Фотосинтез ненависти

Тишина лопнула. Сначала это был лишь вибрирующий, низкочастотный стон, пробивающийся сквозь забитые фильтры. Но он нарастал с хищной, неотвратимой скоростью. Через пару секунд гул превратился в рев надрывающегося поршневого двигателя. Ганс рефлекторно вжался еще глубже в зловонную слизь отстойника. Над покосившейся крышей фермы пронесся силуэт — громоздкий, неуклюжий биплан, напоминающий древний сельскохозяйственный «кукурузник». Но брюхо этой архаичной машины было усеяно кустарно приваренными пилонами. Крупнокалиберные пулеметы выплюнули длинную, захлебывающуюся очередь прямо по кирпичной кладке здания. Пространство потонуло в первобытном грохоте. Трассеры с хрустом вспарывали сгнившую черепицу и деревянные перекрытия над головой Ганса. Во все стороны брызнули осколки старых кирпичей, горячие гильзы со звоном сыпались во двор. Земля содрогалась, выгребная яма завибрировала, обдавая лицо фермера едкой волной нечистот. Визг рвущегося металла смешался с человеческими криками. Авиаудар, грубый и неприцельный — очевидно, подарочек от фанатиков того самого «Ковчега», охраняющих свой сектор — длился не дольше пяти секунд. Опустошив ленты, пилот заложил крутой вираж и скрылся в низких серых облаках, оставив за собой лишь шлейф сизого дыма. В доме стоял удушливый запах сгоревшего пороха и цементной пыли. Сверху раздался натужный кашель унтер-офицера. В отличие от тех, кто остался во дворе под открытым небом, людям внутри невероятно повезло. Тяжелые балки удержали потолок. — Штрауб! — Голос командира больше не был спокойным, теперь в нем звенел чистый адреналин и звериная ярость. — Живой, мать твою?! Наружу! Бегом! Доски судорожно заскрипели под берцами молодого солдата, бросившегося к разбитому парадному входу. Через мгновение со двора донеслись истошные крики. — Медика! Баумана посекло! Герр унтер-офицер, тут месиво! Мюллер — «двухсотый», ему половину грудины снесло! Ганс почувствовал, как по спине, вопреки ледяному дерьму вокруг, потекла струйка горячего пота. Ситуация на поверхности перевернулась с ног на голову. Тяжелые шаги над ним не спешили покидать дом. Унтер-офицер, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы, прошагал по засыпанному штукатуркой полу прямо к заднему окну. Тому самому, под которым таился Ганс. Солдат подошел вплотную к пролому в раме. Его ботинок с хрустом наступил на кусок отколовшегося кирпича, отправив его вниз. Камень с глухим бульканьем плюхнулся в жижу всего в двадцати сантиметрах от плеча фермера. Офицер медленно склонился, вглядываясь в зловонный полумрак отстойника. У Ганса остановилось сердце. Он задержал дыхание, опустив лицо так, чтобы наружу торчали только окуляры противогаза. Он слился с корнями, превратился в часть этой мертвой биомассы. Рука намертво впаялась в цевье винтовки. Если сейчас прозвучит приказ или вниз полетит граната — он успеет вскинуть ствол и пробить тонкий кевлар под подбородком врага. Но унтер-офицер не стал стрелять. Вместо этого он произнес в пустоту ямы абсолютно ровным, почти ледяным тоном: — Ты слышишь меня, блядская крыса? Я знаю, что ты там. Я видел, куда ведут свежие следы от черного хода. Слова тяжело повисли в воздухе. Это был расчетливый, циничный блеф. Офицер не мог разглядеть его под густым сплетением мха и слоем тени. Он закидывал удочку. — У меня снаружи кровью истекает пацан из-за вас, гребаных повстанцев, — продолжал армеец, чеканя каждое слово. — Я не полезу в эту парашу за тобой. Ты вылезешь сам, медленно, держа руки на затылке. Даю тебе десять секунд. Если промолчишь — я просто скину туда термитный заряд, и ты сваришься в собственном дерьме. Один. Два… Внутри у Ганса все похолодело. Мышцы свело предательской судорогой. Рефлекс выживания вопил: Сдавайся! Он бросит гранату! Термит выжжет яму дотла за мгновения. Одно слово — и можно будет жить. Но логика хладнокровно возражала: это ложь. Ни один командир, у