Гроза в тающем сахаре.

После признания прошло три дня. Три дня, в течение которых Алекс и Джей вели себя как два космонавта, которые знают, что им нужно выйти в открытый космос, но никак не могут отстегнуть страховочные тросы. Они говорили «я тебя люблю» — шёпотом, в темноте, перед сном; украдкой, когда один думал, что другой не слышит; впроброс, как проверочное слово, чтобы убедиться, что это не сон. Они обнимались дольше обычного. Джей начал мыть кружки сразу после чая, а Алекс перестал закатывать глаза, когда Джей включал радио на полную громкость в восемь утра. Но они не целовались. Не по-настоящему. Не в губы. Были поцелуи в лоб — на ночь, по-матерински нежно, после того как Джей укрывал Алекса пледом, хотя Алекс уверял, что ему не холодно. Были поцелуи в макушку — когда Джей заходил сзади и обнимал за плечи, пока Алекс мыл посуду. Были поцелуи в плечо, в шею, в уголок губ — случайно, мимоходом, с замиранием и тут же отведёнными глазами. Но не в губы. То есть один раз — в ту самую ночь, после ссоры и слёз, Алекс всё-таки коснулся губами губ Джея, но это было быстро, словно украдкой, похоже на поцелуй ребёнка, который боится обжечься. Джей тогда не ответил — просто замер, а потом прижал Алекса к себе так сильно, что затрещали рёбра. И на этом всё. Теперь они ходили по кругу. — Мы идиоты, — сказал Джей в субботу утром, глядя в потолок. — Ты идиот, — поправил Алекс из-под одеяла. — Я нормальный. — Нормальные люди после того, как признаются в любви, целуются. А мы — нет. — Ты первый начал. Ты и целуй. — Я не умею. А вдруг я сделаю это неправильно? А вдруг тебе не понравится? А вдруг у меня дыхание несвежее? — Дышит на меня каждую ночь, и ничего, — проворчал Алекс. — Выспался, между прочим. Это было отговоркой, и оба это знали. Дело было не в технике поцелуя и не в свежести дыхания. Дело было в том, что первый поцелуй по-настоящему — не в щёку, не в лоб, не мимоходом — казался им обоим какой-то магической границей, за которой уже нельзя будет сделать вид, что они просто «друзья, которые живут вместе, спят в одной кровати, говорят друг другу «я тебя люблю» и иногда трутся носами». За этой границей было что-то настоящее, взрослое, окончательное. И они оба боялись. Джей боялся, что Алекс передумает. Что как только их губы встретятся, Алекс поймёт: всё это было ошибкой, ему не нужен шумный, неуклюжий, вечно болтающий музыкант с мокрыми полотенцами и привычкой танцевать на кухне в одних носках. Что поцелуй станет тем самым спусковым крючком, который вернёт Алекса в его раковину — в тишину, в остывший чай, в безопасное одиночество. Алекс боялся, что не справится. Что его губы будут слишком сухими, а язык — слишком неуклюжим, а сердце — слишком громким. Что Джей почувствует, как он дрожит, и поймёт, что Алекс не умеет этого делать — не умеет быть нежным, страстным, открытым. Что он всю жизнь прятался за книгами и колючками и разучился тому, что даётся другим людям так же естественно, как дыхание. Поэтому они откладывали. В субботу днём Джей попытался создать момент. Он зажёг свечи — купил в супермаркете три штуки, ванильные, которые пахли приторно и дёшево, как в дешёвом спа-салоне. Поставил их на подоконник. Выключил верхний свет. Включил медленную музыку — какую-то джазовую запись, где саксофон стонал так протяжно, что хотелось немедленно куда-нибудь спрятаться. Алекс вошёл на кухню, увидел свечи, и его лицо вытянулось. — Что это? — спросил он с подозрением. — Романтический вечер, — гордо объявил Джей. — Пахнет как в церкви после отпевания. — Это ваниль! — Это смерть. Джей сдулся. Он задул