Бюро пропавших людей

      Видимо, Тейт считал, что мне нравятся чаепития в домах престарелых.       Мы сидели в крохотной гостиной, сконцентрировавшей в себе весь желтый цвет во вселенной. Из не желтых или оранжевых предметов в этом доме были только кошки. Не живые кошки, а целая стая фарфоровых статуэток, пялившихся на меня с каминной полки. Ее наличие тоже было странным, ведь никакого камина не наблюдалось, зато декоративная корзинка с дровами торжественно стояла у стены. Я поставила на журнальный столик расписное блюдце и осторожно понюхала чай. В нос ударил сильный травянистый запах.       Я тяжело вздохнула и посмотрела вперед, в стену. Да, телевизор в комнате также отсутствовал.       Какой мрак.       Что я сделала в этой жизни не так, что оказалась сейчас здесь? На какой дороге свернула не туда?       — Несу, несу!.. — проговорила старушка, шаркая кроксами по линолеуму.       Она с гордостью положила на стол старый альбом с фотографиями.       — Вот тут… — она открыла один из них. — Марта еще совсем маленькая, вот… — она облизнула палец и перелистнула страницу. — Купается в ванночке.       Она продемонстрировала нам фотографию младенца. Наверное, вид у меня был крайне испуганный или ошарашенный, потому что Тейт незаметно ткнул меня локтем. Я постаралась улыбнуться и почувствовала, как у меня дрожит щека.       — Миссис Шилдс…       — Ой, ну что ты! — она махнула рукой. — Мисс! Можно даже просто Дейзи, — она улыбнулась своими неестественно белыми протезированными зубами.       Я хотела думать, что это именно протезы, а не вставные челюсти, иначе оказалось бы, что в моей чашке с чаем непременно бывали ее слюни.       — Мы бы хотели поговорить немного о другом, — произнес он, мягко закрывая альбом.       — Вы же сказали, что хотите снять фильм о моей Марте, — непонимающе произнесла она, перелистывая страницы. Она вытащила черно-белое фото молодой девушки и улыбнулась, поглаживая истрепавшуюся поверхность.       — Мы расследуем…       — Да! — я не дала Тейту договорить. — Но мы применяем прием… Ретроспективы. Рассказываем историю наоборот.       — Это как?       Дейзи нахмурилась, перебирая в руках край фотографии. Я не знала, что ей ответить.       — С момента исчезновения.       Тейт решил эту дилемму за меня, я выдохнула и сделала глоток чая. Горечь обожгла горло. В кармане завибрировал телефон, а я, не глядя, нажала на кнопку блокировки. Женщина выглядела слегка растерянной, она медленно опустилась в пушистое желтое кресло и потерла руки.       — Вы хотите найти Марту? — полушепотом спросила она.       Конечно хотим. Но что-то мне подсказывало, что эта находка подразумевает немного иную вещь в моем понимании. Жестоко было бы обещать этой женщине возвращение внучки живой и здоровой, но и говорить о том, что к ней вернется разве что разложившееся тело, было бы не более милосердно.       — Мы хотим понять, что с ней произошло, — ответила я. — А это может помочь полиции с ее… Поисками.       — Хорошо… — пробормотала она. — Марта была хорошей девочкой… Как и Люсия, ее мама… Если бы она не умерла, Марта была бы с нами и… Ничего этого бы не было. Да, если бы так случилось, если бы Люсия еще была с нами… Успокой, Господь, ее душу…       — А отец? — тут же встрял Тейт.       — Урод этот… Единственное, что хорошее в жизни сделал, это подарил нам нашу Марту… Он…       Дама всхлипнула и прикрыла рот рукой, глядя на альбомы.       — Он познакомился с Люсией, когда ей было еще пятнадцать… Она была прилежной, хорошей девочкой. У нее было большое будущее, она готовилась стать ветеринаром… Очень любила животных, — Дейзи взглянула на полку. — Вон сколько кошек тащила домой.              Я замерла, медленно поворачиваясь к той самой каминной полке.       — Это…       — Урны с прахом, — кивнула женщина.       Твою мать. Она больная.       — Так а что произошло с отцом? — нетерпеливо спросил Тейт, подвигаясь ближе.       — Она забеременела в пятнадцать. Пришла к нам с Фредом и заявила, что хочет оставить ребенка и бросить школу… Какой же кошмар этот подонок сотворил с ней… Мы тогда сделали вид, что поддерживаем ее, позвали врача, попросили по-дружески дать ей нужную таблетку.       — Для прерывания беременности?       — Конечно, — кивнула Дейзи. — Ей же всего пятнадцать было, она не соображала, какой это труд и… Как это подорвет ее будущее… Все пошло коту под хвост…       Я невольно взглянула на Тейта, но его лицо оставалось непроницаемым. Вот такие милые старушки — темный омут. Именно они в какой-то момент жизни решают начать делать пироги с человечиной.       — Мы выдали ее замуж за хорошего человека, за военного. Они поженились, но когда появилась Марта, у них… Не сложилось. Он сделал тест и узнал, что Марта не его дочь. Люсия ушла опять к тому… Но этот урод не верил, что Марта его дочка и начал издеваться… Какой же кошмар пережила моя бедная Люсия… Мы пытались ее вытащить оттуда. Правда пытались, но он угрожал нам. Говорил, что если мы заберем Люсию, он подожжет наш дом. Потом у них родился второй ребенок, Сэмми.       — У Марты есть брат? — нахмурился Тейт.       — Был, — кивнула Дейзи.       — И что с ним случилось?       — Это… Я не могу рассказать… Сейчас…       Она тяжело поднялась и, шаркая, направилась на кухню. Мы молча сидели, слушая шум воды, тихие подавленные всхлипы и звон. Спустя пару минут Дейзи вернулась с чашкой и маленьким пузырьком. Она налила себе несколько капель в теплую воду и выпила все за пару глотков. Я сжала руку в кулак, собираясь с мыслями.       — Это может быть очень тяжело, но нам важны все детали, — произнесла я, наклонившись вперед. — Иначе ничего не получится.       — Ой, Господи… — Дейзи прикрыла глаза и перекрестилась. — Он умер, когда ему было два годика всего. Такая малявочка… Он даже ходить-то еще толком не научился, а меня уже звал… Баба… — она стерла слезу. — Надо было нам с Фредом забрать их. И его, и Марту… Они были не нужны этому подонку. Он хотел только мою Люсию…       — А что с ним произошло? С Сэмми?       — Мы не уверены… Мы до сих пор не уверены. Люсия рассказала нам одну историю, но у меня всегда было чувство, что что-то не сходится. Я всегда знала, когда она врет, материнское сердце всегда чувствует ложь, понимаете? Он умер в больнице, так и не пришел в сознание. Врачи сказали, что у него какая-то… Закрытая травма головы.       — И как он ее получил? Что рассказала Люсия?       — Марта… Она оставалась сидеть с Сэмми, пока ее чертов отец… В общем, она по случайности вытолкнула Сэмми с кроватки, а он ударился головой об пол. Люсия сразу повезла его в больницу, но спасти не удалось. Конечно, мы долго скрывали это от Марты, но она… Она залезла в архивы, подняла шум, хотела обвинить отца в его смерти. И все узнала. Она не могла это выдержать, начала… Начала употреблять. И…       Дейзи шумно выдохнула и потерла грудь с левой стороны.       — Я не хочу рассказывать, — хрипло произнесла она.       — Она пропала из-за этого? Из-за наркотиков?       — Так сказали в полиции. Что она уехала или… Не знаю. Я хочу верить, что она решила все бросить и уехать туда, где может начать все заново. Туда, где никто не знает ни ее имени, ни имени ее отца. Туда, где он до нее не доберется.       — А кто был ее отцом? И что случилось с матерью?       — Вы разве не знаете? Он зарезал ее.       Дейзи произнесла это удивительно просто. Также просто, как она говорила про урны с прахом на камине, также просто, как предлагала нам чай полчаса назад.       — Что? — переспросила я.       — Он сидел в тюрьме, но… Прокурор не дал ему полный срок. Они посчитали, что это было… Непредумышленное убийство. Якобы он не хотел убивать, а просто бил, как всегда… Какой же мрак. Поэтому я не верю полиции, и вы не верьте.       — А как звали… Как звали отца? — сдавленно спросила я, сжимая чашку чая.       — Этого подонка? Гарри. Гарри Дэмпсон, чтоб он проклят был.