которого прямо за стеной истекает кровью отряд в зоне поражения авиации, не станет тратить ценную термитку на слепую догадку и ждать каких-то крыс. Ему нужно забирать раненых и уводить группу. …Семь. Восемь… Ганс молчал. Вода заливалась за шиворот. Он заставил себя не моргать. …Девять. Десять. Наступила мертвая, парализующая тишина. Только снаружи продолжал стонать раненый солдат. Секунды растянулись в липкие, как смола, часы. Унтер-офицер все еще стоял над окном. Фермер кожей чувствовал чужой, ищущий взгляд, скользящий по маслянистой поверхности воды. Затем наверху раздался смачный плевок. — Твою мать… пустая дыра, — прорычал командир патруля. Шаги с силой оттолкнулись от подоконника. — Штрауб, держи периметр! Тянем Баумана к трассе, вызывай эвак-платформу! Мы уходим. Пол перестал дрожать. Звук голосов и стонов медленно сместился прочь, в сторону лесополосы, пока окончательно не растаял в серой мгле. Ганс подождал еще ровно пять минут. И только тогда, с жутким хрипом вырвав из груди застоявшийся воздух, позволил себе обмякнуть. Впервые за этот день под маской противогаза появилась искаженная, усталая полуулыбка. Он жив. Смерть в очередной раз щелкнула челюстями мимо. Но это было только начало пути, а холод уже начал сковывать конечности так, что отколоть их можно было только зубилом. Нужно было выбираться из ямы и искать укрытие, чтобы не сдохнуть от переохлаждения в первые же сутки своего похода. Едкий холод парализовал тело, превращая мышцы в деревянные колодки. Ганс с невероятным трудом подтянулся на локтях, обдирая кожу о битый кирпич, и ввалился обратно через заднее окно в дом. С него ручьями стекала зловонная, маслянистая слизь отстойника. Зубы выбивали безумную дробь, которую он не мог контролировать. Ему нужно было хотя бы сухое тряпье, иначе смерть от переохлаждения наступит раньше, чем его найдет чужая пуля. Но, оказавшись в гостиной, он замер, вслушиваясь в звуки снаружи. Они не ушли. Тот монолог унтер-офицера действительно был отвлекающим маневром. Группа просто оттянула раненых к подъездной дороге и ждала эвакуации. А теперь со стороны автобана во двор вползал надрывный рев тяжелого дизельного двигателя. Ганс припал к щели в заколоченном окне. На изуродованный мохом двор медленно, давя старые ограды, вкатился армейский грузовик. Брутальный, угловатый монстр, чей кузов был зашит ржавыми, но толстыми бронелистами. Водительская кабина щетинилась мутным, иссеченным пулями бронестеклом. Сзади откинулся брезентовый тент, и на землю горохом посыпались солдаты. Семеро. У двоих на разгрузках виднелись выцветшие красные кресты. Они сразу же кинулись к лежащему на траве Бауману. Затем произошло то, от чего по спине фермера пробежал уже настоящий, ледяной озноб. Мощные рессоры грузовика жалобно скрипнули, металл протяжно застонал, когда из кузова на землю спрыгнул человек. Если его можно было так назвать. Фигура возвышалась над остальными пехотинцами минимум на голову, плечи казались неестественно широкими, образуя цельный литой силуэт вместе с массивной кевларовой защитой шеи. В его руках, словно обычная игрушечная штурмовая винтовка, покоился станковый крупнокалиберный пулемет. С ленты, змеей свисавшей из огромного короба на спине великана, тускло поблескивали патроны, способные пробить рельс. — Голиаф, прикрой сектор! — рявкнул унтер-офицер, направляясь к прибывшим. — Медики, грузите тяжелых! Радист, дай связь со штабом. Скажи, мы нашли гнездо. Пусть шлют сюда взвод инженерных войск и бетонные блоки. Мы забираем эту свиноферму, здесь будет новый блокпост на периметре. Ганс понял: пути назад больше нет. Его старый мир сгнил окончательно. Если он не вырвется из этой бетонной ловушки сейчас — его найдут при тотальной зачистке территории, и он закончит жизнь в камере Особого отдела. Внезапно половицы в коридоре угрожающе заскрипели. Чьи-то тяжелые ботинки направлялись прямиком в гостиную. Сердце фермера