Монстр

"Существует мнение, что чудовища возникают не из мрака, а из света. Но что, если это заблуждение? Допустим, зверь дремлет внутри каждого человека. Достаточно подпитать его страданиями и безысходностью, чтобы он пробудился и вонзил жаждущие клыки в горло своему мучителю, испив его кровь, точно вампир до последней капли".

Сентябрь. 2015 год Время клонилось к закату. Мышцы горели, но приятно, наполняя тело тяжёлой, уверенной силой. Калеб закончил последний подход на турнике и спрыгнул на бетонный пол. С чувством изнуренности и приятной усталости он потянулся к бутылке у стены, и в этот момент краем глаза засек движение в дверном проёме. Трое. Они вошли без стука. Выжидали подходящего момента. Марк, волоча ногу. Чад, своим массивным телом сразу перекрывая выход. Тодд позади, как тень. — О, смотри-ка, Супермен в спортзале, — сиплый голос Марка разрезал тишину. Гантель в его руке непринуждённо покачивалась. — Заканчивай. Надо поговорить. Калеб ничего не ответил. Медленно выпрямился, не сводя с парней взгляд, отставил бутылку в сторону. Воздух в зале стал гуще, электризуясь от напряжения. Чад, молчаливый и неподвижный, был главной угрозой — живой баррикадой. — Испугался, красавчик? — процедил Марк, его глаза сузились. — Не бойся, просто разминаемся. — Страх тут ни при чём, — сказал Калеб. Голос его был низким, безразличным. — Вы и раньше втроём на одного ходили. Ничего нового. Я просто ждал, когда закончится этот месяц тишины. А он закончился. — Философ, блядь, — фальшиво удивился Тодд, прячась за спиной Чада. — Месяц в зале отсидел и умнее стал. — Хватит пиздеть с ним, — буркнул Чад, делая тяжёлый шаг вперёд. — Дело делай. Марк усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый Калебу мутный огонёк ненависти. — Слышишь? Говорят, пиздеть — не мешки ворочать. А у меня с тобой, ублюдок, свой счёт. Помнишь, как ты мне ногу испортил? Я каждую ночь просыпаюсь от того, как она ноет. Сейчас я тебе напомню. Он не стал ждать ответа. Резко размахнулся и изо всех сил швырнул гантель. Но не в Калеба. Тяжёлый чугун со свистом пролетел в сантиметре от его головы и с оглушительным грохотом врезался в стену. Осколки штукатурки брызнули в лицо, заставив Калеба инстинктивно зажмуриться. Парень провёл тыльной стороной ладони по щеке, стирая белую пыль. Веки его всё ещё были прищурены, пытаясь протереть глаза от мелкой крошки. И в этот миг Тодд рванулся сбоку. Калеб, плохо видя, отшатнулся назад и споткнулся пяткой о край пыльного гимнастического мата, сваленного в кучу у стены. Это неловкое движение спасло его: запланированный Тоддом захват прошёл вхолостую, и его собственный импульс понёс его вперёд. Калеб, падая, дёрнул локтем на звук шагов и сбитое дыхание прямо рядом. Локоть встретился с чем-то мягким — носом, щекой. Послышался взвизг, и Тодд, потеряв равновесие, грузно шлёпнулся на пол рядом с ним. — Парни, хватит, — голос Калеба прозвучал низко, но чётко. — Может, по-мирному разойдёмся? На секунду воцарилась тишина. Потом Марк фальшиво, преувеличенно ахнул, приложив руку к груди. — О-о-о! Вы слышали это? — он обернулся к Чаду и Тодду, разыгрывая шоу. — Он хочет «по-мирному»! После того как вилкой мне ногу искалечил! Мирно, блядь! Чад хмыкнул, коротко и глухо, как бульдозер. Тодд захихикал, пряча ухмылку. — Давай, расскажи ещё, как мирно, — сипло продолжил Марк, делая преувеличенно задумчивое лицо. — Мы мирно тебе рёбра пересчитаем. Мирно по голове постучим. Очень мирная будет беседа, я обещаю. Они смеялись над ним. Над самой идеей, что можно договориться. Калеб наблюдал за этим. Его лицо не дрогнуло. Но внутри, за этой каменной маской, молниеносно работал холодный, животный расчет. Трое. Чад — главная угроза, сила, но медленный. Марк — злой и с больной ногой, но от этого ещё опаснее. Тодд — шавка, но