Forged in the Fire

I am making amends with my demons again

I know that I've been here before

A different battle in the same damn war

У Грейс никогда не было кнопки «выкл». У неё есть всё остальное: идеальная память, которая порой только доставляет проблемы, и серьёзный аналитический аппарат, способный по паре абзацев допросного протокола собрать картину произошедшего, как дети собирают разноцветные пазлы. У неё есть диплом с отличием, рабочий стол в штаб-квартире ФБР и привинченная к краю этого стола механическая точилка, потому что электрические жужжат так, что сводит зубы. У неё есть карандаши Koh-i-Noor Hardtmuth, жёлтые с коричневыми кончиками, обязательно твёрдые, потому что мягкие пишут слишком ярко. И у неё есть рамка с фото на столе и глупый брелок с котом на ключах от съемной квартиры. А кнопки «выкл» нет. И она не может это выключить — эту неуёмную гонку мозга по анализу окружения, в которой вечно проигрывает. Каждый день мир вламывается в неё через все щели: текстуры, запахи, звуки — всё это кричит и отвлекает. И каждый день она сортирует эту какофонию и анализирует. Грейс Эшкрофт с детства знает: обработанные данные — это стена, это защита. Пока эта стена стоит, она может функционировать. И сейчас, в дверях кабинета Демпси, Грейс думает о начальнике. Фокусируется на нём и только на нём, искусственно и искусно сужая поток входящих данных, ведь иначе не выдержит. Сканирует его лицо короткими осторожными взглядами исподлобья, считывает его язык тела быстрее, чем моргает. Давно отточенные механизмы в голове работают до жути слаженно: чем больше данных обрабатываешь — тем качественнее понимание окружающего. Чем качественнее понимание — тем больше можешь предугадать. Чем больше можешь предугадать — тем меньше неизвестных переменных в этом дурацком уравнении «взрослая жизнь», с которой, несмотря на все свои успехи, она так и не научилась толком справляться в свои двадцать шесть. Демпси едва ли смотрит ей в глаза. Странно. Обычно это её визитная карточка. Он вдруг всё-таки поднимает взгляд. Они пересекаются — он быстро отводит. Всего полторы секунды, но ей хватило — она уже прочитала всё: не хочет поручать, но поручает. Нейтан слишком долго стоит молча, явно подбирает слова. Левый указательный палец стучит по столешнице. Два удара, пауза, два удара, пауза. И снова. Нервничает. И словно бы нервничает за неё. Это плохо. Грейс сглатывает. Ноздри раздуваются, когда она берёт воздух с излишками, пытаясь успокоить уже готовое сорваться вскачь сердце. Настойчиво меняет фокус на окружение. Кабинет начальника как обычно пахнет горелым кофе и новым ковровым покрытием с лёгкой ноткой строительного клея. Его заменили на прошлой неделе после того, как какой-то бедолага-новичок оставил содержимое своего желудка на полу — слишком перенервничал, когда Демпси с комиссией за что-то его отчитывал. Мозг Грейс каталогизирует всё мгновенно, жадно, как голодное животное, потому что думать о кофе и новичках безопасно. Думать о них — значит не думать о том, что лежит в бежевой папке с красной маркировкой, которую Демпси сейчас положит перед ней на стол. — Эшкрофт, — говорит Нейтан, не поднимая глаз. — Мне нужен толковый аналитик. Отлично, ещё одно дело, ещё одно важное дело. Ты сможешь, Грейс, ты справишься. Ты сделаешь лучшую