Сердце бьётся в два раза тише

Вайб: Three Days Grace — «Animal I Have Become» Всю следующую неделю я готовился к походу в Хогсмид так, как узник готовится к побегу: тщательно, лихорадочно, с холодным потом на затылке. Метка не дремлет. Её чёрная грязь ползёт вверх по венам, как ртуть, как живое проклятие. Раньше она жгла только предплечье — теперь я чувствую её в горле. Когда я думаю о неповиновении, о побеге, о том, чтобы просто лечь на каменный пол и не вставать, — она сжимается. Медленно, сладострастно, как удав. И я перестаю дышать. Не в переносном смысле — буквально. Воздух просто исчезает из лёгких, и я стою, разевая рот, как выброшенная на берег рыба, пока Метка не решает, что с меня хватит. Если раньше мою лояльность Лорду на плаву держала только надежда спасти мать, то теперь мне становится по-настоящему страшно за себя. Этот тёмный аксессуар на левом предплечье оказался губительным для тех, кто не преклоняется перед ним достаточно низко. Хотя… отец сбежал. Может, это так действует, только пока Лорд жив. Может, если он умрёт, Метка потеряет силу и перестанет душить меня каждую грёбаную ночь. Метка душит, если не чувствует лояльность. Совсем как репрессии после гоблинского восстания. Совсем как Процесс над ведьмами, которые не служили магловскому порабощению. История всегда повторяется, просто теперь удавка — внутри меня. Мне нужно показать своё служение Лорду. Может, это позволит мне дольше продержаться на плаву. Со шкафом пока не получается, но, может, если убить старика, она перестанет душить? Даст мне время пожить ещё немного. Без этой удавки на горле. В фолианте о древнейших ядах я нахожу зелье «Последний вздох василиска». Все ингредиенты можно достать в Хогсмиде. Особенно если посетить не только чинную лавку «Зелья Джея Пепина» с её стерильными витринами и слащавым продавцом, но и «Кабанью голову» — место, где воздух пропитан дешёвым табаком, кислым элем и чужими секретами. «Кабанья голова» интересует меня только на предмет браконьеров. Там, в тёмном углу, подальше от любопытных глаз, можно найти тех, кто не задаёт лишних вопросов. Я составляю список и вдруг вспоминаю о зелье Memoriae Lacrima. Наверное, к его приготовлению тоже стоит подготовиться. Я не разговаривал с грязнокровкой уже три дня, но она всё ещё плачет в моём туалете. Каждый вечер. Монотонно, безнадёжно, как дождь за окном. Это невероятно бесит. Я хочу, чтобы она исчезла, отправилась в своё новое приключение с тупорылым Маклаггеном и перестала напоминать о себе своим мокрым, жалким, раздражающим всхлипом. Ещё я обещал медовуху Слизнорту. Как вовремя. Старик может и подсобить мне с отравлением нашего всемогущего директора, сам того не зная. Я беру лист пергамента — плотный, чуть шероховатый, пахнущий пылью библиотеки — и вывожу чёткими, острыми буквами: Экстракт яда акромантула (1 капля) — достану у браконьеров. Элемент редкий, но доступный для меня. Дорогой, но для лорда мы денег не считаем. Сушёные лепестки чёрной розы (3 шт.) — можно достать в «Сладком королевстве». Что-то вроде катализатора, должно усилить яд акромантула. Пыльца с крыльев мотылька-бражника (щепотка) — можно поискать в окрестностях. Обычно этой дрянью кормят ручных фей. Ингредиент, который сделает зелье невидимым для жертвы. Слеза единорога (1 капля) — понятия не имею, зачем она здесь. Второй шанс в яде? Кому в голову взбредёт вписывать это, но отклоняться от инструкции не решаюсь. Вдруг яд не сработает. Редкий ингредиент. Достану в «Кабаньей голове» у браконьеров. В лавке такое не купить — слишком чисто, слишком законно.