может вцепиться сзади. Если они возьмут в клещи — всё. Значит, нельзя дать окружить. Нужно держаться так, чтобы за спиной была стена — так хоть не подойдут сзади. И подальше от той кучи железа у шведской стенки. Если уж падать, то лучше на эти старые маты, а не на бетон или, боже упаси, на железный уголок. Главное — не дать им прижать к полу. На полу — конец. Предложение было сделано. Его публично растоптали. Калеб медленно, почти незаметно, перераспределил вес на подушечках стоп и сделал полшага влево, стараясь держаться подальше от угла с грудами инвентаря. Его взгляд скользнул от Чада, начинавшего тяжёлое движение, к Марку, заходившему сбоку. Больше говорить было не о чем. Чад первым пришёл в движение. Без лишнего рыка, с внезапной для его массивного тела скоростью, он сделал длинный шаг-выпад, и его тяжёлая рука, сжатая в кулак размером с грейпфрут, понеслась в бок Калеба — не в голову, а именно в корпус, чтобы сбить дыхание и пригвоздить к стене. Не дать окружить. Уйти от главного удара. Калеб пригнулся, уходя в низкую стойку, и резко рванулся не просто в сторону, а по диагонали вперёд, пытаясь проскочить в образовавшийся между Чадом и Марком узкий промежуток. Кулак Чада с глухим стуком врезался в кирпич. Одновременно, используя инерцию своего же движения, Калеб дёрнул локтем резко назад и вбок, туда, откуда должен был навалиться Марк. Удар пришёлся точно под рёбра. Тот крякнул, согнулся, но, рыча от боли и ярости, навалился на Калеба всем весом, обхватив его сбоку. — Держи его, блядь! Крепче! — взвыл Марк, и его голос сорвался на визг. Нельзя дать схватить за руки. Руки — всё. Но Чаду это удалось. Он, выдернув кулак из стены, схватил Калеба за предплечья сзади, сжимая так, что кости затрещали. Тодд, видя, что жертву держат, бросился и вцепился в его ноги. Калеб оказался в тисках. Его тактика рухнула. Его прижали к стене, которую он выбрал как защиту. Он извивался, пытаясь найти точку опоры, но трёх против одного было слишком много. — Вот так, сука, — прошипел Марк прямо ему в ухо, его дыхание, пахнущее чем-то кислым, било в щёку. — Отвечай за ногу. Он схватил Калеба за волосы у виска и дёрнул голову назад. Боль вспыхнула ярко и чётко. И тогда Калеб увидел, как Марк, хромая, нагибается и поднимает с пола гантель. Она блеснула тускло в слабом свете. — Сейчас я тебе, ублюдок, глотку перекрою, — голос Марка дрожал от сладкой, предвкушающей ярости. — Навсегда. Холодное, оголённое железо врезалось ему в кадык. Давление стало невыносимым, тупым и глубоким, как будто горло схватили гигантскими клещами изнутри. Воздух перестал поступать. Калеб попытался сделать хоть глоток, но вместо этого только издал хриплый, беззвучный треск. В глазах потемнело, поплыли чёрные пятна, а по краям зрения замелькали зелёные, ядовитые искры. Он инстинктивно рванул головой, пытаясь выскользнуть, но Марк держал его мертво, всей своей злобой и весом, пригвоздив к холодному бетону пола. Калеб почувствовал, как мышцы шеи и трахея напряглись до предела, готовые лопнуть. Он бросил взгляд на Чада, который с остервенением впивался пальцами в его запястья, и на Тодда, прилипшего к его ногам, мешая дёрнуться. Они смотрели. Просто смотрели. Ни шока, ни ужаса в их глазах не было. Только плоское, сосредоточенное ожидание, будто они наблюдали за затянувшейся скучной работой. Они ждали, когда Марк доведет дело до конца. Мысль пронзила нарастающую, ватную панику, короткая и ясная, как вспышка в этой темноте: Всё. Сейчас он меня убьёт. Просто сломает кадык. И они позволят. Потом скажут, что это была драка. И в этот момент дверь в спортзал с треском распахнулась, ударившись о стену с таким звуком, будто лопнул патрон. — Что за херня тут происходит?! Немедленно прекратить, блять! В проёме, силуэтом на жёлтом свету из коридора, стоял