Детский аукцион

Неделя прошла, как вода в сточной канаве, — незаметно и грязно. Леви отсчитывал дни по привычке: зарубки на косяке, сигналы газовых ламп, движение крыс в переулке. После «Чистого дома» он стал острее чувствовать время. Оно больше не было просто чередой одинаковых «дней» и «ночей» — теперь у него появилась цель. Через неделю, сказал Кенни, они пойдут по адресам. Через неделю он увидит тех людей снова — но уже не покупателями в зале, а жертвами. За эту неделю Леви научился новому. Он научился ждать. Ждать в Подземелье — особое искусство. Нельзя просто сидеть и смотреть в стену. Ждать нужно деятельно, иначе крысы решат, что ты подох, и начнут обгладывать тебя заживо. Леви мыл пол в каморке — трижды, пока дерево не начало светлеть. Перебирал припасы Кенни — сушёное мясо, чёрствый хлеб, спички в жестяной коробке. Точил нож, который Кенни дал ему вместо игрушки. И мыл руки. Он мыл их каждый день. Ведро с водой стало его алтарём. Он вставал до сигнала ламп, пока Кенни ещё спал — или притворялся спящим, — закатывал рукава и погружал ладони в ледяную воду. Тёр снова и снова, до красноты, до боли, до тонких алых трещин на костяшках. Кожа начала шелушиться, но это не останавливало его. Наоборот — он ждал, когда старая кожа сойдёт и под ней покажется новая, чистая, нетронутая. Но новая кожа тоже казалась ему грязной. Она была белой, тонкой, почти прозрачной — но Леви всё равно видел на ней тени. Тени пальцев Худого, сжимавших подбородок той девочки. Тени колец госпожи Марты, блестевших в свете ламп. Тени ладоней Грегора, поправлявших простыню. — Ты руки себе до дыр не сотри, — заметил Кенни на пятый день. Он сидел на стуле, забросив ноги на пустой ящик из-под патронов, и чистил ногти тем самым ножом с костяной рукоятью. — Кому ты нужен без кожи? — Я мою, — коротко ответил Леви. — Вижу. Ты их моешь так, будто пытаешься смыть чужую кровь вместо своей. — Кенни усмехнулся и сунул нож в голенище. — Запомни: если ты никогда не убивал, тебе нечего с себя смывать. Леви ничего не ответил. Он спрятал руки под одеяло и лежал без сна до самого «утра», слушая писк крыс и думая о том, что Кенни ошибается. Он уже убивал. Пока нет — руками. Но он был там. Он смотрел. Он запоминал. И то, что он сделал в «Чистом доме», уже оставило на нём след, который не смыть водой. Настоящее убийство было лишь вопросом времени. --- На шестой день Кенни ушёл и вернулся с бумагой. Леви никогда не видел бумаги так близко. В Подземелье писали на стенах углём или мелом, иногда на обрывках тряпок, вымоченных в дешёвых чернилах. Настоящая бумага была редкостью — её приносили с поверхности, и стоила она дороже выпивки. Кенни бросил свёрток на стол и развернул. — Адреса. Леви подошёл ближе. На листе были выведены пять строк — кривым, ломаным почерком, с кляксами и жирными пятнами. Кенни не любил писать и делал это редко, поэтому каждая буква выглядела выцарапанной гвоздём. 1. Клаус Бергер — Верхний ярус, 3-я Продовольственная улица, пекарня «Три колоса». 2. Герхард Штайнер (Худой) — Средний ярус, 7-я линия, доходный дом у водокачки. 3. Марта фон Зильбер — Верхний ярус, Аристократический квартал, особняк с синей крышей. 4. Лейтенант Гюнтер Мор — Гарнизон, Восточные ворота, казарма № 4. 