Мне пять неполных лет

Ну вот, я засыпаю наконец,

уткнувшись в бок отцу, ещё отец

читает: «выхожу я на дорогу».

Совсем один? Мне пять неполных лет.

***

      Тени, словно плесень, неспешно ползут вверх по стенам. Пушистая чернота разъедает куцые обои, причудливыми лучами расходится к углам, гнездится в трещинах штукатурки.       Он клонит голову набок. Он привык. С самого рождения тьма всполохами пляшет перед его глазами. Он всё время протягивает руку, пытается дотянуться кончиками пальцев до чёрной дымки, но ощущает только приклеенную к стене мокрую бумагу.       Кожу колет. Ему жарко от холода и холодно из-за жары. Тяжёлый воздух застревает в его маленьких слабых лёгких; горло сжимают тиски, словно собачий ошейник из холодной кожи. Дыхание белым паром поднимается вверх, к жёлтому от пятен потолку, где трещины и плесень раскинулись звёздным небом. Придуманные им созвездия сплетаются в причудливые узоры.       Он смотрит вверх, лёжа на полу. Он хочет взлететь, он хочет дотянуться до кончиков звезд подушечками пальцев, он хочет обхватить своими тонкими руками весь этот мир, но он не может встать. Ему кажется, что его конечности отяжелели и примерзли к полу. Воздушный иней на деревянном паркете невыносимо жарит кожу, но он лежит, лежит, лежит, не поднимая головы, и смотрит в потолок.

Он не может встать.

***

Я просыпаюсь, папы рядом нет,

и тихо так, и тлеет понемногу

в окне звезда, деревья за окном,

как стражники, мой охраняют дом.

***

      Чёрный, белый, красный встают перед глазами каждый раз, когда он прикрывает веки.       Всполохи света и темноты, теплые густые брызги на коже, иглами леденящие внутренности.       Чёрный, белый, красный.

      Голубой.

      Белый, красный, голубой.

      И больно, больно, как же больно.

      Он кричит, но его губы остаются сомкнутыми. Он закрывает уши ладонями, но его руки продолжают плетьми висеть вдоль тела. И в это же время продолжают убивать.       Он жмурится, открывает глаза, и его веки приподнимаются.       Над головой — звёздное небо трещин. Они беспрестанно кружатся перед глазами, но вместе с тем остаются идеально неподвижными. Застывшими. Мёртвыми.       Как он.       Он моргает, когда глаза начинает печь. Он садится, когда ощущает кожей мокрые ледяные простыни. Воздух пахнет сыростью. Он встаёт на ноги и бредёт в сторону двери. Стены изгибаются и раздвигаются под его руками, мир перед глазами кружится, и ему кажется, что с каждым шагом он падает всё глубже в черноту. Всё вокруг слишком шаткое и прозрачное для его воспалённых глаз и мозга.       Он оказывается перед дверью, которую хочется одновременно открыть и заколотить навсегда.       Он тянет ручку вниз.       В комнате темно. Тени ползут по стенам, оплетают потолок и пол, пропитывают шторы. Свет падает откуда-то сверху; под ногами — вода, густым киселем хватающая за ноги.       Звуки тонут в воздухе, ушам становится больно. Тишина сдавливает рёбра, ему кажется, что его легкие заполнены водой. Он не слышит даже звука собственного дыхания.       Он делает шаг, но стоит на месте. Он вязнет в трясине боли и отчаяния, и перед глазами от недостатка воздуха пляшут мушки.       Чёрные прямые волосы, холодные глаза, крупные узловатые пальцы.       Светло-розовый шрам в уголке губ.       Запах пота, крови и спирта.       Грубые руки убийцы, которые должны дарить маленькому человеку утешение после кошмаров.       Пальцы тянутся к его лицу, почти касаются плеча, но оно растворяется в воздухе. Руки вязнут в медного цвета крови. От запаха железа в уголках глаз собираются слёзы.       Воздух разрезает дикий хохот. Тени от четырёх рук бешено пляшут на стенах.       Комната сжимается до размера спичечного коробка, а потом расширяется бездонной пропастью. Он чувствует, что падает, но стоит на месте.       Раз.       Бесшумно закрывшаяся в последний раз дверь.       Два.       Чёрные склеры и звериный оскал. Пурпурная кровь побеждённого проклятия.       Три.       — Не Зенин, значит? Я рад.       Четыре.       Хруст костей черепа, брызги крови и рухнувшее на землю тело.       Пять.       Белые волосы, покрытые бурыми пятнами. Безжизненные голубые глаза, смотрящие в пустоту. Красная кровь, растекающаяся по земле уродливой лужей.

Я просыпаюсь,

папы рядом нет,

и никогда уже не будет.

***

И некого бояться мне, но всё же

совсем один. Как бедный тот поэт.

Как мой отец. Мне пять неполных лет.

И все мы друг на друга так похожи.

***

      Липкость клубничного молока, пропитывающего волосы и ткань форменного пиджака. Невпечатлённый взгляд.       Он отворачивается. Он молча уходит.       Он продолжает уходить, она всё так же смотрит вслед, не говоря ни слова.       Это их немой диалог, это игра, продолжающаяся до того, пока на клетчатой доске не остаётся лишь одна фигура из двух.       Он стоит над больничной койкой и безотрывно смотрит вперед. Молча. Её грудь поднимается и опускается с раздражающей периодичностью, в то время как он не может сделать вдох.       Из них двоих он ощущает себя более мертвым.       Её лицо спокойно: больше нет той тонкой морщинки между бровей, которая появлялась почти каждый раз, когда сестра смотрела на него. Сейчас она расслаблена; её кожа блестит в холодном свете больничных ламп и кажется восковой.       Он всё так же разглядывает её, как стекло препарата на уроке биологии. Ему кажется, что он видит каждую клетку её тела. И в то же время её лицо начинает расплываться— размытое бледное пятно, слишком белое даже на фоне свежих подушек и одеял.       Он моргает, и перед глазами встают губы, растянутые в нечеловеческой улыбке, рваные движения и мёртвые глаза. Он моргает ещё раз и видит только обрывки телесного и белого.       Он думает о том, что иногда лучше завязать себе глаза и ничего не видеть.       Две вечности спустя он приходит в движение. Она так и остается неподвижной.       Он вновь уходит, не издав ни звука. Она продолжает молчать.       За дверью палаты стоит он — сейчас кажущийся слишком слабым и маленьким, несмотря на то, что кончики его волос задевают потолок. Кажется, что что-то внутри этого человека в одно мгновение уродливо сморщилось.       Словно душа скорчилась внутри этого огромного тела.       Они смотрят друг на друга. Вернее, зелёные глаза рассматривают ничего не выражающие белые бинты. Тишина кажется одновременно неуютной и успокаивающей — позволяющей не озвучивать вслух вопросы, на которые не захочется услышать ответ.       Своеобразный зрительный контакт прерывается. Никто из них не говорит ни слова. Он всё так же механически разворачивается. Ему кажется, что ноги двигаются сами по себе, что даже его шаги ему не принадлежат. Периферийным зрением он замечает плесень теней, ползущую по белой стене.       Он позволяет себе оглянуться только один раз. Слишком большой для этого мира человек стоит на том же месте. Один.

— Сколько бы союзников рядом ни было,

умираешь ты в одиночестве.

…совсем один. Как бедный тот поэт.

Как мой отец

***

      — Мне будет так одиноко без тебя… Фушигуро…

Мне снова пять неполных лет.

И все мы друг на друга так похожи.