Фотосинтез ненависти

Темнота не приносила облегчения. Ганс лежал на жестком матрасе, сверля невидящим взглядом потолок. Его мозг, искалеченный контузией и травмой, играл с ним в злую, садистскую игру: по несуществующим нервным волокнам бежали фантомные импульсы. Ему казалось, что левая рука все еще там, просто затекла под тяжестью тела. Он пытался пошевелить пальцами, сжать кулак, и каждый раз невидимая стена реальности обрушивалась на него, заставляя обрубок непроизвольно подергиваться в тугой повязке. Сон был недосягаем. Мысли вращались в замкнутой центрифуге. Правительственная броня, вминающая старую ферму в пыль. Повстанцы «Ковчега», реанимировавшие доисторические самолеты. И этот проклятый гибрид — лес, напяливший на себя маску плачущей женщины. Мир окончательно сошел с ума, перетасовав виды, мораль и законы физики, а Ганс остался на обочине, вышвырнутый и разорванный. Не выдержав удушья палаты, он резко сел, спустил ноги на холодный пол. Прошелся от угла к углу. Вернулся. Снова сел. В груди ворочалось какое-то тягостное, скребущее чувство. Это была не глубокая вина, а скорее тяжелое, прагматичное осознание своей глупости: избить того, кто спас тебе жизнь, находясь на враждебной территории — это тактическая ошибка. Фермер тяжело выдохнул, пригладил отросшие волосы уцелевшей правой рукой и толкнул дверь своей каморки. Коридор, освещенный ровным светом люминесцентных ламп, встретил его пугающей, стерильной чистотой. Здесь не пахло гнилью и порохом. Но именно этот уют вызывал тошноту. Каждые несколько метров в чистых белых кадках стояли декоративные растения. Фикусы, какие-то лианы с широкими листьями. Ганс шел по коридору, инстинктивно вжимаясь в противоположную стену. Мышцы лица нервно подергивались. Каждый зеленый лист казался ему затаившейся змеей, каждый стебель будил в памяти хруст того самого дерева, летящего ему в лицо. Этот цвет теперь был для него личным, несмываемым клеймом ужаса. В дальнем конце коридора мелькнула знакомая фигура в свитере. Лина скользнула за одну из неприметных белых дверей. Ганс, движимый тупой необходимостью закрыть этот гештальт, тяжелым шагом направился следом и, не раздумывая, толкнул пластиковую дверь. Ряд раковин, зеркала во всю стену, запах дешевого мыла. Женский туалет. Лина стояла у одной из раковин, повернув кран. Услышав звук открывшейся двери и тяжелую поступь, она резко обернулась. Ее и без того огромные глаза расширились до немыслимых пределов, губы приоткрылись от возмущения и испуга — загнать девушку в таком уязвимом месте казалось немыслимым варварством. Но она не успела произнести ни звука. — Моя реакция в палате была следствием рефлекса и контузии, — произнес Ганс совершенно плоским, мертвым тоном. Его голос гулом отразился от кафеля. Он даже не посмотрел по сторонам, глядя сквозь нее. — Я действовал необоснованно жестко по отношению к тому, кто оказал медицинскую помощь. Извинения принесены. Вопрос закрыт. Это прозвучало не как покаяние, а как сухой рапорт на плацу. Но для Лины, искалеченной своей одинокой, нечеловеческой природой, эти грубые слова стали искрой в пороховом погребе. Время в белой кафельной комнате вязко замедлило свой ход. Удар в лицо, холодное отторжение — всё это растворилось. В ее груди, где человеческое сердце переплеталось с зеленоватыми сосудами, вспыхнул дикий, сжигающий внутренности пожар. Ганс стоял перед ней — суровый, покалеченный, но до одури настоящий. От него пахло потом, горькой мужской усталостью и той первобытной опасностью, по которой тосковала ее гибридная, запутавшаяся суть. Ей отчаянно хотелось тепла, чьих-то сильных рук, признания себя не мутантом, а желанной женщиной. Она стояла ни жива ни мертва, прижимая руки к груди, с восторженной мукой глядя на него. Ганс же, выполнив поставленную задачу, лениво, почти брезгливо почесал затылок единственной рукой. На