аналитику, как и всегда. Это то, что ты можешь. Это то, в чём ты хороша. Ты толковая, слышала? Он тебя ценит. — Я-ясно, — только и позволяет себе выдавить Грейс, смущенно улыбнувшись. — Езжай на место происшествия. Грейс мелко кивает, в глазах загорается огонь. Папка ложится перед ней. Бежевая, стандартная. Грейс слегка щурится, приглядываясь, и ощущает, как внутри всё останавливается. Как будто кто-то нажал паузу, и запись послушно замерла. Она моргает. Раз. Другой. Надпись на папке не меняется. Надпись на папке выглядит как приговор. — В отель «Рэнвуд». Слово выходит чисто. Ровно. Как пуля. Навылет: входное отверстие — обожжённое, аккуратное, почти хирургическое, выходное — рваное, со стекающей кровью по ошмёткам мясистой плоти, такой же изничтоженной и обнажённой, как её разум после того, что она пережила в том чёртовом отеле. Гильза падает на пол, звонко ударяясь, — в гнетущей тишине кабинета брошенное название кажется слишком весомым. Загоревшийся было в глазах огонь потухает моментально, прикрытый тяжёлым одеялом нахлынувших воспоминаний. Грейс стоит молча. Лицо неподвижно — она уже не здесь, не в кабинете Дэмпси. Снова там. Снова не может найти выход. Снова всё горит. Снова горло рвёт хриплый крик, полный отчаянной мольбы. Снова конец её маленького тёплого мира бьёт под дых и давит на глотку, когда капли крови матери заливают лицо. Она едва слышит, что говорит Демпси дальше. И совершенно точно не знает, как работают её собственные онемевшие голосовые связки. Поэтому всё, что она может — выдавить сдавленное «угу» с привычной дрожью в ломком голосе. Звук запинается, поскальзывается, как нога на утренней измороси, срываясь в растянутой гласной на что-то похожее на дурацкий забитый скулёж. Соберись. Боже, Грейс, соберись. Она берёт папку со стола, прижимает к груди, машинально выравнивает края выбившихся бумаг. Выходит. Семнадцать шагов. От кабинета начальника до её стола — семнадцать шагов. Она не считает нарочно, просто знает. Просто автоматически пересчитывает, перепроверяя — фокусируясь. Бредёт по опенспейсу на ватных ногах, ощущая себя так, будто пробирается через болото, а не ступает по мягкому ламинату. В ушах гудит давление, словно при погружении на глубину. Пальцы, сжимающие папку, едва заметно дрожат. Взгляд направлен в никуда. Стол. Папка параллельно клавиатуре. Руки ложатся на дерево, левая тут же неосознанно тянется к фото с мамой. Большой палец находит выбоинку в рамке — маленькую, незаметную, но Грейс знает её форму наизусть, и касание к ней — якорь. Что-то, что не меняется. Что-то постоянное в мире, который только и делает, что меняется. Она смотрит на папку. Красные буквы графы «заголовок» смотрят на неё в ответ насмешливо. «The Wrenwood Hotel Case». Объективно — ничего, обычное задание. Но для неё — всё. Целая маленькая хрупкая вселенная, которая схлопнулась в большом взрыве за какие-то жалкие минуты, погаснув в закатившихся серо-голубых глазах, которые она не видела вот уже восемь лет. Восемь лет схлопываются до восьми секунд. Руки застывают на обложке, пальцы впечатаны в фактурную бумагу, которая обычно приятна на ощупь, а сейчас ощущается, как самое мерзкое, что только может существовать. Четыре-семь-восемь. Давай, Грейс, давай. Ты можешь. Мама… мама тебя научила. Держись. Она делает