охранник Дойл. В его трясущихся, старых руках было служебное ружьё для подавления беспорядков. Калеб видел, как Дойл мельком глотнул воздух, его взгляд бешено забегал по комнате, пытаясь оценить ситуацию. Он был один. Рация на его груди молчала. Марк, ошалев от внезапного крика и вида оружия, на долю секунды инстинктивно ослабил хватку — давление на горло чуть отпустило, позволив ворваться жгучему, спазмирующему глотку воздуха. Чад резко разжал руки, отпустив Калеба, и отпрыгнул назад, как обжёгшись, поднимая ладони в защитном жесте «я невиновен». — Мы ничего! Это он лезет, он псих! — закричал он, тыча пальцем в Калеба, его голос сорвался на визгливую, паническую ноту. Тодд, отпустив ноги Калеба, тоже отполз в сторону, утыкаясь взглядом в пол и бормоча что-то несвязное и скорое. — Отойди от него, Марк! К стене, я сказал! Немедленно! — скомандовал Дойл, делая шаг вперёд, но его голос дрожал, а ствол ружья ходил ходуном, описывая мелкие дрожащие круги — он не мог выбрать, на кого его навести. Калеб, всё ещё сидя на полу и хватая ртом воздух, который жёг горло, понял, что сейчас всё станет только хуже. Он видел, как Чад нервно щупает пояс, как его взгляд скользнул в сторону сломанного вентиляционного короба у стены. Он знал, что там. Все в их крыле знали. Там, в тайнике, среди голубиного помёта и пыли, уже месяц лежал обрез. Самопал, который Чад и Марк смастерили из спертого у слесаря обрезка водопроводной трубы, старых деталей от сломанной двери и патронов, которые Чад потихоньку передавали «доброжелатели» с воли через дыру в заборе во время работ на улице. Это был не просто нож или заточка. Это был символ их власти, их «козырь». И если Дойл сейчас полезет вперёд, они его достанут. Калеб попытался встать, опираясь на трясущуюся руку. — Дойл... — его голос был хриплым, сдавленным, но он вынудил себя говорить чётко. — Уходи. Слышишь? Уходи и закрой дверь. Это... это моё дело. Мы сами разберёмся. Старик на мгновение отвел взгляд от Марка, посмотрел на Калеба. В его глазах было непонимание и какая-то старая, уставшая тревога. — Что? Ты совсем спятил, парень? Они тебя убьют! — Я сказал — УХОДИ! — Калеб почти крикнул, и от этого в горле снова всё схватило спазмом. Он кашлянул, на губы брызнула слюна с кровяной нитью. — Иначе... Иначе будет хуже. Поверь. Пожалуйста. Он пытался это втолковать. Не словами, а взглядом. Глазами, полными отчаяния и предупреждения. Они вооружены. Не лезь, старик. Ты не выиграешь. Ты только всё испортишь и сам пострадаешь. Но Дойл не понял. Или понял, но не смог отступить. Профессия, долг, какая-то старая, заезженная пластинка в голове взяли верх над инстинктом самосохранения. Его лицо стало жёстким. — Никто никуда не уходит! — рявкнул он, пытаясь взять себя в руки, и снова навёг ружьё на Марка. — Марк! Последний раз говорю: к стене! И эта его попытка выглядеть грозной стала роковой. Марк, увидев, что старик не отступает, а ещё и командует, разозлился по-настоящему. Наглость вернулась к нему мгновенно. Он медленно, демонстративно, не спуская глаз с Дойла, потянулся к вентиляционной решётке, сдернул её и засунул руку внутрь. Когда он вытащил её обратно, в ней был короткий, страшного вида обрез со сломанным прикладом и изолентой на рукояти. — Успокойся, дед, — его голос был напыщенным и полным презрения. — Видишь? У нас есть чем ответить. Иди своей дорогой. А то мало ли что... случайность. Калеб почувствовал, как у него внутри всё проваливается в ледяную бездну. Он был слишком слаб, слишком поздно. Всё пошло по худшему сценарию. — Брось это! Сейчас же! — завопил Дойл, но в его голосе была только чистая, неподдельная паника. Он навёл ружьё прямо на Марка, но его руки тряслись так, что приклад прыгал у плеча. Чад, видя оружие у своего друга, воспрял духом. Его страх сменился наглой