Слёзы феникса — достану у браконьеров. Семя мандрагоры — тоже легко достать в Хогсмиде. Если мне удастся затеряться за пределами деревни, я смогу аппарировать к «Боргин и Беркс». Там внимательно осмотрю шкаф. Это пригодится для дальнейшей работы с Гармония Нектере Пассус. Я должен запомнить каждую деталь, каждый изгиб, каждую трещину в старом дереве. Кроме того, нужно достать медовуху, которую я обещал Слизнорту. Куплю у мадам Розмерты. У неё есть хороший алкоголь — выдержанный, с медовым послевкусием. Такой подарок польстит старому пауку. Это всё, что нужно купить, исключая всякие школьные радости вроде новых перьев, пергаментов и сладостей. Если всё удастся, отмечу это бутылочкой сливочного пива. Я отправляюсь в деревню вместе с другими учениками. Утро морозное, декабрьское, воздух колется льдинками. Мы идём по дороге, утоптанной десятками ног, и пар от дыхания смешивается с дымом из труб Хогсмида. Пока все не разбрелись, я захожу в привычные лавки — для покупки того, что не запрещено. Что нормально покупать семнадцатилетнему парнишке. Перья. Пергамент. Пара шоколадных лягушек для вида. Через час, когда поток студентов редеет, я сворачиваю в неприметный переулок и толкаю тяжёлую дверь «Кабаньей головы». Внутри пахнет пылью, прогорклым жиром и чем-то кислым. Пол липнет к подошвам. За стойкой — бармен с лицом, будто вырубленным из старого дуба, и глазами, которые видят всё и ничего не запоминают. Я не иду к нему. Я иду в тёмный угол, где за колченогим столом сидит человек в засаленном плаще. Браконьер. У него лицо человека, который слишком часто смотрел на то, что не предназначено для глаз. Грубый, необразованный, с руками, покрытыми шрамами от когтей и зубов тварей, которых он убил. Если бы мои яд и слёзы обладали магическими свойствами, я бы сам мог стать его жертвой. Он торгует молча. Достаёт из-под полы три пузырька: один с густой, маслянистой тьмой — экстракт яда акромантула. Второй — хрустальный, с переливающейся серебром каплей внутри. Слеза единорога. Третий со слезами феникса. Его можно было бы достать легально, но я хочу избежать ненужных вопросов. Я расплачиваюсь, не торгуясь. Браконьер берёт деньги без слов, заворачивает пузырьки в промасленную тряпицу и протягивает мне. Его пальцы — грубые, с чёрными ногтями — на секунду касаются моих. Я забираю товар и ухожу, не прощаясь. Я выхожу из «Кабаньей головы», прячу свёрток с пузырьками в глубокий карман мантии и направляюсь в центр деревни. Воздух здесь пахнет иначе — не кислым элем и табаком, а ванилью, карамелью и свежей выпечкой. «Сладкое королевство» сияет витриной, как шкатулка с драгоценностями: разноцветные леденцы, шоколадные фонтаны, горы сливочных помадок. Внутри — жарко, приторно, сладко до тошноты. Я пробираюсь сквозь толпу младшекурсников, облипающих витрины, и подхожу к прилавку с экзотическими добавками. — Чем могу помочь, молодой человек? — Продавщица — полная ведьма с румяными щеками и приторной улыбкой. — Сушёные лепестки чёрной розы, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал скучающе. — Три штуки. Для… зелья, улучшающего цвет лица. Еще шоколадных лягушек и котлокексов. Она кивает, ничуть не удивившись, и лезет под прилавок. Достаёт плоскую жестяную коробочку, выстланную вощёной бумагой. Внутри — три лепестка. Они хрупкие, как пепел, с глубоким, почти чёрным отливом и тонким горьковатым ароматом, пробивающимся даже сквозь сахарную вату. Я расплачиваюсь, беру коробочку, сладости и убираю в карман. Ещё одна галочка. Дальше — лавка «Тимофиллы и поганки». Она совсем не похожа на «Сладкое королевство». Здесь чисто, но как-то по домашнему уютно. В нормальном смысле, не как в Мэноре. Пахнет грунтом, сушёными травами и удобрениями. Витрина заставлена