его лице не дрогнул ни один мускул. Его абсолютно не волновали эти вспыхнувшие в ее глазах огоньки. Кивнув самому себе, он развернулся и вышел прочь, оставив ее наедине с гудящими трубами водопровода и пылающим лицом. Лина зажмурилась. Природа требовала своего, низ живота тянуло от естественных физиологических потребностей, но она силой воли подавила их. Забыв зачем пришла, она бросилась следом, выбежав в коридор. — Постойте! — она догнала его почти у самой двери каморки. Ганс остановился, тяжело развернувшись. Лина задыхалась то ли от бега, то ли от волнения. — Тебе... вам обязательно нужно явиться в штаб. Командование «Ковчега» в курсе, кто вас принес. Скорее всего, офицеры затребуют доклад, может, будет даже военный совет... Она замялась. Глаза опустились в пол. — И еще... — ее голос упал до торопливого, интимного шепота. — Вы можете зайти ко мне вечером. Я в блоке D, комната пятнадцать. Чуть позже... когда стемнеет. Ганс молчал. Он просто смотрел на нее. Выдающиеся, заостренные скулы, ровный, хищный профиль. И эти пронзительные голубые глаза. Взгляд был настолько ледяным, вымораживающим душу до самого дна, что Лине на секунду показалось, будто в груди остановилось сердце. Это был взгляд не человека, а оптического прицела, который бесстрастно оценивал дистанцию. Под этой убийственной тишиной она начала переминаться с ноги на ногу. Страх и стыд захлестнули ее. Я поторопилась. Я веду себя, как подвальная шлюха, а не как целомудренная девушка. Щеки загорелись еще сильнее, отдавая легким зеленым оттенком румянца. — Я пока не знаю архитектуры вашей базы, — спокойно, без тени эмоций разорвал паузу Ганс. — Покажешь, где сидят твои офицеры. Или сам найду, если дашь время на изучение маршрутов. Но... Его лицо вдруг дернулось. Ледяное спокойствие треснуло, словно тонкий лед под тяжелым сапогом. Мысль, которая сверлила его в бреду, наконец обрела ясность. Он сделал резкий шаг вперед, впечатывая ее спиной в стену коридора. Его правая рука мертвой хваткой сомкнулась на ее плече, сминая ткань свитера до треска. Лина тихо вскрикнула — не столько от страха, сколько от этого жесткого физического контакта. — Отряд, который меня нашел... — прорычал он прямо ей в лицо, окатывая тяжелым дыханием. — Там, где вы меня подобрали! У джипа! Что с моим оружием? Вы забрали СВД?! — Да... Да! — выпалила Лина, пугаясь его внезапной ярости. — Винтовку забрали наши дозорные! СВД в Ковчеге, с ней всё в порядке! Ганс выдохнул. Мышцы на напряженной шее расслабились, хватка ослабла. Винтовка. Его старая, верная подруга. Половина его души, не затронутая гнилью этого мира, лежала где-то в безопасности. Но Лина, желая удержать его внимание, торопливо, совершенно не подумав, добавила: — Но она сейчас в инженерном блоке. Ваше оружие передали техникам... Оно идеально подходит. Они используют его основу для одного нашего нового крупного оружейного проекта! Воздух вокруг них словно стал плотным, как бетон. Ганс застыл. Винтовку разобрали. Его ствол. Его женщину отдали на растерзание местным кулибиным-фанатикам, чтобы они распилили ее на болты ради своих революционных бредней. Ярость, густая и черная, вскипела в его венах с такой силой, что застучало в висках. Он хотел вмазать ей второй раз, прямо в стену. Расшвырять этих ученых выродков. Он медленно убрал руку с ее плеча, сжав пальцы в кулак так, что суставы побелели. Дыхание со свистом вырывалось из ноздрей. Лина, увидев, как он борется со звериным желанием крушить все вокруг, почувствовала острый укол вины и нежности. Этот покалеченный волк нуждался в ласке. Ей так казалось. — Послушай... — она сделала шаг навстречу, преданно глядя в его голубые, пылающие ненавистью глаза. — Я вижу, как тебе тяжело. Столько боли. Зайди ко мне. Я умею делать так, чтобы мужчины забывали обо всем. Я помогу тебе расслабиться... просто побыть в компании девушки. Ганс