бравадой. — Да брось ты свою резину, — сказал он, делая шаг вбок, отрезая Дойлу угол обзора на Калеба. — Не выёживайся. У тебя один ствол, а у нас... Он не договорил. Внимание Дойла на долю критической секунды переключилось на Чада. И в этот момент Марк, увидев этот просчёт, не раздумывая, вскинул обрез. Не для того чтобы стрелять — просто резким, агрессивным движением, чтобы напугать. Но испуганный старик воспринял это как начало нападения. Его палец, и без того лежавший на спуске, сжался в спазме. Хлопок. Это был негромкий, сухой звук выстрела из травматического ружья. Резиновая пуля, рассчитанная на подавление, со свистом прошла мимо плеча Марка, шлёпнувшись о стену. И это стало роковой ошибкой. Марк, реально испугавшись выстрела, среагировал чисто инстинктивно. Он не стал думать. Его палец сам дёрнулся на спуске настоящего оружия, которое он держал так небрежно, как игрушку. Грохот обреза в замкнутом пространстве спортзала был оглушительным. Он ударил по ушам, по зубам, по рёбрам. Калеб, всё ещё сидя на коленях, видел, как с груди Дойла вспорхнул клочок ткани формы, как старик странно, почти нелепо вздрогнул всем телом, будто его толкнули в спину. Он не отлетел. Он сделал один мелкий, семенящий шаг назад, лицо его стало вдруг пустым и удивлённым. Потом его ноги подкосились, и он осел на пол, медленно и тяжело, как мешок с песком. Ружьё выскользнуло из ослабевших пальцев и с металлическим лязгом укатилось в сторону. Наступила секунда абсолютной, звенящей тишины, в которой отдавался в висках отзвук выстрела. Потом из приоткрытого рта Дойла вырвался короткий, булькающий выдох, и ярко-алая, почти алая лужа стала с пугающей скоростью растекаться из-под него по серому, пыльному бетону, впитываясь в старые пятна. Калеб застыл. Не от страха, а от осознания. Он пытался его предупредить. Он пытался его спасти. И из-за этого глупого, упрямого старика всё пошло под откос. Эта мысль пронзила его с такой ясностью, что на миг вытеснила всё остальное. Потом пришло другое, холодное и окончательное: они убили того, кто пытался помочь. Теперь они убьют и его, свидетеля. Здесь и сейчас. Потому что им терять нечего. Всё замерло. Марк смотрел на дымящийся обрез в своей руке с тупым, животным непониманием, будто впервые видел эту штуку. Чад застыл, его бравада растворилась, рот был открыт. Тодд начал тихо, на одной высокой ноте, всхлипывать, зажимая уши ладонями и пятясь к стене, будто пытаясь вжаться в штукатурку и исчезнуть. И тогда Калеб, глядя на быстро сереющие глаза старика, который не послушался, который полез спасать, когда его просили уйти, почувствовал, как внутри него что-то сломалось. Не треснуло, а именно сломалось с сухим, внутренним хрустом. Последняя плотина, сдерживавшая чёрную, ледяную пустоту, рухнула, и из-под её обломков хлынула наружу кипящая, слепая лава, сжигая всё на своём пути — страх, боль, мысль, даже ту долю вины, что могла бы быть. Оставалась только ярость. На Марка, на Чада, на Тодда. На Дойла, который всё испортил. На весь этот проклятый мир. — Вы... ублюдки! — новый крик вырвался из его сдавленного, только что почти раздавленного горла. Он не узнал свой голос — это был хриплый, рваный рёв раненого зверя, полный не горечи, а чистой, безудержной, оправданной ярости. — Вы за это ответите! Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Чад, бледный как мел, дёрнулся. Его взгляд метнулся от Калеба к растущему, уже почти чёрному пятну вокруг Дойла, и в его глазах вспыхнула новая, паническая ярость — ярость загнанного в угол шакала, который знает, что назад пути нет. Его мозг, закипая от адреналина, проскакивал все мыслимые варианты. Свидетель. Психопат. Два трупа. Выход один — сделать его третьим. Сказать, что он всех убил в припадке, а мы оборонялись. Логика была грязной, кривой, но она была единственной в этом хаосе. — Заткнись, псина! Ты следующий! — он выхватил обрез из оцепеневших пальцев Марка и вскинул его, уже не целясь, просто тыча стволом в сторону Калеба. Его палец бешено дёргался на спусковом крючке. Он хотел выстрелить. Сразу, на месте, закрыть вопрос. Но мелкая, грызущая деталь тормозила его: обрез был самодельный, с кустарным ударно-спусковым механизмом. Патрон в патроннике уже был — тот самый, из которого Марк только что застрелил Дойла. Его палец, уже лежавший на спуске, встретил неожиданно тугой, неровный ход самодельного курка. "Чёрт, опять эта хрень..." — мелькнуло в панике. Нужно было передернуть затвор, чтобы подвести новый патрон под ударник наверняка. А для этого нужна была свободная рука и доля секунды, которой сейчас не было. Калеб уже двигался. Тодд, прижавшийся в углу, просто зажмурился и начал монотонно, шепотом повторять: "Нет-нет-нет-нет-нет..." И монстр внутри Калеба, уже сорвавшийся с цепи, увидел это. Увидел того, кто сейчас держит оружие убийцы, но в глазах которого, сквозь ярость, читалась та самая задержка, микроскопическое сомнение в железке в его руках. Это не имело значения. Это только подлило масла в огонь. Его взгляд упал на ту самую гантель, валявшуюся в пыли в полуметре. Ту, что только что давила ему на горло. Он двинулся. Не встал — он рванулся с колен вперёд, как ящерица, и его пальцы впились в шершавую, холодную рукоять. Он выпрямился и, игнорируя Чада с обрезом, ударил — не его, а ближайшее, самое ненавистное. Марка, который всё ещё стоял, тупо глядя на свои руки. Удар. Не звук, а чувство. Глухой, влажный, тяжёлый щелчок, отдавшийся в костяшках пальцев. Сталь гантели проломила череп Марка с характерным хрустом, похожим на ломаемый орех. Из развороченной раны хлынула тёмная, почти чёрная в тусклом свете кровь, смешанная с кусочками кости и серой массой. Взрывная волна выбросила веер тёплых, липких капель. Несколько тяжёлых капель шлёпнулись Калебу на щёку и веко, одна скатилась к углу рта, оставив на языке привкус горячей меди и соли. Марк не упал сразу. Он сполз по стене, оставляя на ней тёмную, размазанную полосу, и осел на пол, его голова неестественно запрокинулась, обнажая ужасающую воронку вместо затылка. Тело дёрнулось один раз и обмякло. Тодд, увидев это, выдавил из себя короткий, сдавленный визг и сполз по стене на пол, закрыв голову руками. Калеб развернулся. Теперь между ним и Чадом ничего не было. Только несколько метров бетонного пола и две лужи крови, начинавшие сливаться в одну. — Брось, — его голос был низким, хриплым, как подземный гул. Это не была просьба. Это был приговор. Но Чад не бросил. Его палец судорожно дёрнулся на спуске. Он всё-таки попытался, надеясь на авось. Щёлк. Осечка. На лице Чада расплылся чистый, немой ужас. Он отшатнулся, дико тряся обрезом, будто пытаясь стряхнуть с него неисправность. Инстинкт заставил его потянуть свободной рукой за скользкий от пота затвор, чтобы перезарядить. Это стоило ему доли секунды, которые стали вечностью. Калеб сделал шаг вперёд. Потом другой. Дистанция сокращалась. Грохот выстрела во второй раз разорвал тишину. Осечки не было. Чад успел передернуть затвор, и теперь самодельный ударник с силой щёлкнул по капсюлю. Но в панике, отшатываясь, он не целился. Ствол был опущен. Пуля, вырвавшаяся из ствола, ударила не в грудь, а ниже. Калеб почувствовал не боль, а удар. Горячий, тупой и невероятно сильный толчок в левое плечо, от которого его всего развернуло и отшвырнуло на шаг назад. Что-то горячее и мокрое хлестнуло по шее и щеке, смешавшись с уже засохшей кровью Марка. Рука ниже удара вдруг стала чужой, тяжёлой и ватной. Но это было где-то там, далеко, за толстой, звуконепроницаемой стеной адреналина и ярости, что заполнила его целиком. Он даже не взглянул на рану. Он