вдох. Задерживает. Долго выдыхает. И снова. И ещё раз. Помогает? Едва ли. Пять предметов, которые видишь, четыре, которые слышишь — Грейс знает техники наизусть. Знает, как ширину коридоров в Рэнвуде — ровно сто сантиметров, она мерила со скуки стопой, пока мама куда-то уходила. Грейс цепляется за окружение: экран монитора, фоторамка, карандаш, точилка, папка. Проклятая папка. Нет. Нет. Не подходит. Принимается считать предметы вокруг себя. Паника жадно душит. Сколько на потолке ламп? Она знает, что 12, но упрямо принимается считать. Одна. Вторая, третья… Цифры обычно помогают. Счет обычно помогает. Знания и данные помогают. Но сейчас ей ничто не помогает. Ничто никогда не помогает, когда дело касается этого. Лампа над головой мигает. Резче обычного. Микросекунда темноты. Но этого достаточно. Её резко переключает, будто в проекторе заменили плёнку. Опенспейс аналитиков? Она больше не видит его. Холодное тёмное здание отеля нагло захватывает её разум, взрываясь осязаемой чернотой перед глазами. Свет гаснет во всём здании разом. Отель словно выдыхает и забывает вдохнуть. Они бегут. Мать берёт её под руку, и её вмиг потная ладонь дрожит в твёрдой хватке, которая пытается прикосновением передать ей хоть немного сил. Темнота вокруг плотная и гнетущая. А в ней шаги — тяжёлые. Не только их. Звук. Резкий. Что-то острое. Быстрое. Безжалостное. Вспышка алого врезается в лицо мелкими каплями. Так странно — влага на лице, хотя они в помещении, а не под дождем на улице. Мама? Мама… Мама не кричит. Лишь раздаётся глухой стук, опавшего на пол тела. Снова тишина. Теперь уже абсолютная и окончательная. Та тишина, которая не умеет лгать: если она говорит «конец» — это и правда конец. Грейс прижимается к стене и не дышит. Шокировано замирает, становится частью обоев, мебели, узора на ковролине полу. На одно мгновение. Другое. Третье. Затем осознание — чёткое. Издевательски яркое. Грейс кричит. С надрывом, исторгая всю боль из грудной клетки, будто от неё можно так просто избавиться. Мама! Мамочка… Колени подкашиваются. Мама… Руки не слушаются. Руки дрожат. Руки касаются и не находят: ни пульса, ни тепла, ни жизни. Ничего. Грейс открывает рот. И из него тоже не выходит ничего. Вообще ничего. Будто мачете перерубило и это — и её способность говорить. Существовать. Быть. Она забывает как дышать, лёгкие дрожат в конвульсиях. Сердце стучит в горле, в ушах, в кончиках пальцев, вцепившихся в ладонь матери так, будто одно это прикосновение может что-то исправить и вернуть её. Восемнадцатилетняя девчонка стоит в темноте, облизываемой пламенем. Восемнадцатилетняя девчонка не знает, что делать. — Эшкрофт? Грейс с усилием моргает. Офис. Стол. Папка. Ник — за соседним столом, карандаш за ухом, верхняя пуговица рубашки как обычно небрежно расстегнута, а на лице неожиданно настороженное выражение. — Ты в порядке? Сколько прошло? Секунды? Минуты? — Д-да. Всё но-ормально. С-спасибо. Ник не верит — она видит, как он приподнимает бровь. Но он не настаивает, за что она чертовски благодарна. Хотя, конечно, люди почти никогда не настаивают — не с ней. В этом есть своего рода милость, и своего рода приговор. Она снова машинально поправляет бумаги в папке, равняя их края. Руки всё так же дрожат. Она убирает их под стол. Туда, где никто не увидит.