посмотрел на нее так, словно перед ним лежала раздавленная сапогом гусеница. Его сексуальное влечение сгорело вместе с его прошлой жизнью и умершей любовью. В его изувеченной парадигме мира понятие «компания девушки» ассоциировалось исключительно с бесполезной тратой времени. — Оставь эти инициативы для солдатни, — с ледяным, убийственным равнодушием бросил он, поворачиваясь к двери своей палаты. — Мне сейчас не до твоих сраных шахматных партий, настолок или чем вы тут еще время убиваете в компании друг друга. У меня забрали оружие. Лина вспыхнула так сильно, что на глазах выступили слезы стыда. Взгляд задергался. — Я... я ведь совсем не про шахматы говорила... — едва слышно, убитым, жалким шепотом выдавила она. Но тяжелая пластиковая дверь уже с глухим щелчком закрылась прямо перед ее лицом, отсекая от него мир живых. Четыре часа спустя вязкую тишину палаты разорвал сухой, металлический щелчок дверного замка. Ганс даже не пошевелился. Он лежал на спине, глядя в потолок, и лишь скосил глаза в сторону входа. Первыми в палату бесшумно скользнули двое крепких бойцов в темно-зеленой разгрузке. Они не стали целиться в него или кричать приказы — просто грамотно разошлись по углам, беря крохотное пространство под визуальный контроль. Профессионалы. Следом вошел человек, чей внешний вид разительно контрастировал с грязью и безумием пустошей. Выглаженный офицерский китель, идеальная осанка, жесткие, рубленые черты лица и внимательный, цепкий взгляд хирурга, осматривающего пациента перед ампутацией. — Офицер Миллер, Служба безопасности «Ковчега», — представился он ровным, хорошо поставленным голосом, придвигая стул ближе к койке. — Не буду утомлять вас формальностями. Вы у нас в гостях, мы спасли вам жизнь. Теперь пришло время понять, насколько ценен этот актив. Ганс с трудом сел, морщась от тянущей боли в теле. Он уперся единственной рукой в край матраса, встречая взгляд солдата с абсолютным, вымораживающим равнодушием. Диалог начался как шахматная партия — осторожно, с прощупывания флангов. Миллер задавал аккуратные вопросы, стараясь не давить на психику контуженного человека. Кто он? Откуда шел? Ганс отвечал односложно, экономя воздух. О лесе он говорил скомкано, сквозь зубы. — Мутировавшая гниль. Щупальца из-под коры. Ядовитая кислота. И ваш разбитый антикварный самолет, обмотанный мхом, из-за которого я лишился конечности, — сухо отчеканил фермер. — Больше там изучать нечего. Миллер понимающе кивнул, уловив нежелание собеседника погружаться в травмирующие детали встречи с флорой. Но тут же сменил вектор: — А до леса? Дозорные доложили о следах боя на старой ферме. Здесь в глазах Ганса мелькнула ледяная искра. Эмоции исчезли окончательно, уступив место военной калькуляции. Он заговорил четко, как по уставу. — Объект — бывший свинокомплекс. Занят регулярными силами режима. Взводный патруль, унтер-офицер и шестеро рядовых. Экипировка стандартная: кевлар, штурмовые винтовки, подствольники. Позже подошло усиление. Тяжелый бронированный грузовик, кустарная модификация, укреплен стальными листами, бронестекло в кабине. Миллер слегка подался вперед, явно заинтересованный. Двое конвойных в углах тоже замерли. — Тяжелое вооружение было? — тихо спросил офицер. — Так точно, — процедил Ганс. — Ростовая аномалия. Боец позывной «Голиаф». Габариты превышают человеческие стандарты. Вооружен станковым крупнокалиберным пулеметом, использует бронебойно-зажигательные. Опорный пункт они не покинут. Запросили инженерные части для возведения блокпоста. Офицер удовлетворенно откинулся на спинку стула. Информация была исчерпывающей, структурной и невероятно ценной. Человек перед ним не был сумасшедшим бродягой. Он был готовой боевой единицей, обладающей редким в наши дни тактическим зрением. — Исчерпывающе, — кивнул Миллер. — Я рад, что удовлетворил ваше любопытство, — Ганс