свечи, выключил саксофон (который, как выяснилось, играл не джаз, а запись чьих-то вздохов, усиленных ревербератором — Джей скачал первый попавшийся плейлист под названием «Sensual Sax»), и они съели пиццу при обычном свете, под звуки новостей по старому радио. Поцелуй не случился. Вечером в воскресенье попытался Алекс. Они сидели на балконе — маленьком, заставленном коробками с книгами, которые не влезли в магазин. Балкон выходил во двор, где росли старые липы, и сейчас, в конце мая, они цвели, и их сладкий, чуть медовый запах смешивался с запахом пыли и бензина с ближайшей дороги. Было тепло. Совсем тепло, почти душно, и Алекс впервые в жизни подумал, что, может быть, ему не так уж противна эта летняя духота, если рядом есть чьё-то плечо, к которому можно прислониться. Джей сидел рядом, положив голову на спинку стула, и смотрел на звёзды — хотя звёзд в городе не было видно, только прожекторы и далёкие огни самолётов. — Где ты научился так молчать? — спросил Джей. — Это врождённое, — ответил Алекс. — Мне нравится. Твоё молчание. — Я знаю. Они помолчали. Алекс почувствовал, как сердце забилось быстрее — глупо, без причины, просто потому что Джей сидел так близко, что его колено касалось Алексового колена, а рука лежала на подлокотнике между ними, и до неё нужно было только протянуть свою. Алекс протянул. Пальцы Джея переплелись с его пальцами — легко, почти невесомо, как будто боялись спугнуть. Кожа у Джея была тёплой и сухой, с мозолями на подушечках — на тех самых местах, где струны въедаются в плоть, пока не перестаёшь чувствовать боль. — Джей, — сказал Алекс. — М? — Я хочу… я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Джей медленно повернул голову. В полумраке балкона его глаза казались чёрными, только зрачки — огромные, как у кошки в темноте. Он не улыбнулся. Не сказал ни слова. Просто чуть наклонился вперёд — на полсантиметра, на самый маленький шаг, который только возможен между двумя людьми. И в этот момент в дверь позвонили. Настойчиво. Три длинных гудка, потом два коротких, потом снова три длинных — стандартный сигнал курьера, который торопится и уже нажал на кнопку звонка десять раз, прежде чем до него дошло, что можно просто подождать. — Нет, — простонал Джей, уронив голову на спинку стула. — Нет, нет, нет. — Это продуктовый заказ, — вспомнил Алекс. — Я заказал на вечер, потому что холодильник пустой. — Пусть подождут. — Они не подождут, это «Самокат», у них таймер. Джей встал, запустил пятерню в волосы, взъерошив их в разные стороны, и пошёл открывать дверь с таким видом, будто шёл на Голгофу. Алекс остался на балконе, сжимая в пальцах воздух, который минуту назад был чужими пальцами. Курьер — молодой парень в зелёной форме — что-то весело сказал, вручил пакеты, улыбнулся и скрылся в лифте. Джей вернулся с двумя тяжёлыми пакетами, в которых гремели банки и шуршали пакеты с чипсами, и поставил их на стол. — Я ненавижу курьеров, — сказал он. — Ты работал курьером два года назад. — Поэтому и ненавижу. Поцелуй опять не случился. Вместо этого они разбирали продукты: йогурты, хлеб, яйца (три штуки разбились, и Джей вытирал желток со своего свитера), пачку пельменей, две бутылки лимонада и огромный арбуз, который Алекс зачем-то заказал, хотя они вдвоём не съедят его и за неделю. Романтический момент растворился в быту окончательно и бесповоротно. К понедельнику они оба находились в состоянии глухого раздражения — не друг на друга, а на обстоятельства. Джей бесцельно бродил по квартире, переставляя вещи с места на место. Алекс перечитал одну и ту же страницу в книге семь раз, не