5. —————————— (неизвестен, без лица) Пятая строка была перечёркнута. — Кто это? — спросил Леви, указывая на последний пункт. — Тот, кого ты не разглядел. — Кенни не выглядел довольным. — Я навёл справки. Никто не знает человека, который приходит на аукционы Грегора и покупает сердца. Ни имени, ни адреса, ни рожи. Грегор молчит, хоть режь его. С клиентом работает через посредника — мёртвого посредника, которого нашли в канале на прошлой неделе с перерезанным горлом. — Значит, он узнал, что ты спрашиваешь, — сказал Леви. Кенни посмотрел на него с чем-то похожим на уважение. — Быстро соображаешь. Да, Пятый что-то почуял и замёл следы. Умная крыса. Такие опаснее всего. Но пока мы займёмся остальными. Леви перевёл взгляд на список. Четыре имени. Четыре адреса. Четыре человека, которые купили части тела той девочки и двух мальчиков. Четыре цели. — Кто первый? — спросил он. — Клаус, — Кенни ткнул пальцем в первую строку. — Пекарь. Толстый, нервный, обкусанные ногти, так ты его назвал? — Да. — Начнём с него. Он самый трусливый. Если сбежит или поднимет шум, нам это не навредит — он не связан ни с кем серьёзным. Заодно потренируешься. — Тренироваться? В чём? Кенни оскалился в улыбке. — Смотреть. --- Они вышли на следующее «утро». Леви уже привык к тому, что Кенни называет «утром» время после первого сигнала газовых ламп. В Подземелье это был самый тихий час — пьяницы спали, торговцы только начинали раскладывать товар, а преступники возвращались с ночных вылазок. Воздух был относительно свежим — настолько свежим, насколько может быть воздух в каменном мешке под землёй. На этот раз они шли не в коллектор, а вверх. Кенни вёл его по лестницам, о которых Леви не знал. Узкие винтовые пролёты, скрытые за дверями без табличек; деревянные мостки, перекинутые между домами; ржавые пожарные лестницы, крепившиеся к скальной породе. Чем выше они поднимались, тем светлее становилось вокруг — не от ламп, а от странного, бледного сияния, просачивавшегося сквозь щели в каменном своде. — Это свет с поверхности, — сказал Кенни, заметив, как Леви щурится. — Дырки в потолке. Через них иногда падает солнце. Не обольщайся — здесь оно слабое, как обоссанная свечка. Но Леви всё равно смотрел. Он впервые видел солнечный свет. Тот самый, о котором говорила мать. Тот самый, который отражался в золотых глазах девочки-лота. Он был жидким, водянистым, почти призрачным, — но он был настоящим. Они поднялись ещё выше, и Кенни вывел его на Средний ярус. Здесь было по-другому. Улицы шире, стены чище, запахи — сноснее. Вместо плесени и мочи пахло углём , жареным мясом и чем-то ещё — сладким, тёплым, незнакомым. Леви принюхался. — Сдоба, — пояснил Кенни, не оборачиваясь. — Пекарни пекут. Привыкай — скоро мы будем нюхать её вблизи. Они прошли через Средний ярус насквозь, миновав ряды лавок и мастерских, и упёрлись в массивные ворота с будкой стражи. Кенни остановился у стены, подождал, пока стражник отвернётся, и скользнул в неприметную дверь слева от ворот. Леви — за ним. — Верхний ярус, — прошептал Кенни. — Здесь не шуметь, не смотреть по сторонам и не задавать вопросов. Ты — мой сын, мы идём к доктору. Понял? Леви кивнул. Он уже понял: на Верхнем ярусе нельзя быть наёмным убийцей и его учеником. На Верхнем ярусе нужно притворяться нормальными людьми. --- Верхний ярус отличался от всего, что Леви знал, как рыба отличается от птицы. Здесь были настоящие дома — не обшарпанные каморки за фанерными перегородками, а каменные здания с окнами, застеклёнными рамами и крашеными ставнями. Улицы мостили булыжником, а вдоль домов стояли кованые фонари с восковыми свечами. На перекрёстке бил маленький фонтан — вода текла из каменной рыбины, и никто её не охранял, и никто не дрался за неё. Леви смотрел на фонтан и думал: здесь вода просто течёт. Просто течёт, и всё. Её