видел только Чада. Того, кто сейчас выстрелил в него. И Марка, который застрелил Дойла. Они были одним целым, одной мишенью. — А-А-А-РГХ! — Калеб издал нечеловеческий, хриплый рёв, в котором не было ничего, кроме чистой, концентрированной ненависти, и рванулся вперёд, сжимая в здоровой, работающей руке липкую от крови и мозгов рукоять гантели. Чад, увидев, что пуля не остановила эту движущуюся на него статую мести, окаменел на долю секунды — и этого хватило. Он попытался замахнуться обрезом, чтобы ударить прикладом, но движение было запоздалым и неуклюжим. Всё его внимание было приковано к тому, как Калеб, с окровавленным плечом и лицом, забрызганным мозгами Марка, продолжает двигаться. Это было за гранью разумного. Калеб поймал его руку в полёте, резко провернул вокруг своей оси. Хруст в запястье Чада был отвратительным, влажным, как ломаемая сырая ветка. Обрез с грохотом упал на пол. Чад взвыл, но его крик был мгновенно придушен, когда Калеб, всё ещё сжимая гантель, нанёс удар. Первый — короткий, снизу, в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из Чада. Второй — уже сверху. Потом ещё. Он не слышал звуков, не видел лицо. Он видел образы: Дойл с удивлённым лицом, холод железа на горле, ожидающие взгляды. И с каждым ударом он стирал их. Это была не драка. Это была казнь. И в этот миг главная дверь спортзала с грохотом, ломая слабый внутренний замок, распахнулась окончательно. Ворвалось сразу пять человек: директор Сайкс, багровый от ярости, два огромных охранника в тактических жилетах с электрошокерами наготове и двое надзирателей с полицейскими дубинками. — НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ! НА ПОЛ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! — проревел директор, его голос, сорванный на визг, перекрыл все остальные звуки. Охранники бросились вперёд, тяжёлыми ботинками шлёпая по кровавым лужам. Один из них, не сбавляя хода, с размаху всадил электрошокер Калебу в спину, между лопаток, и нажал на гашетку. Боль. Это не было словом. Это был белый, рвущий всё внутри, абсолютный шквал насилия над нервной системой. Всё тело свело одной гигантской, выламывающей суставы судорогой. Диафрагма сжалась, вышибая из лёгких весь воздух одним хриплым всхлипом. Сознание на миг уплыло в кромешную, трепещущую темноту, а когда вернулось, он не мог понять, где верх, а где низ — всё тело билось в одном сплошном, неконтролируемом спазме, отрываясь от пола и падая обратно. Пальцы сами разжались. Гантель с тяжёлым, тупым стуком упала в лужу, разбрызгивая тёмные капли. Калеб рухнул сначала на колени, потом на бок, бьющийся в неконтролируемой конвульсии на липком, холодном бетоне. Сквозь пелену боли и слепящих мышечных спазмов он видел, как второй охранник тяжёлым броском валит Чада на окровавленный пол, прижимая коленом к спине, как Тодд в углу, съёжившись, рыдает, закрыв лицо руками, тыкая окровавленным пальцем то в одного, то в другого и беззвучно шевеля губами. — Господи помилуй... Дойл... Марк... — пробормотал один из надзирателей, обводя взглядом бойню: два тела, уже неподвижные, и третье, бьющееся в конвульсиях, и огромное, сливающееся воедино пятно крови, в котором теперь ползали все. — Молчать! Всем! — рявкнул директор, сжимая рацию так, что костяшки побелели. — Никому не двигаться с места! Вызывайте всё! Скорую, полицию, всех! Немедленно! Это чертово ЧП! Морган! На этот раз тебе конец!  