запомнив ни слова. — Знаешь что? — сказал Джей около полуночи. — Мы слишком много думаем. Нам нужно перестать думать и просто сделать это. — «Это»? — переспросил Алекс с притворным непониманием. — Не прикидывайся. Поцеловаться. Как нормальные люди. — Нормальные люди не планируют поцелуи в понедельник в полночь. — А мы и не нормальные. Я — музыкант с синдромом дефицита внимания, ты — библиотекарь-интроверт с социофобией. Какие из нас нормальные? Алекс задумался. В этом было что-то правильное — не ждать идеального момента, не зажигать ванильные свечи, не слушать саксофон. Просто взять и сделать, потому что это неизбежно, потому что они уже любят друг друга, а поцелуй — это всего лишь формальность, подтверждение того, что и так понятно без слов. — Хорошо, — сказал Алекс. — Давай. — Прямо сейчас? — Ты предложил. Джей стоял у окна — в старых джинсах и своей любимой серой толстовке с капюшоном, которая была ему велика на два размера и поэтому выглядела так, будто он украл её у старшего брата. Сзади горел ночник — единственная лампа в спальне, которую Алекс терпеть не мог, потому что она отбрасывала жёлтый, болезненный свет, но Джей купил её на блошином рынке, и теперь она стояла на тумбочке как символ того, что у Алекса больше не всё под контролем. Джей шагнул к нему. Потом остановился. — А если у меня сейчас зазвонит телефон? — спросил он. — Выключи. — А если в дверь постучат соседи? — Кому нужны соседи в полночь? — А если я чихну? — Чихни потом. Джей нервно усмехнулся и провёл ладонью по лицу — жест, который Алекс уже выучил: когда Джей нервничал, он тёр переносицу большим пальцем, оставляя красный след. — Подойди ко мне, — попросил он. — Пожалуйста. Я боюсь, что если пойду первым, то споткнусь и упаду на тебя, и это будет самый нелепый первый поцелуй в истории человечества. Алекс подошёл. Сердце колотилось где-то в горле, отдавалось пульсом в кончиках пальцев. Он вдруг остро осознал, какой он нелепый — в старой майке с вытянутым воротом, в трениках, с непричёсанными волосами и остатками дневной щетины, которую забыл сбрить утром. Джей был красивым — в своей слишком большой толстовке, с прилипшей к виску прядью, с покрасневшим носом от аллергии на липы, которые цвели за окном. — Мы оба нелепые, — сказал Алекс вслух, сам не понимая, зачем это говорит. — Я тоже тебя люблю, — ответил Джей, хотя никто его об этом не спрашивал. И тогда Алекс сделал то, что должен был сделать ещё три дня назад. Он положил ладони на плечи Джея — почувствовал под тканью твёрдые мышцы, тепло, лёгкую дрожь — и потянул на себя. Осторожно. Без напора, без спешки, как будто они оба были сделаны из тонкого стекла и любое резкое движение могло разбить этот момент на тысячу осколков. Джей послушно наклонился — он был выше на полголовы, и Алексу пришлось чуть встать на носки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Их губы встретились не сразу. Сначала они просто дышали друг в друга — тёплым, чуть солоноватым дыханием, смешанным с запахом мятной пасты, которой Джей почистил зубы перед тем, как лечь в постель, хотя до постели было ещё далеко. Потом носы столкнулись — мягко, по-щенячьи, и оба чуть отстранились, улыбаясь, ловя друг у друга в глазах ответную нежность. Потом губы наконец нашли друг друга. Поцелуй был неуклюжим. Алекс слишком сильно сжал плечи Джея, и тот на секунду вздрогнул от боли. Джей попытался открыть рот, но сделал это слишком резко, и их зубы клацнули, как у двух неумелых подростков на первом свидании. Губы Алекса были сухими — он забыл нанести бальзам, хотя Джей купил ему целую упаковку с клубничным