***

I am underwater

The tide is getting stronger

Will I be someone who makes it through the night?

Грейс отходит от решётки, упирается в стену и, сползая по ней спиной, садится на пол. Фойе лечебницы Роудс-Хилл, изрезанное витиеватой лепниной от и до, — огромное и неправильное. Вычурное, излишне дорогое и неожиданно приятное после того дерьма, которое она только что повидала. Она даже не хочет давать ему название, и вообще не уверена, что в её голове, знающей столько слов не на одном языке, найдётся подходящее описание. Грейс нервно осматривает переданный тем мужчиной пистолет. Одна пуля. Отлично. Хотя бы хватит, чтобы окончить свои страдания. Она нервно выдыхает, сглотнув. Всё тело дрожит — не мелко, не так, чтобы спрятать, — сейчас, слава богу, прятаться не от кого. Целиком, всем каркасом: от челюсти до коленей, — как будто из конструкции вынули несущую балку, и всё теперь грозится разрушиться с секунды на секунду. Зубы стучат. Она лихорадочно сжимает их, и стук уходит глубже, гудя в черепе. Запястья саднят от ремней. В сгибе локтя тупая боль от иглы, которую она вырвала. Десять минут назад, или двадцать, или пять — она висела вниз головой, привязанная к кушетке, и кровь из её вены уходила в колбу. Мир стоял вверх ногами слишком долго. Так долго, что даже теперь, в правильном положении, он всё равно кажется перевёрнутым. Каждый миллиметр кожи помнит прикосновения той твари. Где-то за глазами, отпечатанная на стенках черепа, до сих пор стоит мерзкая морда, обдающая зловонным запахом, впивающаяся безумным голодным взглядом в её лицо. И в ушах — в ушах всё ещё звучит её истеричный крик. Тот мужчина — он застрелил этого монстра. Спас её. Стоял так твёрдо, уверенно, словно каждый день встречается лицом к лицу с подобным. Даже глазом не моргнул. Неужели это может быть нормальным? Боже, Грейс Эшкрофт, во что ты только вляпалась? Колени к груди. Руки вокруг. Давлением она отчаянно пытается собрать и склеить тело по кусочкам, когда оно само не может сделать это. Лоб прижат к ногам. Глаза закрыты. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь громогласными мыслями, сотнями вопросов, которые атакуют её разум как рой пчёл. Почему это происходит со мной? Разрозненные недостаточные данные никак не складываются, но она чётко знает одно: дочь журналистки, убитой бывшим сотрудником Umbrella, оказывающаяся в здании того же человека восемь лет спустя — это не случайность. Это система, которую она пока не может понять, но обязательно поймёт. Но пока она застряла в лабиринте. И в нём на каждом повороте вместо указателей «выход» — табличка с маминым именем. Что ты скрывала, мама? Алисса Эшкрофт. Тёплые руки, пахнущие кремом с ромашкой, голос, который читал на ночь в детстве. Хорошая мать. Лучшая мать. Любимая. Которая, однако, что-то скрывала. И умерла, так и не успев рассказать. Горло сжимается. Изнутри давят слёзы, распирающие рёбра, поднимаясь к глазам. Грейс сглатывает с жалким звуком. Рвано выдыхает. Не сейчас. Кулаки привычно давят на глаза, растирают, злостно, яростно, пока не появятся цветные пятна. Пусть хотя бы они заменят темноту прошлого и настоящего чем-то некрасивым, но как минимум контролируемым. Встаёт. Колени трясутся, но она идёт, пусть даже сама не понимает на каком топливе. Одна из комнат встречает её аварийным освещением. Прямо у входа — труп, которому уже будто и не стоит удивляться после всего, и стеклянный бокс, внутри которого — ребёнок. Девочка? Живая?.. Это ведь хорошо, правда? Мозг без разрешения принимается за анализ с жаждой умирающего: девочка, лет шесть-семь, худая, в сорочке. Сидит на кровати, а на коленях раскрытая книга. Ловушка? Приманка? Или просто ребёнок? Девочка поворачивает голову на звук, быстро захлопывает книгу и напрягается всем своим маленьким тельцем. — Кто здесь? — звонкий, тревожный голос из бокса режет Грейс без ножа. — Здесь кто-то есть? Шаг. Ещё один. Третий — они обе у стекла. Девочка поднимает лицо: бледные щёки, бледные губы, бледное всё. И вся она дрожит. Но не плачет. Слушает — всем телом. Катаракта… Грейс сглатывает, губы сжимаются в сожалении к этому маленькому, запертому в этом ужасном месте созданию. Она открывает рот и не находит слов. Не аналитических — эти у неё есть всегда, пусть и зачастую выдавливаются через заикание, преследующее её с Ренвуда. Других. Утешающих. Тех, которые мама говорила, когда мир был слишком громким, слишком ярким, слишком всем. Тех, что всегда обнимали её, укутывали. Как она это делала? Мама тогда клала руку на её ладонь привычным заземляющим жестом и говорила… Что? Что она говорила? Что мне сказать? Как помочь? Грейс пытается вспомнить голос. Но слышит другой звук. Глухой. Острый. Мачете. Резко вздрагивает всем телом и загоняет это в самый дальний и чёрный уголок сознания, где этому и место. Ладонь прижимается к стеклу. Холодному, знакомому — Грейс всю жизнь за таким же только метафорическим: за стеклом анализа и должности, которая позволяет наблюдать за миром, не участвуя, не сближаясь и не погружаясь. Девочка поднимает руку. Маленькие, тонкие пальцы ложатся на преграду с другой стороны и замирают в ожидании тепла. И что-то сдвигается. Где-то глубоко-глубоко в груди, где в корне естества Грейс живёт нерешительность и страх, такие привычные и опорные как косточки в скелете, — появляется ноющая трещина, в которую просачивается что-то новое. Необходимость. Важность. Ребёнок за стеклом нуждается в ней. Единственный факт, который не требует анализа. Но требует от неё чего-то другого, чему она не находит названия в своём вокабуляре. Опять. В этом месте она чувствует себя как-никогда глупо. Оно, какого-то чёрта, проверяет её на прочность по всем фронтам. Даже её дурацкий, триста раз сломанный мозг, который она затачивает годами как свой самый главный инструмент. — Я в-вернусь. Слово ломается посередине. «В» заедает. Как обычно. Но выходит. — В-вернусь. Это единственное, что она знает, и что — чувствует — нужно сказать. И в этом слове — направление и точка притяжения.