не продают. Её не воруют. Она есть. — Не залипай, — шикнул Кенни, дёрнув его за рукав. — Пришли. Третья Продовольственная улица оказалась широкой, застроенной лавками и пекарнями. Пахло здесь так, что у Леви закружилась голова: горячий хлеб, ваниль, корица, жжёный сахар, дрожжи. Он никогда не нюхал столько еды одновременно. В Подземелье еда пахла пресно — варёная крупа, жареная крыса, тухлая рыба. А здесь запахи сводили с ума. Пекарня «Три колоса» стояла в середине улицы. Двухэтажное здание с кремовыми стенами и деревянной вывеской, на которой были вырезаны три пшеничных колоса. Окна горели жёлтым светом. За стеклом Леви увидел горы булок, караваев и плетёнок — целые пирамиды из хлеба, выставленные на всеобщее обозрение, как будто еда здесь ничего не стоила. — Стой здесь, — приказал Кенни, втолкнув его в тень под аркой соседнего дома. — Смотри и запоминай. Когда я кивну, зайдёшь. Скажешь то, что я велел. — А если что-то пойдёт не так? — Тогда беги к воротам и жди меня. Если не приду — возвращайся в каморку и сиди тихо. Но я приду. — Кенни усмехнулся. — Я всегда прихожу. Он поправил плащ, под которым угадывались очертания ножа, и направился к пекарне. Шёл он не крадучись, а уверенно, как клиент, который пришёл заказать именинный пирог. Леви смотрел ему вслед и думал: Кенни — лучший актёр из всех, кого он знал. Он мог притвориться кем угодно, и никто не замечал ножа под плащом. Дверь пекарни отворилась, звякнул колокольчик. Кенни вошёл. Леви остался ждать. --- Ждать снова. Но теперь он хотя бы знал, чего ждёт. Он вжался в стену, обвёл взглядом улицу и начал запоминать. Привычка, ставшая второй натурой. Женщина с корзиной — вышла из булочной, оборачивается на пекарню Клауса, но не заходит. Значит, Клаус ей не нравится. Мальчишка-разносчик — бежит мимо, прижимая к груди свёрток газет. На левой руке обломан ноготь, безымянный палец. Мужчина в сером котелке — стоит у фонтана, курит трубку, смотрит на окна пекарни. Ждёт кого-то или следит? Нет, просто бездельник, у него грязь под ногтями и дырка на локте. Следильщики так не одеваются. Леви понял, что он теперь всегда будет так делать. Классифицировать прохожих автоматически, как другие дышат. Его мозг больше не мог смотреть на людей просто как на людей — он видел ногти, походку, пятна на одежде, нервные тики. Он видел крыс в человеческом обличье. Колокольчик звякнул снова. Из пекарни вышел Клаус. Леви сразу узнал его — та же грузная фигура, тот же выпирающий живот, та же нервная, семенящая походка. Но теперь он был одет не в суконный костюм покупателя органов, а в белый фартук, заляпанный мукой и тестом. На голове — дурацкий колпак, съехавший набок. В одной руке он держал свёрток, в другой — трость с набалдашником. Он был пекарем. Он пёк хлеб. Леви смотрел, как Клаус поправляет вывеску и щурится на небо сквозь щель в каменном своде, и внутри у него снова что-то сломалось. Так же, как тогда, в зале, когда он понял, что человек с руками в муке покупает детские почки. Две реальности столкнулись и не совпали — пекарь и убийца в одном теле, и это тело сейчас стояло в пятне солнечного света и дышало полной грудью. Из пекарни вышел Кенни. Он появился бесшумно, как всегда, и встал за спиной Клауса. Тот не услышал, не почувствовал — продолжал смотреть на небо и щуриться. Кенни кивнул Леви. Пора. Леви отлепился от стены и перешёл улицу. Сердце билось где-то в горле. Он повторял про себя фразу, которую Кенни велел выучить: «Господин Клаус, господин Грегор просил передать вам…» — а дальше Кенни должен