рядами одинаковых пузырьков с семенами, исписанными аккуратным почерком. Продавец — тощий волшебник в сером халате — смотрит на меня поверх очков. — Семя мандрагоры, — говорю я, кладя на прилавок список. — И… что-нибудь для школьного проекта по травологии. Что-то безобидное, вроде семян бадьяна и мальвы. Получается странный набор, но уверен, не самый странный за его сегодняшнюю смену. Он молча кивает и скрывается в подсобке. Возвращается с тремя маленькими пакетиками. В одном — сморщенное, коричневое семя, похожее на мумифицированного младенца. В двух других — горсть сушёных листьев мальвы и пучок кореньев бадьяна. Я расплачиваюсь, забираю покупки и выхожу на морозный воздух. Я не хочу использовать непростительные и это не нравится метке. Она шипит, извивается под кожей. Нужен запасной вариант, если у меня не получится. Нужна елейная смазка Григория. Найти ее в лавке проблематично, нужно братиться за ней в иное место. В место, где она будет востребованной. Список почти выполнен. Осталась только пыльца бражника — её я нахожу у старухи за деревней, и медовуха — её я куплю у мадам Розмерты, когда придёт время. Я поправляю мантию, проверяю, что пузырьки и свёртки надёжно спрятаны, и направляюсь к окраине Хогсмида. За мной никто не следит. Метка на предплечье притихла, словно довольная моей деловитостью. Выхожу за пределы деревни. Оглядываюсь — чисто. За мной никто не следит. У кромки леса нахожу старуху, торгующую кормом для ручных фей. Среди мешочков с сушёными ягодами и пыльцой светлячков нахожу то, что нужно — пыльцу бражника. Мелкую, серебристую, почти невесомую. Расплачиваюсь медяками, пыльцу ссыпаю в кисет и убираю в карман. Отхожу метров на двести, прячусь за старый амбар нежилого дома, и аппарирую. Мир сжимается в точку, давит на рёбра, выкручивает внутренности — и выбрасывает меня у входа в «Боргин и Беркс». Внутри лавки пахнет плесенью, старой магией и чем-то гнилостным — сладковатым, как разложение. Шкаф стоит в углу, массивный, тёмный, покрытый пылью. Я подхожу ближе. Провожу ладонью по дереву — оно холодное, шершавое, с занозами, которые цепляются за кожу. Я изучаю каждую трещину, каждый скол, каждое пятнышко облупившейся краски. Я вписываю образ шкафа в портрет Дамблдора — ментальная сортировка. Это помогает хранить мысли в порядке. Это помогает не сойти с ума. Теперь, когда я закрою глаза, я увижу не только старика с его длинной бородой, но и этот шкаф. Они сольются в один образ. Смерть и путь к ней. На выходе из лавки мой взгляд падает на ожерелье. Оно лежит на бархатной подушечке под стеклом — опалы мерцают, как замёрзшие води Черного озера. Это проклятая вещь. Я чувствую это кожей ещё до того, как касаюсь стекла. Метка на предплечье вздрагивает — не от боли, от предвкушения. Ей нравится эта тёмная, кровавая магия. Я указываю на ожерелье лавочнику. — Сколько? — Двадцать галлеонов. — Покупаю. Покупаю вещь, которая хочет меня убить за двадцать золотых. Необоснованно дорого, если честно. Эта вещь не стоит и сикля, она сама назначает себе цену. И цена эта — жизнь обладателя. Но она приковывает взгляд, манит, обещает. Я использую ожерелье сегодня, в случае если это не сработает, у меня есть запасной план — медовуха. Я спускаюсь в глубь Лютного переулка. Здесь можно найти елейную смазку. Здесь много существ, которые могли бы ее использовать. Я нахожу ее в продаже у ведьмы с огромной бородавкой. Без шуток, еще немного и эта бородавка станет больше ее головы. Она хитро улыбается и предлагает забрать ее бесплатно, но я знаю местный обычай. Ты все равно заплатишь и, поверьте, легче заплатить деньгами. Я замечаю у нее под плащем несколько