не отвел взгляда. — Как скоро меня выведут за периметр? В палате повисла тяжелая, густая тишина. Офицер несколько секунд разглядывал свои идеально чистые ногти, затем медленно поднял глаза на фермера. — Вы взрослый человек, Ганс. Давайте без иллюзий, — тон Миллера стал мягким, но в этой мягкости крылась сталь. — Вы находитесь на секретном объекте. Вы видели наших людей, знаете примерные координаты. Отпустить вас? Как вы себе это представляете? Вывести за ворота, завязать глаза и дать пинка под зад? С одной рукой в дикой пустоши — это не свобода. Это отложенная на пару часов смерть. Мы не практикуем бессмысленные казни. Ганс молчал, сжимая челюсти. Он понимал, что ублюдок в выглаженной форме абсолютно прав. — У нас есть альтернатива, — Миллер встал, заложив руки за спину, и медленно прошелся вдоль койки. Его голос наполнился той самой фанатичной патетикой, которую Ганс ненавидел больше всего на свете. — Новая Республика. Мы не просто кучка мятежников, как считает Берлин. Мы нашли ключ к этому миру. Симбиоз с лесом. Понимание флоры. Через пару лет наши армии, поддерживаемые самой природой, пройдут маршем по всей Европе. Мы установим порядок. Мы вернем человечеству величие. Вам место среди нас. Нам нужны люди с вашим... опытом. Ганс смотрел на распинающегося офицера со скепсисом, граничащим с физической тошнотой. Величие нации. Мир с растениями-людоедами. Эти фанатики ничем не отличались от тех политиков, что полвека назад сожгли мир ядерным огнем ради своих высоких идей. Идиоты, возомнившие себя мессиями. Но его холодный, выживающий мозг, просчитывал варианты. Без руки, без оружия, без еды — он труп. «Ковчег-1» обладал ресурсами, броней, медициной и логистикой. Это был его единственный шанс не сгнить в ближайшей канаве. Придется надеть чужой ошейник, чтобы когда-нибудь потом перегрызть поводок. — Я присоединюсь, — ровно произнес Ганс. Миллер победно улыбнулся, но фермер тут же поднял ладонь правой руки, останавливая его. — Но у меня есть условие. Мне нужно попасть в Бранденбург. Старый комплекс водоочистки. Там остались специфические химикаты. Мне необходимо забрать их, чтобы сохранить свой урожай на заправке. Улыбка Миллера медленно сползла с лица, сменившись выражением искреннего, неподдельного недоумения. А затем офицер рассмеялся. Это был короткий, снисходительный смешок человека, слушающего лепет неразумного ребенка. — Урожай? — переспросил он, качая головой. — Ганс... мы говорим о переделе мира. О спасении человеческого вида. Мы куем новую империю, а вы ставите условием спасение грядки с картошкой? Вы мыслите слишком мелко. Поверьте, когда Республика расцветет, никто не вспомнит о вашей ферме на обочине. Ганс не отвел взгляда. Лицо фермера оставалось похожим на посмертную маску — ни единой эмоции, лишь стылая, испепеляющая пустота в глазах. — Вы строите империи в своих кабинетах, офицер, — голос Ганса сочился пассивной агрессией, холодной, как жидкий азот. — А мне империи не нужны, мне нужен мой дом. Пусть каждый останется при своём мнении. Миллер перестал улыбаться. Он понял, что пробить эту бетонную стену цинизма лозунгами не выйдет. Впрочем, ему нужна была не душа этого калеки, а его навыки. — Пусть так, — коротко бросил офицер, поправляя манжеты кителя. — Отдыхайте, Ганс. Набирайтесь сил. Завтра утром вас переведут в жилой блок. Выдадут форму, амуницию и личное оружие. Миллер уже взялся за ручку двери, когда на мгновение обернулся. На его губах вновь заиграла странная, интригующая полуулыбка. — И да. Командование приготовило вам подарок в честь вступления в ряды Республики. Инженерный отдел закончил работу. Уверен, вам это... очень понравится. Ганс ничего не ответил. Он просто смотрел в стену. Дверь с глухим стуком захлопнулась, электронный замок пискнул, отрезая его от остального мира. Палата вновь погрузилась в тяжелую, удушливую тишину.