***

But I won't let my body drown

I won't let the current drag me down

I am a fighter forged in the fire

I will rise higher in the love I've found

Грейс бежит. Не как Леон — экономично, точно, как когда твоё тело — оружие, которое ты сам закалил, в котором ты уверен и которым знаешь как пользоваться. Нет. Грейс бежит так, как бегают те, кто не создан для этого: неровно, задыхаясь, и то и дело оступаясь на ровной плитке. Падает — боль пронзает колено — но она встаёт и бежит дальше. Не опоздать. Ты и так потеряла всех. Ты не можешь потерять ещё одного. Мама. Вспышка красного плаща, пожираемого огнём, запах ромашки и металла — вот и всё, что от неё осталось, пока она сидела на коленях, а её руки — бесполезные, дрожащие — висели вдоль тела, и в них не было ничего. Эмили. Маленькая фигурка в сорочке в одно мгновение ставшая тем, что отчаянно хотело её смерти. Ребёнок, которого она поклялась защитить, которого извратили чьи-то жестокие эксперименты, и который умер на её глазах. На её трясущихся руках. Снова. Гарри. Буквально твоя вина, Грейс. Буквально твоя ошибка. Его кровь — на твоих руках. На твоих бесполезных руках вообще есть ещё следы чистой кожи? И теперь Леон? Мысль стучит в такт шагам, тупая, безжалостная. Она открыла папку. Она приехала в Рэнвуд. Каждый шаг — решение. Каждое решение — чья-то смерть. Единственное, что она умеет, — терять. Быть точкой приземления камня судьбы в мрачной луже своей жизни, от которой расходятся круги разрушения, фатально задевая случайных людей. Длинный коридор. А где-то за ним — мужчина, не единожды спасший её жизнь, которому она должна и хочет помочь в ответ. Хотя бы ему. Золотистый свет плещется из-за угла. Тёплый, приветливый, играет на стенах лучистыми пятнами надежды. Ей хотелось бы верить, что в их жизнях есть ещё место для надежды. В конце, у стены — человек. Леон. На полу, спиной к двери, голова на груди. Не двигается. Грейс летит вверх по ступенькам и падает на колени возле него, не замечая больше ничего на свете. Руки мягко, осторожно касаются. Почти заботливо, трепетно, как когда-то мать касалась её. На удивление почти не дрожат. — Эй! Это я. Это Грейс. Леон не шевелится. Пожалуйста… Хотя бы сейчас её прежде замороженное в страхе и травме тело отзывается, разум — отзывается, и она автоматически, будто умела это всегда, аккуратно ощупывает его, без сомнений касается, проверяя, растирая, чутко похлопывая. Что-то внутри наконец отпускает. Не от того, что страха стало меньше, не от того, что она больше не переживает — это так и осталось. Просто, кажется, измотанный разум уже устал нести это, устал бояться, устал держать на расстоянии. Устал тратить на это ресурсы и разрешил себе подпустить, впустить и позаботиться. — Очнись! Очнись. Давай. Ну же. Слова вылетают быстро и без запинок. Никаких пауз, никаких двойных размышлений. Никакого зазора между намерением и звуком. Грейс на мгновение ловит себя на этом в тишине разума, работающего на автопилоте. Действующего, не анализирующего. Странно. Непривычно. Тихо и всё всё ещё работает. Не сломалось. К её тяжелому взволнованному дыханию присоединяется рваный выдох и сдавленное, хриплое мычание человека, пытающегося вернуть контроль над телом. — Да-да… я просто… глаза прикрыл. Здесь. Он здесь. И она здесь. Он всё так же шутит. Дышит. Жив. Тёплый. Грейс улыбается. Всхлип — короткий, некрасивый, но странно счастливый — вырывается ему в ответ. Грейс садится на пятки и смотрит в его лицо. Открыто. Двенадцать часов назад она не знала его имени. Леон Кеннеди появился из ниоткуда, с оружием и уверенностью, которая казалась невозможной — не потому что нереальная, а потому что для неё невозможная. Он двигался, будто мир — задача, а тело — инструмент по её решению. Стрелял с разворота, уклонялся от ударов, которые она не успевала увидеть, и всегда — всегда — оглядывался. На неё. Будто её жизнь действительно чего-то стоила, будто она сама чего-то стоила. Смотрел так, будто видел человека, а не нагрузку, когда она сама ощущала себя лишь обузой и талисманом на неудачу. Он постоянно проверял деловитым, но не лишённым тепла взглядом, цела ли. Говорил «держись за мной» голосом без раздражения и без снисхождения. Был рядом. Защищал. Грейс Эшкрофт хотела бы научиться защищать, как он. Она хотела бы научиться быть полезной. Быть не только лишь заикающимся аналитиком с багажом знаний и травм, а кем-то кому будет не стыдно за себя перед Леоном Кеннеди. Его вес на её плечах. Ослабленная болезнью, некогда крепкая рука ещё упрямо сжимается на её предплечье. Держит. Держится. С окровавленных губ Леона срываются тяжелые звуки, от которых Грейс ощущает сжатие диафрагмы такой силы, что не знает, как идти дальше вперёд, но движется. Упрямо. Так же как он. Это она у него хорошо переняла — упрямство держит. Если не сила, то хотя бы оно. Силы у неё никогда не было, но упрямство? Его она, кажется, может в себе найти. Она бредёт рядом с ним и заставляет себя включить мозг — впервые в жизни для этого приходится сделать волевое усилие — хочет понять, найти мотив. Что ещё держит этого мужчину. Не понимает. Думает, ищет, анализирует, но не находит. Единственное, что обнаруживает — параллель. Кажется, он просто — так устроен. Идёт к опасности и забирает тех, кто не может идти сам. Не потому что заслуживают. Потому что он рядом. И может помочь. Как её мать. Она тоже была такой. Тоже шла и не дрожала. Рядом с ней тоже было безопасно. Я хотела бы быть как ты. Как вы. Не стрелять с разворота. Не бить с ноги. Просто — помогать. Быть тем, к кому можно прислониться. Быть? Или она уже и есть такая?