был сделать всё сам. Но он не успел. Клаус вдруг обернулся — не заметив Кенни, а просто так, словно почувствовал чужой взгляд, — и увидел Леви. Их глаза встретились. Леви никогда не видел, чтобы человеческое лицо менялось так быстро. Только что это был добродушный пекарь с мукой на щеке и усталой улыбкой. А в следующую секунду — загнанная в угол крыса, которая поняла, что сейчас умрёт. — Ты, — выдохнул Клаус. — Ты стоял там. В углу. Это был ты. Леви замер. Он меня запомнил. Он меня видел. В «Чистом доме» Леви был уверен, что никто не смотрит на мальчишку у стены. Но Клаус — нервный, трусливый Клаус, — видимо, обводил зал взглядом в поисках опасности и зацепился за тень в углу. Может, он не понял тогда, кто это. Но теперь, увидев Леви на пороге своей пекарни, он узнал его. — Грегор… — прошептал Клаус, пятясь. — Грегор прислал вас? Я заплатил! Я всё заплатил вовремя! Я не говорил никому, клянусь, я никому… — Заткнись, — сказал Кенни. Он вышел из-за спины Клауса, и в его руке уже был нож. Клаус закричал. Вернее, он попытался закричать, но Кенни ударил его локтем в горло, и крик превратился в сдавленный хрип. Пекарь покачнулся, выронил свёрток и трость. Из разбитых губ потекла кровь. — В подвал, — скомандовал Кенни. — Быстро. Леви подхватил трость с земли и проследовал за ними в пекарню. --- Внутри было жарко. Печь занимала целую стену — огромная, сложенная из огнеупорного кирпича, она дышала жаром, как живая. Рядом стояли мешки с мукой, бочонки с маслом, ящики с яйцами. На деревянных стеллажах остывали буханки — десятки, сотни буханок. Запах хлеба был таким густым, что его можно было резать ножом. Но Кенни не обращал внимания на хлеб. Он тащил Клауса через всю пекарню, через заднюю дверь, вниз по узкой лестнице в подвал. Леви следовал за ними, закрывая двери и опуская засовы — как учили. Подвал оказался небольшим, с низким потолком и земляным полом. Вдоль стен громоздились бочки с мукой, бутыли с маслом, связки сушёных трав. Единственная лампа свисала с балки на ржавой цепи. Кенни швырнул Клауса на пол, и тот рухнул на колени, хватая ртом воздух. — Не убивайте меня, — захрипел он. — Пожалуйста. У меня дети. У меня трое детей. Я не хотел… Грегор сказал, что это безопасно… Я просто хотел помочь внуку, у него больные почки, ему нужна была пересадка… — О, так ты ещё и дедушка, — протянул Кенни. — Чудесно. И ты решил, что одна детская почка лучше другой. Что ребёнок, которого ты купил, заслуживает смерти меньше, чем твой внук? — Я не думал… я не… — Конечно, не думал. — Кенни присел на корточки рядом с ним, поигрывая ножом. — Вы, ублюдки с Верхнего яруса, никогда не думаете. Вы думаете, что Подземелье — это помойка, из которой можно достать что угодно за пару монет. А теперь скажи-ка мне, Клаус: ты знаешь, чьи органы ты купил? Клаус затряс головой. — Мальчик, десять лет. У него были карие глаза. И зубы с щербинкой на переднем резце. И шрам на левом колене — он упал с лестницы, когда ему было пять. Его звали Лука. Леви услышал это имя — Лука — и оно врезалось в память, как зарубка на косяке. Мальчик, десять лет — столько же, сколько Леви. Карие глаза. Щербинка на зубе. Шрам на колене. Кенни знал его имя. — Откуда… — начал Клаус. — Откуда я знаю? Потому что я привёл его туда. — Кенни говорил всё так же лениво, но глаза у него блестели холодным, расчётливым гневом. — Я нашёл его в Нижнем секторе три недели назад. Он воровал хлеб у торговца, и его собирались забить камнями. Я сказал: пойдём со мной, я дам тебе еду. И он пошёл. И он получил