Кое-что важнее

Миланский вечер был соткан из теплого полупрозрачного света уличных фонарей, влажного, прохладного воздуха и гулкого эха шагов по старинной брусчатке. Зимняя Олимпиада, этот гигантский, безжалостно пожирающий нервы и силы ледяной монстр, наконец-то потихоньку отпускала из своих крепких, далеко не всегда ласковых объятий.  Женское одиночное катание официально завершилось сутки назад, оставив после себя шлейф из слез, блесток, чьего-то абсолютного, звенящего счастья, чьих-то разорванных в клочья надежд. Софья Самоделкина стояла у массивных стеклянных дверей отеля, кутаясь в объемный пуховик с нашивкой флага Казахстана на рукаве. Она ощущала себя ещё… совсем юной, но в то же время такой взрослой. И прямо сейчас, вдыхая совершенно особенный олимпийский воздух, она чувствовала себя абсолютно, невероятно, до головокружения живой.  Десятое место, для кого-то — провал, для нее — личный Эверест. Она ведь всё-таки выжила, смогла, добралась.  Прошла через изматывающую смену гражданства, перестройку тела, когда прыжки сыпались совершенно безжалостно, смену тренеров и обидные шепотки за спиной. А на своих первых, таких долгожданных Играх, она чисто, на одном звенящем нерве, выкатала две своим программы под оглушительные овации миланской арены. Да, без ультра-си, да, федерация пока не могла обеспечить ей тех компонентов, что получали лидеры. Но она была здесь. На Олимпиаде. — Прячешься от прессы или просто медитируешь на стеклянную дверь, Софа-Само?  От этого низкого, с легкой хрипотцой голоса у Софы мгновенно вспотели ладони, а сердце сделало кульбит, по своей интенсивности превосходящий, наверное, любой сложный каскад. Она резко обернулась. Ее окликнула Эмбер Гленн. Прекрасная, сногсшибательно красивая и пугающе уверенная в себе американка. Ее светлые волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились, падая на высокий лоб, а пронзительно-голубые глаза смотрели на Софу с той теплой, чуть ироничной смешинкой, от которой у неё всегда предательски краска заливала скулы.  Эмбер всегда казалась ей настоящей легендой. Королевой пролетного, высоченного тройного акселя, о котором Софа отчаянно мечтала с юниорских времен, и той самой фигуристкой, на которую она, да и другие юные девчонки, всегда смотрели снизу вверх. — Я... я просто дышу, — Софа попыталась улыбнуться как можно расслабленнее, впрочем, чувствуя, что щеки все ещё горят. На фоне такой статной Эмбер она, со своими темными волосами и смешливыми карими глазами, всегда казалась себе все ещё чуть несуразным подростком. — Пытаюсь осознать, что всё… закончилось. Пока, если честно, не очень получается. Эмбер подошла ближе, вставая рядом с Софьей и глядя на оживленную миланскую улицу. На этих играх она стала пятой. Ее коронный триксель был, как всегда, великолепен, вписав ее имя в историю Игр, но дурацкая, досадная ошибка на тройном риттбергере лишила ее пьедестала. Это была ее последняя Олимпиада… и Софе, почему-то, было отчаянно грустно за Эмбер, хотя, она знала точно — та бы не одобрила такого подхода.  — Понимаю, — Эмбер засунула руки в карманы своей яркой куртки сборной США. — Я тоже вчера сидела в номере и думала, как эффектнее убиться об стену из-за этого риттбергера, который похерил мне весь сезон. А потом поняла, что в Милане есть вещи поважнее судейских протоколов. Например, углеводы.  Она повернула голову и посмотрела на Софью, её улыбка была с той самой обаятельной хитринкой. Взгляд Эмбер скользнул по румянцу на щеках Софы, по ее яркой, открытой улыбке, и в голубых глазах Эмбер мелькнуло что-то теплое, тягучее и очень искреннее.  — Как насчет того, чтобы сбежать? — вдруг предложила Эмбер, лукаво изогнув бровь. — Я знаю место совсем неподалеку, где продают лучшее джелато в этом городе. Мне по страшному секрету растрепали итальянские парники. А если ты сейчас скажешь мне про режим и диету, я лично пожалуюсь твоей федерации, что ты не уважаешь их культуру. — В Казахстане очень уважают культуру, особенно ту, что касается национальной кухни, — Софа прыснула в кулак, чувствуя, как напряжение отпускает ее. Рядом с Эмбер всегда было так — страшновато от щемящего восторга, но удивительно легко при этом. — Так что веди, капитан. Доверюсь тебе… полностью. Судя по тому, как Эмбер искренне рассмеялась, можно было сказать, что ей, определено, понравился такой ответ. Они шли по вечернему Милану, и город раскрывался перед ними совершенно очаровательно — узкие улочки, вымощенные неровным камнем, были залиты теплым оранжевым светом, витрины дорогих бутиков сверкали, а из маленьких тратторий доносился дразнящий запах самых настоящих итальянских деликатесов. Они разговаривали обо всем на свете, обсуждали и свои разочарования, и тот ворох впечатлений, что испытали на Играх, перескакивая с английского на забавную смесь языков, понятную только людям ледового мира.  — Я бы продала душу дьяволу за твой тройной аксель, — чуть рьяно, с ноткой абсолютно неподдельного восхищения произнесла Софа, когда они вышли к набережной канала. Вода отражала огни бесчисленных гирлянд, превращая темные воды в самое настоящее жидкое золото. — Он у тебя просто... космический. Я свой восстанавливаю, восстанавливаю, а он всё время прячется где-то на четверть оборота.  — Оставь свою душу в покое, Софа. Дьявол был слишком занят подсчетом компонентов в технической панели, ему не до нас, — Эмбер хмыкнула и поправила волосы, поправляя воротник куртки. — Знаешь, твоя короткая была просто потрясающей... ты там такая живая и яркая, что просто чудо. Ты выросла, Само. Знаешь, а я ведь помнила тебя той маленькой девочкой-пружинкой, а теперь ты катаешься, как настоящая женщина. Твои линии, твой артистизм... судьи могут быть слепыми идиотами, но зрителей не обманешь.  От этих слов у Софы натуральным образом перехватило дыхание. Услышать такое от своего кумира — это было просто невероятным впечатлением. Она опустила глаза, пряча застенчивую, счастливую улыбку, пока Эмбер уверенно вела ее к маленькой, неприметной кафешке, спрятанной в переулке. Через десять минут они сидели на каменном парапете у самой воды. Софа вооружалась крошечной пластиковой ложечкой против внушительной порции фисташкового и клубничного мороженого, а Эмбер с наслаждением ела горький шоколад с перцем чили. — Смотри, не отморозь себе язык перед грядущими интервью, — подколола ее Эмбер, наблюдая, как Софа зажмуривается от удовольствия. — А то того и глядишь, заголовки в пабликах будут — «Звезда сборной Казахстана потеряла дар речи от американо-итальянского гостеприимства». — Звезда сборной Казахстана сейчас потеряет дар речи от того, как ей вкусно, — пробормотала Софа, слизывая фисташковую каплю с губы. — Знаешь, я не ела нормальное мороженое так давно... только тот белковый суррогат из диетических магазинов, на вкус похожий на воду с сахзамом. — Что же, добро пожаловать во взрослую жизнь, детка. Здесь мы едим настоящий сахар и не взвешиваемся по три раза на дню, — Эмбер снова рассмеялась, ее смех был глубоким и бархатным — напоминал эти приятные сумерки, что на них спускались. Она отставила свой картонный стаканчик в сторону и повернулась к Софье. Ветер с канала трепал её темные пряди волос, которые выбились из-под шапки, но ни эта прохлада, ни мороженое не могли хотя бы как-то потушить тот упрямый огонь, что разгорался все сильнее рядом с Эмбер, особенно, когда она вдруг смотрела на неё… так. — Ты испачкалась, — голос Эмбер вдруг стал тише, утратив всю свою ироничную броню.  — Ой! Где? — Софа смутилась, начала суетливо тереть подбородок свободной рукой, потянувшись к телефону, чтобы посмотреть. — Блин, я как всегда... Но Эмбер лишь хихикнула, отчего-то и сама явно смущаясь. — Нет, не там. Позволь мне, — пальцы Эмбер — прохладные, с короткими аккуратными ногтями — мягко коснулись щеки Софы.  Время вокруг них внезапно замедлило свой ход, сжимаясь до размеров этого маленького клочка на набережной. Шум воды, шум толпы туристов вдалеке превратился в неразборчивый гул. А Софа замерла, боясь выдохнуть, потому что Эмбер теперь была просто оглушающе близко к ней. Ее пальцы скользнули сначала по скуле Софы, потом опустились ниже, и большим пальцем она нежно стерла невидимую каплю мороженого в уголке губ.  Эмбер не спешила убирать руку. Ее ладонь задержалась на щеке Софы, а пронзительно-голубые глаза смотрели теперь так близко и так глубоко, что у неё по коже побежали мурашки, не имеющие ничего общего с прохладой на улице.  — Знаешь, Соня-я, — тихо произнесла Эмбер, и то, как собственное имя сорвалось с её губ, совершенно с очаровательным акцентом, окончательно разморило её. Взгляд Эмбер скользнул от глаз Софы к ее приоткрытым губам. — Я весь вечер пыталась придумать какую-нибудь саркастичную шутку, чтобы оправдать то, что я сейчас сделаю. Но, кажется, мой словарный запас совершенно иссяк... самой даже в это не верится. Сердце Софы совершило в груди совершенно какой-то невероятный ультра-си. Она не успела ничего ответить, да и едва смогла бы.  Эмбер чуть наклонилась вперед, сокращая последние миллиметры между ними, и мягко, осторожно накрыла губы Софы своими. Это был нежный, пробующий поцелуй, пахнущий горьким шоколадом, сладкой клубникой, горчинкой и бодрящей свежестью миланской ночи.  Софа тихо ахнула в этот поцелуй, роняя пластиковую ложечку на брусчатку. Ее мозг, привыкший просчитывать заходы на прыжки и обороты во вращениях, сейчас выдавал сплошные короткие замыкания. Ее кумир, девушка, на которую она смотрела с благоговением, девушка, в которую она была безнадежно, искренне и тайно влюблена, целовала ее прямо здесь, на улице Италии, самой сказочной страны. И Софа ответила. Она неуверенно, дрожащими пальцами вцепилась в край  куртки Эмбер, подаваясь навстречу, позволяя поцелую стать чуть глубже, чуть смелее. Губы Эмбер были теплыми и настойчивыми, она обняла Софью за талию, притягивая ее ближе к своему крепкому и теплому даже сквозь одежду телу, укрывая от ветра. Когда они медленно отстранились друг от друга, Софа дышала тяжело, ее щеки пылали, а карие глаза были огромными и ошарашенными.  — Боже, — только и смогла выдохнуть она, глядя на Эмбер.  — Если вздумаешь сказать, что я испортила тебе олимпийские впечатления, мне придется сбросить тебя в канал, — с легкой, хрипловатой усмешкой предупредила Эмбер, хотя в ее голубых глазах читалась уязвимость. Ее большой палец продолжал нежно поглаживать щеку Софьи, и она поспешила добавить, словно боясь, что в такой момент её привычный юмор будет не уместен. — Шучу, конечно… я скорее сброшусь сама, лишь бы… лишь бы тебе было тепло. — Я скажу, — Софа сглотнула, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в дурацкую, абсолютно счастливую улыбку, — Что это лучшее, что случилось со мной на этой Олимпиаде. И даже твой богоподобный аксель тут вообще ни при чем.  Эмбер тихо рассмеялась, притягивая Софу к себе, пряча лицо в ее темных, пахнущих сладким и свежем шампунем волосах. Они стояли на набережной ночного Милана, две фигуристки с разных концов света, не выигравшие сегодня медалей, но внезапно осознавшие одну простую истину. Этот холодный, безжалостный спорт, этот город и этот вечер подарили им нечто гораздо большее, чем строчка в судейском протоколе. Они смогли найти и понять друг друга, и это, пожалуй, стоило всех четверных и трикселей мира.