***

      — Все сходится!       От волнения я не могла сидеть на месте, поездка на машине казалась пыткой. Тейт упрямо игнорировал мои размышления вслух и сосредоточенно смотрел на полупустую дорогу. Своими мыслями он делиться не хотел.       — Гарри отсидел за убийство жены, вышел по УДО и тут вдруг совершенно случайно оказался рядом с домом Лиззи ночью! Ха! — я захлебывалась.       Картина постепенно складывалась.       — Что-то не то… — пробормотал Тейт.       — Что? Все идеально!       — Даже слишком. Гарри хорошо общался с Бруно, прошел все этапы реабилитации…       — Бруно?       — Лейтенант Сэллс.       — Он же идиот.       — Не спеши с выводами. Идиоты редко становятся лейтенантами. У него большой опыт, но нет… Чуйки.       — По моему опыту, идиоту гораздо проще занять руководящую должность. И руководителями становятся лишь потому, что свою работу делают хуже, чем раздают приказы налево и направо. И, кстати, зачем это бывшему преступнику общаться с лейтенантом полиции, а?       — Он утверждает, что жену не убивал, — проговорил Тейт сворачивая в мой квартал.       — Естественно. У нас в тюрьмах ведь одни невиновные и сидят.       — Я планировал сегодня организовать нам встречу с Гарри, — вдруг произнес он. — Позаниматься с Паффи и узнать его поближе.       — Ты с ума сошел?       — Жалко семьдесят долларов?       — Вообще не до шуток.       Телефон снова завибрировал в кармане.       — Да кто…       Мама. Несколько секунд я смотрела на это простое слово, высветившееся на экране. Я отвернулась к окну, понизила громкость и приняла вызов.       — Алло?       — Нина!       Этот голос не предвещал ничего хорошего. Я зажмурилась и вжалась в кресло.       — Да, мам. Что случилось?       — Мы с отцом сейчас в больнице и… — она шмыгнула. — Приезжай через полчаса к нам домой.       — Что произошло? Что с папой?       — Пожалуйста, приезжай, пожалуйста… — она шумно втянула в себя воздух. Раздался приглушенный шум. — …я не собираюсь… нет… — она говорила это явно не мне.       — Мама!       — Потом, Нина.       Она сбросила звонок. Я пораженно смотрела на свой телефон. Что это, черт возьми, было? Во рту собрался неприятный вкус горечи.       — Появились планы на вечер? — пространно спросил Тейт.       — Да. Мне нужно заехать к родителям. Высади меня здесь, а вечером встретимся у меня дома, хорошо?       Я отстегнула ремень безопасности, прямо на ходу открыла дверь. Тейт резко затормозил, я влетела в приборную панель, но тут же, оттолкнувшись от нее, вывалилась на дорогу. Мимо с недовольным сигналом пронеслась машина.       — Ты что…       Он не успел договорить, я захлопнула дверь и побежала по знакомой дорожке туда, где померкнут все проблемы прошлых дней. И в какой-то момент мне захотелось, чтобы эта дорога не заканчивалась. Пока я тут, я могла притвориться, что иного мира не существует, но стоит мне переступить порог родного дома, эта иллюзия разрушится.       А я так люблю обманывать себя.

