от пустоты, от невыносимого желания продолжения. — Ты купил то, что я приказывал? — спросил директор. — Да, — едва прошептал секретарь. — Где? — В ящике. — Открой ящик, — велел Леманн. — Достань то, что ты купил. Мартин потянулся дрожащей рукой, открыл ящик. Там лежали игрушки — те, что Леманн приказал купить несколько дней назад. Большая чёрная пробка из матового силикона — шире самого Леманна, длиннее, с утолщением посередине и широким основанием. Рядом — две прозрачные колбы с грушами на концах, вакуумные помпы для сосков. И ещё — кляп с ремешками, наручники из мягкой кожи, пробки меньших размеров. Леманн взял пробку, покрутил в пальцах, нажал на кнопку на торце — пробка загудела, низко, глухо, вибрация разлилась по комнате. Он выключил её. — Хороший выбор, — сказал он. Он смазал пробку гелем из того же ящика — обильно, со вкусом, смакуя. Мартин следил за каждым движением: как пальцы Леманна обхватывают силикон, как гель блестит в солнечном свете. — Ноги вверх, — приказал Леманн. — Держи их сам. Мартин поднял ноги, согнул в коленях, прижал к груди, открывая себя полностью. Мужчина смотрел на него — на расслабленное отверстие, на влажную кожу вокруг, на то, как Мартин дрожит в ожидании. Пробка вошла медленно. Леманн вводил её, поворачивая, давая Мартину привыкнуть к ширине, к глубине. Когда пробка встала на место — широкое основание упёрлось в ягодицы, — директор включил вибрацию. Мартин выдохнул, чувствуя, как низкий гул заполняет его изнутри, как вибрация расходится волнами по животу, по позвоночнику, по кончикам пальцев. Затем Леманн взял вакуумные помпы. Поднёс их к груди Мартина — к правому соску, бледному, съёжившемуся. — Это будет больно, — произнёс директор спокойно. Он приложил колбу к соску и нажал на грушу. Мартин почувствовал, как воздух высасывается, как силикон присасывается к коже, как сосок начинает наливаться кровью, растягиваться, розоветь. Боль была острой, но короткой — и тут же сменилась странным, пульсирующим жаром. Леманн повторил с левым соском. Мартин смотрел на свои соски — из бледных, плоских они превратились в набухшие, тёмно-розовые, неестественно выдающиеся вперёд. Помпы торчали прозрачными колбами, и в каждой пульсировал вакуум, вытягивая чувствительность до предела. Леманн сильнее надавил на пробку и включил вибрацию, которая ударила по простате — Мартин закричал, не сдержавшись. Вибрация множилась от движений, каждый толчок отзывался в набухших сосках, в сжатом горле, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как оргазм нарастает, как спираль закручивается внизу живота, как всё тело сжимается в ожидании разрядки. Он был на грани. Ещё секунда — и он кончит. Леманн выключил вибрацию. Пробка замерла. Движения прекратились. Мартин замер в миллиметре от пика — и рухнул вниз, не достигнув его, сжимая простыни в кулаках, скуля от неудовлетворения так громко, что стёкла задрожали. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, господин Леманн… Леманн молчал. Ждал. Смотрел, как Мартина трясёт от неудовлетворённости, как вакуумные помпы пульсируют на сосках, как по лицу текут слёзы. — Пожалуйста, — повторил Мартин. — Я больше не могу. Я сделаю всё, что угодно. Всё. Только… пожалуйста… Леманн включил вибрацию снова. Мартин кончил через три секунды — судорожно, беззвучно, выгибаясь, чувствуя, как сперма брызжет ему на живот, на грудь, на прозрачные колбы помп. Он падал в темноту на несколько секунд. А когда очнулся, Леманн уже вынул из него пробку — влажную, блестящую — и поставил его на четвереньки. — Не ложись, — сказал директор за спиной. — Мы ещё не закончили. Леманн вошёл в него — без пробки, без игрушек, только его член, твёрдый, горячий, живой. Но теперь он был жёстче. Его руки легли на ягодицы