***

I'm over the time I've spent losing my mind

I am not a victim of the seas

Карандашная стружка пахнет деревом. Запах пережаренных зёрен кофе привычно бодрит. Утро в офисе обычное. Восхитительно, невыносимо до слёз обычное. Лампа мигает с той же частотой, отключаясь на доли секунды, но больше не погружая её саму во тьму. Выбоинка на рамке на месте, палец находит её без поиска и не задерживается — якорь теперь у неё внутри, не снаружи. Ник всё так же за соседним столом с карандашом за ухом, молчит, не окликает — не за чем. Всё то же. И всё другое. Улыбка не робкая, не натянутая растекается по лицу невольно. Блаженно? Довольно? Счастливо? Грейс пока не уверена, что ощущает. Что-то непривычное, как новая ещё не разношенная обувь, но правильное. Как многое теперь в её жизни. Из нового у неё не только улыбка. Рамка. Дерево, светлое, шесть долларов. Она выбирала двадцать минут, трогала каждую, потому что текстура имеет значение. Всегда имела. Эта — гладкая, без единого выбивающегося волокна под пальцами — правильная. В рамке Эмили. Глаза — открытые, видящие теперь, карие, огромные — прямо в камеру. На Грейс. В этом взгляде нет ничего из того, что она привыкла читать во взглядах других людей: ни снисхождения, ни жалости. Только безусловное присутствие. Взгляд ребёнка, для которого Грейс — весь мир. Не потому что заслужила. Потому что пришла. Вернулась. Забрала. И осталась. Номер телефона Леона Скотта Кеннеди в записной книжке. Теперь там не только номер начальника, пиццерии за углом и психотерапевта. Но и номер человека, который не верил в неё, не учил, а просто был рядом, когда это было так отчаянно нужно и важно — показывал, защищал, держал. Стал маяком в темноте кошмара, в котором она должна была потеряться и окончательно сломаться по всем законам безжалостной жизни, которая никогда не была к ней приветлива. Папка с новым делом. Обычная, стандартная. Бежевая, с приятной текстурой обложки. Грейс поправляет выбившиеся из неё бумаги. Давно привычное действие, но другая функция. Не фоновая тревога, не привычка — лишь желание держать всё в порядке. Руки Грейс ложатся на стол — левая на папке, правая с карандашом рядом — и не дрожат. Не потому что перестали. Потому что теперь знают, за что держаться.