еду — три миски похлёбки за три дня. А потом я отвёл его к Грегору. Потому что таков был уговор. Леви слушал, и холод в его спине сгущался в лёд. Кенни привёл мальчика. Кенни знал его имя. Кенни знал про шрам на колене и про щербинку на зубе. Кенни кормил его похлёбкой три дня, а потом отдал на разделочный стол. — Ты… ты сам привёл его… — прошептал Клаус. — Так почему ты меня убиваешь? Мы же на одной стороне! Мы оба… — Мы не на одной стороне, — перебил Кенни. — Я — наёмник, ты — клиент. Я получаю деньги за работу. Ты получаешь органы для своего внука. Разница в том, что я знаю, что делаю грязную работу, и не притворяюсь святым. А ты приходишь в церковь каждое воскресенье и ставишь свечку за здравие, а потом едешь в Подземелье и покупаешь детскую почку. Клаус заплакал. Это были некрасивые, судорожные рыдания, от которых всё его грузное тело сотрясалось, как желе. По лицу текли слёзы, смешиваясь с кровью из разбитой губы и мукой, всё ещё приставшей к щекам. Он выглядел жалко. Он выглядел так, как Леви представлял себе канализационных крыс, когда им ломают хребет. — Я не хотел, — повторял Клаус. — Я не хотел, чтобы так было. Я просто хотел спасти внука. Я не думал, что это настоящие дети. Грегор говорил, что это сироты, которые всё равно умрут… — Сироты, которые всё равно умрут, — эхом повторил Кенни. — Знаешь, сколько раз я это слышал? Все вы, клиенты, твердите одно и то же. «Они всё равно умрут». «Им уже не помочь». «Мы даём им шанс послужить благой цели». Красивые слова. А потом вы возвращаетесь домой и спите на чистых простынях, а дети остаются в канаве без почек. Кенни поднялся. — Леви. Леви вздрогнул. — Да? — Подойди. Леви подошёл. Ноги не слушались, но он заставил их двигаться. Он встал рядом с Кенни и посмотрел на Клауса сверху вниз. Тот стоял на коленях, и его лицо было на уровне груди Леви, и он смотрел на мальчика с ужасом, с мольбой, с надеждой, что ребёнок окажется милосерднее взрослого. — Посмотри на него, — сказал Кенни. — Запомни его лицо. Он купил почку Луки. Он заплатил двести пятьдесят монет. Он даже не торговался. — Я заплатил, потому что нужно было срочно! — всхлипнул Клаус. — Внук умирал! Врачи сказали — месяца не протянет! Я не мог ждать! — Лука тоже не мог ждать. — Голос Кенни стал совсем тихим, и от этого мороз пробежал у Леви по коже. — Когда его резали, он был ещё жив. Грегор не тратит анестезию на товар. Ты знал об этом? Клаус молчал. — Ты знал, — повторил Кенни. — Все вы знаете. Просто предпочитаете не думать. Он протянул нож Леви. — Держи. Леви посмотрел на нож. Костяная рукоять, тёмное лезвие. Тот самый нож, который он столько раз видел в руках Кенни. Тот самый нож, которым Кенни убил булочника, картёжника, дезертира и ещё десяток человек, чьи смертельные конвульсии Леви наблюдал из тёмного угла. — Зачем? — Хочу, чтобы ты почувствовал. — Я не умею. — Это не сложно. — Кенни взял его руку и вложил в неё рукоять. Пальцы Леви сомкнулись вокруг костяной накладки — она была тёплой от ладони Кенни и скользкой от чьей-то старой крови. — Вот здесь, сбоку от шеи. Одно движение. Ты перережешь ему артерию, и он умрёт быстро. Быстрее, чем Лука. Клаус закричал. На этот раз ему удалось издать полноценный крик — тонкий, пронзительный, похожий на визг свиньи на бойне. Кенни тут же зажал ему рот ладонью. — Тише. Твои дети наверху. Ты хочешь, чтобы они спустились сюда и увидели папочку с перерезанным горлом? Клаус затих. Только слёзы продолжали течь — беззвучно, обильно, оставляя мокрые дорожки на покрытых мукой щеках. Леви