красивых шкатулок. — Хочешь взглянуть? — она давит ядовитую улыбку. — Что это? — Фамильная реликвия. Отлично подойдет на подарок. Шкатулки выглядят красиво, я хочу их забрать, я сегодня гуляка и мот. Но в руки я эту дрянь не возьму. У этого существа явно нет никакой фамилии и уж точно не может быть никаких реликвий. Чтобы не касаться шкатулок руками я накладываю на них дезолюминацию и ливитирую перед собой. Аккуратно, чтобы никого не задеть. Мне страшно представить, что с ними может быть не так, но я разберусь с этим позже. Нахожу мешок из сукна в одной из встречных лавок Лютного. Лавка с мешками и прочей рухлядью, прекрасно, Драко. Скоро к этой рухляди можно будет и тебя отнести. Метке осталось совсем чуть-чуть. Палочкой помещаю туда шкатулки. Два идеально похожих предмета. Если я когда-нибудь захочу, чтобы кто-то… говорил со мной на расстоянии, это сработает. Но сейчас мне нужны просто подопытные артефакты для Harmonia Nectere Passus. Остальное — потом. Наконец, я решаю, что пора обратно. После аппарации в местечко на отшибе я возвращаюсь к Хогсмиду пешком, чтобы не привлекать внимания. Я купил всё, что хотел, и ни разу не попался. Сегодня я молодец. Метка перестаёт душить и лишь примирительно мурлыкает под слоями одежды. Я почти могу различить её шёпот: «Ты умничка, Драко. Сегодня я не буду тебя мучить. Сегодня ты не умрёшь». Я захожу в «Три метлы». Внутри тепло, пахнет элем, корицей и жареным мясом. Мадам Розмерта стоит за стойкой — красивая, добрая, с мягкой улыбкой и морщинками в уголках глаз. Она всегда мне нравилась. Именно поэтому я не могу попросить её о том, о чём должен. Я отошёл вглубь, за колонну, откуда была видна дверь дамской комнаты. В надежде встретить кого-нибудь из студентов. Того, кто передаст сверток с ожерелием директору. Нужен кто-то с хорошей репутацией, тот кого Дамблдор подпустит к себе. Я ждал с полчаса. Мимо прошли Поттер с Уизли — не подходят, слишком заметны и слишком подозрительны. Потом — старшекурсница из Когтеврана, но она слишком умна, может заподозрить. И вот — Кэти. Одна. Я знаю ее, она прилежная студентка, в меру активная. Блестяще. Она подойдет. Идеальная жертва. Она зашла в туалет, я юркнул за ней, натянув капюшон мантии и окликнул ее. Империо. Первое Непростительное в моей жизни. Заклинание срывается с губ как вязкая, отвратительная слюна. Её глаза стекленеют. Я приказываю ей передать ожерелье Дамблдору и забыть о том, кто её об этом попросил. Она улыбается мне, уже не помня, что я сделал. Я расплачиваюсь, беру бутылку и выхожу. Это проклятие не такое страшное, уговариваю я себя. Просто усиленный магически Непреложный обет. Просто способ сделать так, чтобы она сама не дотронулась до артефакта. Это для её же блага. Это для того, чтобы пострадало как можно меньше волшебников. Я уговариваю себя. Я знаю, что совершил подлость. Потом я выхожу из туалета и покупаю медовуху у мадам Розмерты — бутылку тёмного стекла, тяжёлую, с выдержкой. Я говорю, что это для родственника. Иронично, почти любой, кто учился на слизерине мой родственник, я даже не лгу ей. Прошу у нее еще бутылку сливочного пива для меня. Руки дрожали, когда я отсчитывал монеты. Мадам Розмерта спросила, всё ли в порядке. Я сказал, что просто замёрз. Забираю у нее бутылки и выхожу из трех метел. Можно выдохнуть. Теперь только сладкое сливочное пиво — холодное, с пузырьками, щекочущими нёбо. Гостиная Слизерина встречает меня привычным полумраком. Я сажусь в своё кресло у панорамного окна. Делаю глоток. Я успел. Я заслужил сегодняшний покой. Интересно, сколько таких «сегодня» у меня осталось. Сегодня я иду в туалет Миртл. Не потому, что чувствую — она