Потом был хаос. Мигалки машин снаружи заливали стены спортзала судорожными, истеричными вспышками синего и красного, превращая кровавые лужи в фиолетовые. Приехали медики, щупали пульс у Дойла и Марка, переглянулись и накрыли их тела простынями — жёлтыми, непроницаемыми. Калебу, всё ещё трясущемуся от последствий шока, кое-как наложили жгут на плечо, из которого сочилась тёмная кровь, воткнули в вену катетер. Приехали полицейские — сначала патрульные с ошеломлёнными лицами, потом следователи в ветровках, потом люди в белых комбинезонах, как призраки. Всё фотографировали со вспышками, очерчивали мелом контуры, раскладывали рядом с телами нумерованные таблички. Калеба, уже в наручниках, Чада с вывихнутым запястьем, зафиксированным шиной, и истеричного, почти невменяемого Тодда под руки вывели и развели по разным машинам. Из спортзала вынесли два жёлтых и один белый свёрток на носилках. Сирена выла за тонкими стенками фургона, пробиваясь сквозь гул двигателя. Машина скорой помощи, в которой везли Калеба, пахла антисептиком, свежей кровью и потом. Каждая кочка на дороге отдавалась тупой, рвущей болью в простреленном плече, несмотря на укол и тугой жгут. Руки были стянуты наручниками к поручню кушетки — металл впивался в запястья. Рядом, на откидном сиденье, сидел охранник не из «Хоупвилла», а в полицейской форме, с насупленным, усталым лицом и тяжёлой рукой, лежащей на кобуре. Он смотрел не на Калеба, а в зарешеченное окошко в двери, но через несколько минут тряски и воя сирены обернулся, его взгляд скользнул по бледному, забрызганному чужой кровью лицу подростка. — Ну ты и влетел, пацан, — его голос был хриплым от сигарет и долгой службы. В нём не было ни злобы, ни сочувствия — только усталая констатация факта, как о погоде. — На всю катушку. Калеб не ответил. Он смотрел в потолок, усеянный точками ржавчины. Его взгляд был пустым и сухим. — Жалко Дойла, — негромко, почти про себя, добавил охранник. — Хороший был мужик. Старый школяр, дурак, полез туда один... но хороший. Считал, что вас, шкетов, ещё можно за жизнь зацепить. — Он помолчал, глядя на Калеба. — Видимо, ошибался. — Молчишь, — охранник фыркнул, доставая из кармана мятую пачку, но, вспомнив, куда они едут, сунул её обратно. — Ладно. Только слушай, что тебе говорят. Тебя сейчас в изолятор повезут. Для несовершеннолетних. На время следствия. А потом суд. И даже если по малолетке дадут не взрослый срок, а отправят в колонию для таких же, как ты... — он помедлил, выбирая слова. — Ты думаешь, это будет твой «Хоупвилл»? Детский сад с воспитателями? Забей. Там свои законы. Жестче. Но, — он сделал ударение на этом слове, — это всё же не взрослая зона. Не тюрьма. Там хоть режим, правила, психологи эти... Попытайся голову не терять снова. А то угодишь, как некоторые, по второму кругу, уже на взрослый срок. И там... — он не договорил, только провёл ладонью по лицу. — Там уже не до разговоров. Там просто выживают. Калеб медленно перевёл на него взгляд. В тусклом свете салона скорой глаза пятнадцатилетнего парня выглядели древними и выжженными. — Мне срать, — прохрипел он. Голос был тихим, царапающим, но абсолютно чётким. В нём не было ни вызова, ни страха — только плоское, тотальное безразличие. — Хуже уже не может быть. Охранник замер на секунду, изучая его. Потом покачал головой, и в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на горькую усмешку. — Ошибаешься, парень. Ошибаешься на всю катушку. Всегда может быть хуже. Всегда. — Он посмотрел в окно на мелькающие огни города. — Запомни эту хуйню, если сможешь. В твоём положении... это полезно знать. Калеб не ответил. Он снова уставился в потолок. Слова «жалко Дойла» отозвались где-то глубоко внутри коротким, ледяным спазмом, но он тут же задавил его. Жалко. Хороший был. Дурак. Это ничего не меняло. Ни тогда, не сейчас. Сирена смолкла. Фургон резко затормозил и плавно качнулся. Они приехали. Охранник тяжело поднялся, звякнул ключами. На секунду в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только шипением рации. — Приехали. Дальше — по расписанию. Двери распахнулись, ворвался холодный ночной воздух и резкий свет прожекторов. Начиналось его новое, бесконечно длинное «сейчас».