смотрел на него и не двигался. Он думал о Луке. Он представлял его — мальчика десяти лет, с карими глазами и щербинкой на зубе. Он пытался представить его лицо, его голос, его шрам на колене. Он пытался представить, как Лука ел похлёбку, которую давал ему Кенни, и не знал, что это его последняя еда. И не мог. Лука был невидимкой. Лука был именем без лица. Лука был органом, разделённым на части и распроданным по адресам. — Я не могу, — сказал Леви. — Можешь. — Нет. — Он разжал пальцы, и нож упал на земляной пол, глухо стукнув. — Я не могу. Я смотрел — да. Я запоминал — да. Но я не могу резать его. Он… он пекарь. Кенни долго смотрел на него. Леви ожидал удара. Или крика. Или презрительной усмешки. Но Кенни не сделал ничего из этого. Он просто смотрел — изучающе, оценивающе, — как смотрят на собаку, которая отказалась брать след. — Пекарь, — повторил он наконец. — Значит, тебе мешает не то, что он человек, а то, что он печёт хлеб. Интересно. Он нагнулся, поднял нож и выпрямился. — Ладно. В первый раз — страшно. В следующий раз справишься. Одним движением он перерезал Клаусу горло. Кровь хлынула на земляной пол, пропитывая его, делая тёмным и липким. Клаус захрипел, схватился за шею, попытался что-то сказать — и не смог. Его глаза расширились, закатились, и он рухнул лицом вперёд, в лужу собственной крови, которая уже смешивалась с мукой, просыпавшейся из разорванного мешка. В подвале запахло свежей кровью и свежим хлебом. Леви стоял и смотрел, как тело перестаёт дёргаться. Он видел смерть много раз, но раньше всё было иначе. Раньше он был зрителем в углу, а не участником. Раньше ему не предлагали нож. Раньше он не знал имени жертвы. — Запомнил? — спросил Кенни, вытирая нож о фартук Клауса. — Да. — Что ты запомнил? — Что он пекарь. Что он плакал. Что у него есть внук и трое детей. Что он купил почку Луки за двести пятьдесят монет и не торговался. — Хорошо. А теперь скажи мне: он заслужил смерть? Леви посмотрел на труп. На пухлые, побелевшие пальцы, всё ещё сжимавшие край фартука. На обкусанные ногти с грязью под ними. На слепое лицо, повёрнутое к земляному полу. — Я не знаю, — сказал он. — Правильный ответ, — Кенни спрятал нож в голенище. — Никто не знает, кто чего заслуживает. Поэтому не забивай голову. Просто делай работу. А теперь уходим. Он повернулся и пошёл к лестнице. Леви последовал за ним, но на мгновение задержался у двери. Он обернулся и посмотрел на тело Клауса. Потом перевёл взгляд на свои руки. Кровь на них не попала, но они всё равно казались грязными. Он потёр ладони друг о друга — сильно, до боли, до хруста в суставах. Бесполезно. Грязь не оттиралась. Она сидела глубже, под кожей, там, куда не достать. — Леви! — окликнул Кенни с лестницы. — Иду. Он в последний раз посмотрел на пекаря и вышел. --- Они вернулись в Подземелье кружным путём — через коллектор, минуя рыбный рынок и пивную. Кенни шёл быстро, Леви едва поспевал. Молчали. Только когда они добрались до каморки и Кенни зажёг свечу, Леви заговорил. — Ты знал его имя. — Кого? — Луку. Мальчика, которого ты привёл. Кенни пожал плечами, усаживаясь на стул и стаскивая сапоги. — Конечно, знал. Я всегда узнаю имена. Так проще. — Проще что? — Проще не сходить с ума. — Кенни налил себе мутной жидкости из бутылки, выпил залпом и поморщился. — Если я буду просто приводить безымянных детей на убой, я свихнусь через месяц. А если я буду знать, что Луку зовут Лука, и что у него была младшая сестра, и что он любил рисовать на стенах углём, — тогда это становится работой. Работа