Мартина — сжали их, раздвинули, вцепились пальцами так, что на коже остались красные полумесяцы ногтей. Он трахал его резко, глубоко, почти зверино. Мартин уткнулся лицом в подушку, не в силах стонать — только хрипел, ловя ртом воздух. Леманн сжимал его ягодицы руками — то раздвигая, то с силой сводя вместе, — и Мартин чувствовал, как на коже остаются следы: отпечатки пальцев, красные полосы. Директор ударил по правой ягодице — звонко, сильно, оставляя розовый отпечаток ладони. Мартин дёрнулся, но не издал ни звука. Леманн ударил снова — по левой, потом по правой, сильнее. Кожа горела. Следы накладывались на следы. Леманн кончил с низким, протяжным стоном, уткнувшись лицом в затылок Мартина, сжимая его ягодицы с такой силой, что на коже остались синяки. Тепло разлилось внутри — привычно, осязаемо, окончательно. Солнце умирало за окном. Комната вспыхнула оранжевым — густым, жидким, словно расплавленный янтарь, тёкший по стенам и струившийся скулой простыни. Мартин лежал лицом в подушку, парализованный — не рукой, не ногой, а самим бытием. Тело стало чужим, отчуждённым, чуждым: ноющим, горячим, разбитым вдребезги, как фарфор, упавший с высоты собственного падения. Он слышал каждый удар сердца — глухой, налитой — в паху, чувствовал каждое прикосновение ткани к обожжённой коже, к ягодицам, ещё хранившим следы. Леманн вышел из него — резко, сухо, точно вынул нож из ножен. Выпрямился. Ушёл в ванную. Вернулся с влажным полотенцем — прохладным, покорным — и вытер Мартина: между ног, по бёдрам, по вздрагивающему животу. Затем снял вакуумные помпы с сосков — осторожно, с жестокой нежностью, оттягивая край колбы, впуская воздух, как милость. Соски остались тёмно-розовыми, набухшими, неестественно живыми — двумя маленькими ранами, жаждущими прикосновения. Директор накрыл его одеялом — мягким, тёплым, почти ласковым. Сел на край кровати, и простыня прогнулась под тяжестью власти. Мартин почувствовал, как ладонь — тяжёлая, властная, всезнающая — легла поверх чокера. — Слушай меня, — сказал Леманн. Голос — без тембра, без дрожи, как лезвие, положенное на стекло. Мартин не шевелился. Только слушал — каждым нервом, каждым вздохом, каждой клеткой, ещё не забывшей, как подчиняться. — Не забывай, кому ты принадлежишь. Даже когда спишь. Даже когда ешь. Даже когда дышишь. Ты — мой. — Да, господин Леманн, — прошептал Мартин в подушку, и слово утонуло в ткани. — В понедельник. Восемь утра. Жду тебя на работе. Пауза — длинная, как вечность, сжатая в секунду. — И не пытайся сбежать, — добавил Леманн спокойно, почти равнодушно. — Мои люди следят за тобой. Всегда. Ты понял? — Понял, — выдохнул Мартин, и дыхание его было горьким, как пепел. Директор помолчал. Мартин, собирая остатки сил — крохи, осколки себя, — повернул голову и посмотрел на него. В серых глазах Леманна не было жестокости. Только обладание — холодное, чистое, как лёд, в котором застыло всё живое. — А если… — голос Мартина дрогнул, словно струна, готовая лопнуть, — если я вам когда-нибудь надоем? Вы… выкинете меня? Как ненужную вещь? Леманн смотрел на него долго. Молчал. Потом губы его дрогнули — не улыбка, не злость. Что-то древнее, нечеловеческое, что-то, что не имело имени. — Тогда, — сказал он тихо, почти шёпотом, но каждый звук вбивался в тишину, — ты должен сделать всё, чтобы этого не случилось. Он наклонился, поцеловал Мартина в лоб — коротко, почти невесомо, как целуют алтарь перед уходом. Встал. Оделся. Вышел. Дверь закрылась — мягко, неумолимо. Мартин остался лежать. Провёл рукой по бархату на шее — по чокеру, по золотым буквам V. L., впившимся в кожу, как клеймо. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Он провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений, без надежды, без дна.