сорвалось с ритма. В комнате почти не было укрытий. Он метнулся в самый темный угол и вжался в пол за массивным, давно прогнившим креслом, вжимаясь в его вонючую обивку так, словно хотел стать частью мебели. В дверном проеме появился Штрауб. Его трясло — видимо, отходняк от адреналина и авиаудара начал рвать нервную систему. Молодой солдат снял каску, обнажив слипшиеся от пота волосы, и нервно стер грязь со лба. Ему просто хотелось перевести дух подальше от воющего раненого товарища и стального взгляда унтера. Взгляд пехотинца рассеянно скользнул по разгромленной комнате и наткнулся на стол. На ту самую музыкальную шкатулку и треснувшую фотографию семьи. Штрауб хмыкнул, взял снимок в руки и поднес ближе к лицу, утирая нос грязным рукавом. — Твою же мать... — хрипло, с нервной усмешкой пробормотал он в пустоту, явно успокаивая сам себя звучанием собственного голоса. — Вы только посмотрите на эту цыпочку из старого мира. Какая грудь... Спорим, она стонала, как сука, когда этот лес жрал её муженька? Жаль, что от нее остались одни кости, я бы ее... Штрауб не успел договорить. Мертвое безмолвие старых вещей не должно нарушаться таким мусором. Ганс больше не думал о скрытности. Дикая, животная ярость вытеснила из сознания остатки страха. Он поднялся из-за кресла, как тень, сотканная из дерьма и ненависти. Вскинуть длинную СВД было невозможно — слишком тесно. Фермер левой рукой намертво схватил солдата за ворот разгрузки, резко дернув на себя, а правой выхватил из ножен тяжелый штык-нож и с хрустом всадил лезвие в горло Штрауба, снизу вверх, прямо под челюсть. Но солдат, бьющийся в конвульсиях, инстинктивно вцепился в курок своей штурмовой винтовки. Автомат выплюнул оглушительную, слепую очередь прямо в потолок комнаты. Грохот разорвал дом, посыпалась штукатурка. Штрауб обмяк в руках фермера, харкая кровью. Это был не просто громкий звук — это был набат. — Контакт в здании! — моментально заорали снаружи. Не успел Ганс выдернуть лезвие и отбросить труп, как воздух вокруг перестал существовать. В дело вступил Голиаф. Глухой, мерный бас крупнокалиберного пулемета ударил по перепонкам так, что из ушей едва не пошла кровь. Великан заливал дом специальным бронебойно-зажигательным калибром. Пули не просто пробивали кирпич — они взрывались внутри кладки, разнося ее в мелкую, острую пыль. Стены вокруг Ганса буквально аннигилировались. Шкаф превратился в щепки. Кусок потолка обрушился прямо на то место, где секунду назад стоял Штрауб. Кинетическая энергия свинцового шторма была настолько чудовищной, что старое кресло разлетелось в лоскуты. Один из осколков битого кирпича, разогнанный пулей до скорости шрапнели, с тошнотворным хрустом вонзился фермеру чуть выше бедра, распарывая мышцу. Вторая щепка по касательной разодрала плечо. Острая, пульсирующая боль пронзила тело, заставив пошатнуться. Тепло липкой крови смешалось с холодной грязью на одежде. Ждать было нельзя. Здание обрушится через считанные мгновения. Ганс, хромая и стиснув челюсти до боли в суставах, рыбкой выпрыгнул в разбитое заднее окно, игнорируя острые края рамы. Он перекатился через край выгребной ямы, уходя с линии огня. Позади ферма с воем оседала под натиском пулеметного шквала, извергая клубы густого серого дыма и пламени. Не оборачиваясь, превозмогая горящую боль в бедре, Ганс нырнул в спасительное пространство дикого поля. Земля здесь давно перестала рожать пшеницу — всё пространство до самого горизонта покрывали мутировавшие, ядовито-желтые стебли какого-то растения. Мясистые стволы толщиной с запястье тянулись ввысь почти на два метра, смыкаясь над головой беглеца густым, влажным пологом. Он бежал, хромая и спотыкаясь о толстые корни, утопая в зеленом море радиоактивной флоры, оставляя за собой не только армейский отряд, но и свою былую жизнь. И теперь он впервые за многие годы почувствовал запах собственной крови. Охотник только что превратился в дичь.