не сводит с ума. Сводит с ума бессмысленность. Леви переваривал это. — Ты запоминаешь их всех? — Всех, кого привожу. Иначе нельзя. — А девочку? — спросил Леви. — Ту, первую. Как звали её? Кенни помолчал. Потом вздохнул, поставил бутылку на стол и потёр лицо ладонью. — Лиза. — Лиза, — повторил Леви. Имя было как стеклянный шарик — маленькое, гладкое, острое. — Девочка, восемь лет, золотые глаза. Лиза. — Ты запомнил её глаза? — Да. — Я тоже. Между ними повисла тишина, и в этой тишине было что-то странное — почти человеческое, почти тёплое. Леви никогда не чувствовал такой тишины между собой и Кенни. Обычно тишина была холодной, полной невысказанных угроз. А сейчас она была другой. — Ты хотел, чтобы я убил его, — сказал Леви наконец. — Да. — Почему? — Потому что ты должен научиться. — Кенни посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Леви не видел раньше. Не любовь — этого слова между ними никогда не было и не могло быть. Но что-то похожее на ответственность. — Я не вечный, заморыш. Когда-нибудь меня убьют. Или посадят. Или я просто сдохну от пневмонии, потому что тут вечная сырость. И тебе придётся выживать самому. А чтобы выжить, нужно уметь резать. — Я умею смотреть. — Мало. Смотреть — это половина дела. Остальное — действовать. Ты не зарезал Клауса, и это твой минус. Но ты не зарезал его, потому что он пекарь, а не потому что испугался. И это твой плюс. — Какая разница? — Такая, что у тебя есть принципы. Дурацкие, детские, но есть. — Кенни хмыкнул. — Это бывает полезно. Иногда принципы не дают стать таким, как Грегор. — А ты? — спросил Леви. — У тебя есть принципы? Кенни долго молчал. Потом поднялся, подошёл к своему тюфяку и лёг, отвернувшись к стене. — У меня есть ты, — сказал он в стену. — Это пока всё, что я могу себе позволить. Леви не ответил. Он сел в своём углу, укутался в драное одеяло и уставился на свечу. Пламя колебалось, отбрасывая на стены дрожащие тени. Руки всё ещё чесались. Ему хотелось мыть их снова и снова, пока кожа не слезет совсем, пока кости не оголятся, — и тогда, может быть, он станет чистым. Но он знал, что этого не случится. Потому что настоящая грязь была не на руках. Она была в памяти — в золотых глазах Лизы, в карих глазах Луки, в обкусанных ногтях Клауса и в ноже, который он не смог взять. Сегодня он не убил человека. Но что-то в нём всё равно умерло. Леви закрыл глаза и начал мысленно повторять имена. Лиза. Лука. Клаус. Он хотел запомнить их, как запоминал лица покупателей, как запоминал ногти и запахи. Если он будет помнить — он не сойдёт с ума. Так сказал Кенни. И Леви решил, что это, наверное, правда. Пламя свечи дрогнуло и погасло. В темноте Леви услышал, как в стене заскреблась крыса. Он представил её — серую, жирную, с острыми когтями. Она прогрызала дыру в перегородке, чтобы добраться до их запасов. Или до них самих. Леви знал, что крысы в Подземелье едят всё — даже живых, если те слишком слабы, чтобы отбиться. Он нащупал под тюфяком свой нож — маленький, с обломанным кончиком, который Кенни дал ему вместо игрушки. Сжал его в руке и стал ждать. Спать он не собирался. Наверху, на Верхнем ярусе, в пекарне «Три колоса», остывала печь. Тело Клауса лежало в подвале, и никто ещё не знал об этом. Его трое детей спали в своих кроватях на втором этаже. Его внук — мальчик с пересаженной почкой Луки — дышал ровно, не зная, что цена его жизни только что стала ещё выше. А в каморке Подземелья десятилетний мальчик сжимал нож и впервые понимал, что такое справедливость. Это когда умирают все.