нуждается во мне. Я нуждаюсь сам. Мне нужно высказаться, иначе эта чёрная жижа внутри меня просто разорвёт грудную клетку изнутри. Ещё мне нужно посадить мандрагору. Кабинка туалета — лучшее место для неё. Здесь сыро, влажно, темно, и пахнет плесенью так густо, что, кажется, её можно жевать. Идеальная среда. А ещё сюда никто не приходит. Только я, она и Миртл, которая, даже если бы и захотела, не сможет навредить растению — только раздражать своим нытьём. Но оно может и лучше, для моих целей. Я прихожу раньше, до того, как появится грязнокровка. Быстрее, раньше. Как я и сказал — это мой туалет. Я опускаюсь на колени перед горшком с землёй. Стеклянная палочка, семя мандрагоры — крошечное, сморщенное, похожее на мумию. Я вдавливаю его в холодную, влажную почву. И впервые за долгое время отпускаю себя. Слёзы — огромные, как градины, — падают на ещё сырую землю, впитываются, исчезают. Я плачу некрасиво, взахлёб, уткнувшись лбом в холодный кафель. Спустя полчаса я успокаиваюсь, но за это время успеваю иссушить себя без остатка. Я не хотел бы, чтобы кто-то видел мою слабость. Но это часть ритуала подготовки. Так сказано в книге. Это не должно быть стыдно. Всё во имя благой цели — сделать так, чтобы она не приходила, чтобы исчезла из моей мрачной жизни. Жизни, в которой ей никогда не будет места. Я плачу за мать, с которой утратил близость после того, как змееголовый поселился в моём доме. И из-за неё — из-за того, что не обрёл близости, на которую, на самом деле, рассчитывал. Думал, что мы оба, два сломленных подростка, сможем хотя бы прислониться друг к другу в этой тьме. Но она выбрала Кормака. Спустя какое-то время я слышу шаги. Осторожные, почти крадущиеся. Она заходит в соседнюю кабинку. Тишина. Потом — её голос: — Тебя так долго не было. Я думала, туман всё же забрал тебя. Глориос вокс. Я ещё не знаю, захочу ли отвечать, но уже шепчу формулу. Магия холодной змейкой скользит по гортани. Корабли в тумане, так я ей сказал. Но я не хочу говорить с ней сейчас. Я всё ещё зол. За Кормака. За её блядские улыбки, которые предназначались не мне. Она что, думает, что я буду её жилеткой для слёз, пока старый мир не рухнет? Буду терпеливо ждать, когда она выплачется, утрёт нос и уйдёт к своему тупорылому ухажёру? Я злюсь. Но где-то на самом краю сознания я понимаю, что всё равно хочу быть её ёбаной жилеткой. Быть хоть кем-то. Хлебные крошки. Да, но по ним я всё ещё могу найти свой путь. — Это моё место, — говорю я, и мой изменённый голос звучит как скрежет камня. — Я не стал бы тебе его уступать. Сегодня я колючий. Сегодня я не дам ей смыть в меня своё дерьмо и уйти как ни в чём не бывало. Я так зол на неё. Она хихикает. Реакция — будто ребёнок отказывается отдавать ей леденец. Такая понятная, детская жадность. — Мне не хватало тебя. Всё это время. Бух. Грейнджер делает успехи. Теперь, чтобы уничтожить гадкого Пожирателя, ей хватает всего двух фраз с начала диалога. Только слова, никакой магии. Я преклоняюсь. Невероятное мастерство. Но за что она так со мной? — Я не думаю, что у тебя есть острая необходимость приходить сюда каждый день. — Я придаю своему тону резкую деловитость, канцелярность, которая должна спалить всё напалмом. — Неужели твой вопрос до сих пор не решился? Если у нее не хватает сил расставить все точки над «i», это могу сделать я. Она молчит. Я слышу, как она сглатывает. — Насколько я знаю, у тебя новый парень. Гермиона. Я делаю это специально. Она должна сбежать. Её рассекретили. Пауза. Долгая, вязкая. Я слышу, как она дышит — часто, рвано. — Как ты… — Я с самого начала знал. — Мой голос звучит почти скучающе. — Такой глупый вопрос, недостойный