вкусом и подкладывал в карманы куртки каждую неделю. Джей, наоборот, слишком надавил, и Алексу показалось, что его сейчас раздавят. Ничего из этого не имело значения. Потому что поцелуй был. Поцелуй случился. И внутри этого неловкого, почти нелепого соприкосновения губ было что-то настолько правильное, настолько долгожданное, что Алекс почувствовал, как по щекам снова текут слёзы — в третий раз за неделю, в третий раз за последние восемь лет, и это уже не казалось катастрофой. Это казалось освобождением. — Ты плачешь, — прошептал Джей в губы, не отрываясь. — Ты тоже, — прошептал Алекс в ответ. Потому что по лицу Джея действительно текли слёзы — тихие, без всхлипов, и он даже не пытался их вытирать. Они стояли, обнявшись, посреди спальни, целовались — снова, медленнее, осторожнее, теперь уже в такт, как будто их губы наконец поняли, что от них требуется, и перестали бояться ошибиться. — Вкус клубники, — сказал Алекс, оторвавшись на секунду. — Что? — Бальзам. Наверное, ты снова подложил мне его в карман. — Я всегда подкладываю, — Джей улыбнулся так, что ямочки на щеках стали глубже. — Ты никогда его не используешь. — Использую. С сегодняшнего дня. Джей коснулся его щеки — осторожно, как будто она могла рассыпаться. Пальцы прошлись по влажным дорожкам от слёз, по скуле, по краю губы, где ещё оставался привкус бальзама. — Знаешь, что я сейчас понял? — спросил он. — Что? — Что я боялся не того. Я боялся, что поцелуй будет идеальным. А он не идеальный. Он неловкий, мокрый, со стуком зубов и сбитым дыханием. И он — лучший в моей жизни. — У тебя их было много, — Алекс качнул головой в сторону воображаемого списка бывших. — Это был первый. Настоящий. Остальные не считаются. Джей поцеловал его снова — теперь в уголок губ, потом в щёку, намокшую от слёз, потом в закрытое веко, ресницы которого всё ещё дрожали. — Можно я скажу тебе кое-что глупое? — спросил Алекс шёпотом. — Я живу ради твоих глупых слов. — С первого дня. В книжном. Когда ты зашёл, мокрый и болтливый, и спросил, можно ли постоять… я уже тогда знал. Не знал, что именно, но знал, что это важно. Что ты останешься. Что я не вымою ту кружку. — Я тоже знал, — сказал Джей. — Когда ты заварил мне чай и не спросил, хочу ли я. Просто сделал. Два сахара. Откуда ты знал про два сахара? — Ты рассказал. В тот же вечер. Сказал: «Я с двумя сахарами». Запомнил. — Ты всё запоминаешь? — Только то, что важно. Они стояли в обнимку, пока ночник отбрасывал жёлтые тени на стены, а за окном липы пахли так сильно, что даже сквозь закрытое окно этот запах проникал в спальню, смешиваясь с запахом двух людей, которые наконец перестали прятаться за страхом и просто позволили себе быть. — Нам нужно поспать, — сказал Алекс. — Да, — согласился Джей. — Завтра на работу. — Знаю. Они не пошли спать ещё полчаса. Вместо этого сели на пол — прямо на ковёр, который давно пора было пылесосить, и сидели, прижавшись друг к другу плечами, и целовались то в висок, то в уголок губ, то просто прикасались лбами, дыша в унисон. Первый поцелуй давно случился — три минуты, двадцать минут, полжизни назад. Но оба делали вид, что он происходит снова и снова, потому что каждый новый был не хуже первого. А потом Джей чихнул. Так громко, что испугался бы сам себя, если бы не был занят тем, что уткнулся носом в плечо Алексу. — Аллергия, — пробормотал он виновато. — Это даже мило, — сказал Алекс и поцеловал его в нос. На линолеум упала последняя слеза — не горькая, не солёная, а сладкая, как тот самый сахар, который когда-то растворился на дне кружки с зайцем и так и остался там навсегда.