***

      У порога не пахло маминой курицей. Не пахло едой вообще. Зато отлично слышались обрывки ругани и, кажется, звон посуды. Я стояла прямо перед дверью, тяжело дыша. Ноги немели, тошнило. Передо мной будто разверзлась бездонная пропасть, а я цеплялась за край, стараясь не сорваться вниз. Я знала, что рано или поздно сорвусь, но старалась оттянуть этот момент, будто это могло как-то помочь мне. Но становилось лишь хуже. Поэтому я открыла дверь и сделала шаг вперед.       — … и ты еще хочешь, чтобы я мучился?..       — … должен… ради меня, ради…       Я скинула с ног кроссовки и поспешила в гостиную. Родители, увидев меня, замерли друг напротив друга с яростными выражениями лиц.       — Наконец-то! — произнесла мама, ударив полотенце по стулу.       — Зачем ты ее позвала?       Папа был зол. Я редко видела его в таком состоянии, хоть и слышала, что на работе о его гневе ходят легенды. Я осторожно прошла внутрь, оглядываясь по сторонам.       — Что у вас здесь происходит?       — Давай, — яростно бросила мама. — Расскажи, что происходит! Прямо в глаза ей посмотри и скажи!       — Аннет! — процедил папа, потирая переносицу.       Мне хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, даже если придется попасть в ад и вариться в котле тысячелетия. Что угодно, лишь бы не оставаться тут, в этом моменте. Мама села на стул и тяжело вздохнула, а папа оперся о столешницу, глядя в пол. Они оба молчали. Молчали настолько долго, что это стало невыносимо, и мой мозг начал заполнять пустоту.       Я ненавидела саспенс. Саспенс происходит от латинского слова «suspendere», что переводится как «подвешивать». Да, ребята в древнем Риме определенно умели улавливать суть, потому что именно так я себя и чувствовала. Повешенной. Я задыхалась от каждой секунды молчания, но не могла ничего сделать, метафорическая веревка на моей шее затягивалась все туже.       — Что молчишь? Стыдно? — наконец спросила мама.       — Пап? — аккуратно спросила я, подходя ближе.       — Я не хочу этого. Не хочу все это снова.       — Нет, скажи нормально, — наседала мама. — Скажи ей, что ты не хочешь лечиться, скажи, что ты выбросишь полгода своей жизни в мусорку!       — Полгода! Полгода я буду ползать по полу, блевать кровью и умолять медсестру отравить меня морфином. Этого ты хочешь для меня? — вскипел папа.       Бах.       Я ощупала живот, чтобы осознать, что меня только что не пристрелили. Потому что иначе я не могла объяснить резкую боль, сковавшую тело. Я схватилась за дверной косяк и медленно втянула воздух. Мама уронила лицо в ладони, ее плечи задрожали. Папа прикрыл глаза и сжал челюсти.       — А сколько… Сколько без лечения?       Каждое слово давалось с трудом, горло будто свело судорогой.       — Нисколько…       Голос мамы доносился будто из глухой пещеры, единственное сказанное слово эхом раздавалось в моей голове.       — Как это… Нисколько?       Никто не хотел отвечать. Папа развернулся, включил кран и принялся мыть посуду. Абсурд. Мама, видимо решившая точно также, поднялась и резким ударом выключила воду.       — Не смей прятаться, — ее голос дрожал то ли от слез, то ли от злости. — Поговори с ней.       Она развернулась и зашагала в спальню, послышался громкий хлопок двери. Мы остались один на один. Папа вытер мыльные руки о полотенце и положил тарелку на стол.       — Ты должна понимать, — проговорил он. — Я бы никогда не отказался от лечения, если бы был хоть какой-то шанс, что оно сработает.       — У тебя терминальная стадия? — хрипло спросила я.       Папа кивнул, оседая на спинку стула. Мои собственные слезы капали на стол, текли по шее, забивали рот. Я пыталась сдержать их, пыталась сделать хоть что-то, но не могла. Рыдания разрывали грудную клетку, кажется, каждая кость в моем теле сломалась. Накрыв лицо ладонями, я сжала зубы. Крик рвался наружу судорожными всхлипами. Папа положил руку мне на плечо, поглаживая его большим пальцем. Он не плакал.       — Почему… Почему… — я не могла договорить, не могла даже понять, о чем именно я спрашиваю.       Я знала, что это несправедливо, нечестно, подло, жестоко… Я знала, что так не должно быть.       — Все хорошо, Нина, — тихо проговорил папа, отстраненно глядя в окно. — Это ничего. Ничего.       — Это не… Ничего…       Я вытерла нос, из которого лило не меньше, чем из глаз. Тело тряслось от всхлипов, но я сумела заставить его податься вперед и обнять папу, прижать его к себе покрепче и уткнуться носом в плечо. Так, как делала в детстве, когда разбивала коленку, учась кататься на роликах. Так, как, возможно, уже не сделаю никогда в своей жизни.       От этой мысли стало еще хуже, я крепко сжала пальцами его футболку и зажмурилась, стараясь запомнить каждую мелочь: как щетина колет щеку, как меня окутывает запах старых книг, как он похлопывает меня по спине.       — Не надо… — еле проговорила я. — Не надо, пожалуйста…       Я не знаю, кого просила и о чем. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем папа отстранился.       — Я просто хочу остаться собой.       Его голос был пустым.       — Я понимаю… Но… Но…       Я не могла придумать никаких «но». Просить его терпеть адскую боль, приковать себя к больничной койке и потерять все то, что делает его им, было жестоко и эгоистично.       — Я просто хочу жить, пока я жив.       — Господи, это что, Бон Джови?       Мы оба рассмеялись, я утерла слезы. Папа потрепал меня по голове и грустно улыбнулся, вглядываясь в мое лицо.       — Не списывая меня со счетов раньше времени. Я еще успею попасть на твой фильм, поняла?       — Тогда тебе придется жить еще очень, очень долго, — кивнула я.       — Договорились, — улыбнулся он. — Но мне все равно нужно домыть остатки посуды и убрать ее подальше, пока мама не решила перебить остатки.