тебя. — Тогда почему ты… — Я это к тому, что у тебя должна была появиться поддержка. Тебе больше не нужно искать опору в этом месте. Место её раздачи изменилось. Теперь это не моя кабинка, а его плечо. Или что там у вас, у гриффиндорцев, принято подставлять для слёз. Она всхлипывает. Я сжимаю челюсть. «Не смей жалеть её. Она выбрала не тебя». — Я знаю, — говорит она наконец. Голос тихий, дрожащий. — Но я не хочу терять это место. Неужели мы не можем продолжать нашу… игру? Игру. Я знал, что для неё это игра. Но я сдаюсь. Какая-то внутренняя преграда не даёт мне пройти этот рубикон. Что-то внутри всё ещё надеется, что она не хочет уходить, потому что испытывает что-то сродни тому, что испытываю я. Глупая, жалкая надежда. — Мы можем, — твёрдо заявляю я. — Но неужели тебе не хочется такой близости с тем, кто рядом? С тем, кто не говорит с тобой из-за стены? — Хочется, — всхлипывает она. — Но пока что за этими стенами я не нашла ничего подобного. Да блять. Намного продуктивнее было бы поставить мандрагору в её кабинку, она явно способна напоить это растение слезами. В большем количестве, чем я. Может, наложить заглушающие чары, тогда она перестанет выворачивать меня наизнанку каждым своим словом. Я долго молчу, то ли злюсь на нее, то ли жду пока она успокоится. Если она не уйдет, когда перестанет всхлипывать, то я выговорюсь. После этого она точно уйдет. И она не уходит, все так же молчит. Возможно, подбирает слова. — Знаешь, я сегодня сделал нечто ужасное. — Я вспоминаю стеклянные глаза Кэти, её пустую, послушную улыбку. — И мне так стыдно. Твоей знакомой — той, о которой ты рассказываешь — не пришлось переступать через себя? Просто… может, у тебя есть совет, как пережить это дерьмо? — Совета нет. — Её голос становится серьёзнее. — Мне кажется, такое нужно просто переждать. Время лечит, знаешь. Но, может, расскажешь, пока не полегчало? — Я сегодня переступил через себя. Всегда думал, что не буду этого делать, но давление… «На мою шею». — …на меня усилилось. Я сделал кое-что подлое, чтобы сохранить свою жизнь. И теперь мне так стыдно. Я не знаю, что хуже — то, что я сделал, или то, что я знал, что делаю, и всё равно пошёл на это. — Никто не пострадал? — резко спрашивает она. «Ну, как сказать». — Физически нет. Она очень долго молчала. Я знал, что спугну ее этим. — Почему ты это сделал? Была ли причина или ты просто решил, что можешь? — Да, причина была. Я не могу рассказать всего, но последствия того, что я этого бы не сделал для меня были очень страшными. Но я не должен был так поступать. Если бы был другой вариант, я бы использовал его. Пока что другого варианта не было. — Тогда твоя жизнь, наверное, того стоила. — Её голос звучит твёрдо, почти жёстко. — Знаешь, любое зло можно исправить, если оно не летально. Я бы поспорил с ней. Очень хочется поспорить. Рассказать ей о Метке, о Лорде, о том, как меня ломает изнутри каждый день, о том, что я уже не уверен, где заканчиваюсь я и начинается то, что он из меня делает. На что еще я способен. Но сил не остаётся. Я прислоняюсь затылком к холодной стене и закрываю глаза. — Спасибо, — говорю я. Тихо. Почти шёпотом. — За что? — За то, что не убежала, когда узнала, что я знаю твоё имя. За то, что слушаешь. Она молчит. Потом я слышу, как она прижимается ладонью к стене с той стороны. Я поднимаю руку и прижимаю ладонь к холодному кафелю напротив её ладони. Мы сидим так — разделённые стеной, соединённые теплом. И впервые за этот долгий, поганый день я чувствую, что не один. — Как вы подружились с Роном Гарри. Она не знает кто я и я могу назвать рыжего и шрамоголового по именам. Просто чтобы не выдать себя. Она молчит несколько секунд, и я слышу, как она перебирает пальцами край мантии — тихий, шуршащий звук. Потом тихо смеётся. Не обидно — скорее, удивлённо. — Ты правда хочешь знать? — Я спросил, — говорю я. — Значит, хочу. — Это не очень красивая история. — В её голосе появляется та интонация, с которой она рассказывает что-то важное. — На первом курсе они меня терпеть не могли. Считали занудой, выскочкой, «зубрилой, у которой нет друзей». Я подслушала, как Рон говорил это Гарри. Я хмыкаю. Типичный Уизли — ляпнуть, не подумав. — И что дальше? — спрашиваю я. — Как из этого получилась дружба? — В Хэллоуин в замок пробрался горный тролль. — Её голос становится тише. — Я была в туалете, одна. Плакала из-за Рона. А они… они пришли за мной. Гарри и Рон. И спасли меня. Гарри засунул палочку троллю в нос, а Рон… Рон левитировал дубину тролля и ударил его по голове. Я пытаюсь представить это: два одиннадцатилетних мальчишки против горного тролля. Глупо. Безрассудно. Очень по идиотски. И очень по-гриффиндорски. — И после этого вы стали друзьями? — спрашиваю я. — Просто потому, что они тебя спасли? — Нет. — Она качает головой, я слышу, как её волосы шуршат по ткани. — После этого я соврала профессору МакГонагалл, чтобы выгородить их. Я сказала, что это я во всём виновата. Что я пошла искать тролля, потому что думала, что справлюсь сама, а они пытались меня остановить. Я замираю. Она соврала. Взяла вину на себя. Чтобы защитить тех, кто её обидел. — Почему? — Мой голос звучит хрипло, почти зло. — Они тебя унизили. Ты плакала из-за них. Почему ты их выгораживала? — Потому что они пришли за мной. — Её голос становится очень тихим. — Понимаешь? Они могли просто уйти. Никто не заставлял их искать меня. Но они пришли. И рисковали жизнью. И я подумала… что, наверное, они не такие уж плохие. Наверное, я тоже могу рискнуть ради них. Я молчу. Перед глазами — стеклянные глаза Кэти. Я тоже сегодня рисковал. Но не ради кого-то. Ради себя. Чтобы выжить. — И с тех пор вы друзья, — говорю я наконец. — И с тех пор мы друзья. — В её голосе тепло, но с горчинкой. — Это не всегда легко. Иногда они бесят меня. Иногда я бешу их. Но мы… мы держимся друг за друга. Даже когда мир рушится. — Даже когда один из них выбирает не тебя, — слышу я свой голос, и он звучит более горько, чем я хотел. Она молчит. Долго. Я уже думаю, что она не ответит. — Да, — говорит она наконец. — Даже тогда. Я закрываю глаза. Она выбрала их. Всегда выбирала их. Даже когда они ранили её. Даже когда не выбирали в ответ. Она всё равно держалась. И, возможно, именно поэтому она всё ещё здесь, за стеной. Потому что она не умеет бросать тех, кто однажды пришёл за ней. — Спасибо, — говорю я. — За рассказ. — Ты странный, — говорит она, и я слышу в её голосе улыбку. — Зачем тебе знать, как подружились трое гриффиндорцев? Я не отвечаю. Не могу сказать ей правду. Что я пытаюсь понять, как люди вообще становятся друзьями. Что у меня есть человек, который сидит рядом в полумраке, и я не знаю, друзья ли мы или просто два утопающих, которые держатся друг за друга, чтобы не пойти ко дну. — Просто хотел понять, — говорю я. — Как это работает. — Дружба? — Она задумывается. — О, я могла бы прочитать тебе лекцию о биохимии мозга, но если просто, то... Это когда кто-то приходит за тобой. Даже если ты его бесишь. Даже если мир рушится. Просто приходит. Я смотрю на свою ладонь на холодном кафеле. И думаю о Блейзе, который сидел со мной в гостиной, пил огневиски и обещал присмотреть за матерью. — Похоже, у меня есть друг, — говорю я. — Кажется. — Это хорошо, — тихо отвечает она. — Это очень хорошо. Мандрагора в горшке тихо вздыхает во сне.