***

      Слез больше не осталось. Я брела домой долгой дорогой, глядя на океан, выглядывавший из-за крыш низеньких домов. Фонари горели через один, а на небе наконец можно было разглядеть звезды. Это была прекрасная ночь, какая редко бывает в Такоме, но, как водится, такие прекрасные дни ничего хорошего не несут. Я остановилась около церкви Святого Патрика. Забавно, что мой хаотичный путь привел меня именно сюда.       Общий зал был пустым, не было ни света, ни игры солнечных лучей в витражах — только пара свечей горела у алтаря. Я не хотела задерживаться здесь и проскользнула к заднему дворику.       Воздух здесь был чище, явственно чувствовался запах травы и цветущей яблони. Я села на деревянную скамейку, сунула руки в карманы толстовки и подтянула колени к груди. В полутьме отчего-то взгляд зацепился за распятия над дверью.       — Что смотришь? — тихо спросила я. — Смеешься надо мной?       Где-то вдалеке ухнул филин, словно ответив на мой вопрос. Я покачала головой.       — Если бы ты был, ничего бы такого не происходило, ты знаешь? И Лиззи была бы жива и папа… — я запнулась. — Или ты есть, но ушел? Не знаю, вышел на перекур и задержался, а мы без тебя тут устроили… хрен знает что…       Я прикрыла глаза. Каким же бредом я занимаюсь.       — Я никогда не верила… Это ведь бред, да? Есть чайник Рассела и всякая такая штука… Но… Господи… Если вдруг я ошибалась, если вдруг ты действительно есть… Сделай так, чтобы с папой все было хорошо. Ты просто можешь забрать мою жизнь в обмен на его. Это ведь честно и равноценно, да? Мы… договорились?       Молчание. Я кивнула, чувствуя себя невероятно глупо. Еще несколько минут я просидела там, под сенью кленов, глядя в небо, когда дверь вдруг скрипнула. В темноте показался крохотный огонек.       — Кто это? — встрепенулась я.       — Викарий Майовски.       Вот же черт.       — Что вы тут делаете?       Он медленно сел на соседнюю лавочку и затянулся. Сероватый дым завис в воздухе.       — Служу.       — Точно… — я поднялась, отряхивая джинсы. — Ладно. Я пойду.       — Погодите.       Почему-то я остановилась. Не ринулась к выходу, не побежала сломя голову, как хотела. Просто остановилась как вкопанная.       — Что?       — Когда на душе становится невыносимо, все люди обращаются за ответами к небу. Если вы любите язык науки, то это вшито в наши гены. Так делали первобытные люди, средневековые монахи в аскетичных кельях и вы сейчас, здесь.       — Там нет ответов, — пробормотала я.       — Это правда. Но почему-то тысячелетиями мы ищем их именно там. Расскажите, что гложет вашу душу. И вам станет легче.       — Ха! — фыркнула я. — Мне станет легче, когда я пойму, что случилось с Лиззи, когда я увижу, как ее убийце вынесут приговор, когда моему папе сообщает, что он неожиданно исцелился… Вот тогда мне станет легко и хорошо.       — Лизабет… Она пришла сюда в часы своего крайнего волнения, — вдруг произнес Майовски и медленно затянулся. — Я надеялся принести ей покой и, как мне кажется, она его обрела. Однако все мы ошибаемся.       — Ее убили. Она не сделала это сама.              — Вы склонны отрицать все, что не укладывается в вашу картину мира.       — Вот как… А вы сами не считаете, что сделали недостаточно? Не помогли ей тогда, когда ей было нужно?       — Я дал ей совет, как облегчить душу от тяготы вины. Она не сумела ему последовать, и это сгубило ее. Это тяжелое бремя, не все способны его вынести.       — Что такого она сделала?       — Я не могу рассказать. И вы сами это знаете.       — Вы не смогли спасти ее душу, но можете спасти мою, — вдруг произнесла я. — Я буду ходить к вам на службы, на исповеди, на что угодно… Расскажите, что произошло с ней.       — Бог не торгуется и не ставит условий.       Несколько секунд мы сидели в тишине. Викарий курил, а я чувствовала, как последние силы покидают измученное тело.       — Понятно, — прошептала я, поднимаясь на ноги.       Когда я уже почти дошла до двери, Майовски вдруг произнес.       — Но я не бог.       — Что?       — Она отняла чужую жизнь.       Я медленно моргнула, стараясь осознать то, что он сказал. Это не могло быть правдой, просто не могло. Я схватилась за голову, надавила на виски. Сегодня с меня было достаточно. Достаточно всего. На негнущихся ногах я прошла к двери.       — Жду вас на воскресной службе, Нина.

***

      Я заметила Тейта сразу. Он сидел на ступенях у дома и курил, отстраненно глядя на пустую разбитую дорогу. Время уже было за полночь, холодало. Я шла пешком. Мне нравилось идти, нравилась сама концепция пути. Ты уже не в исходной точке, но и в пункт назначения еще не пришел. Это промежуточное состояние, когда времени будто не существует, а сердце живет либо ностальгическими воспоминаниями, либо утопическими мечтами. Это ли не свобода?       — Дашь одну? — спросила я, присаживаясь на холодные бетонные ступени.       — Разве ты куришь? — нахмурился Тейт, протягивая пачку сигарет.       — Сегодня да.       Я зажала сигарету меж зубов и наклонилась к огоньку зажигалки. Я курила пару раз, когда видела, с каким упоением люди стоят на балконе или у входа. Это тоже своего рода промежуточный пункт, время, которое не затронет никто. Пара минут мыслей и спокойствия, пока огонь не доберется до фильтра.       Я сделала вдох, никотин наполнил легкие. Пришлось подавить желание закашляться.       — Хреновый вечер? — спросил Тейт.       — Хреновее некуда.       Я глядела на небо, где не было звезд. В Такоме их никогда не видно, словно она существует в изолированном пространстве, под куполом. Никогда, кроме сегодняшнего вечера, когда они были нужнее воздуха.       — Лиззи убила человека.       От бессилия я легла на ступени.       — Откуда узнала?       — От Майовски.       — Не буду спрашивать, что ты делала ночью в церкви.       — Поэтому мы с тобой и сработались, да? — вяло улыбнулась я, поворачивая голову.       Лицо Тейта освещал одинокий огонек истлевшей сигареты. Он открыл пачку и вытащил вторую. Вспыхнула зажигалка, пламя отразилось в его голубых глазах, упало рваными бликами на темные волосы.       — Подумай, что из вещей нужно забрать в квартиру.       — Сегодня не поеду туда, — пробормотала я, вдыхая дым. — Все равно не усну, займусь сценарием.       — Что за сценарий?       Тейт зажал сигарету в зубах и лег ко мне на ступени.       — Сценарий лучшей в мире документалки на свете. Об убийце, который маскировал свои убийства под суициды, и об опальном детективе, который не смог раскрыть дело без помощи талантливой сценаристки.       Тейт засмеялся.       — Хороший выйдет фильм.