Кровавый дуэт

Петя сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как остатки жизненных сил вытекают из него, оставляя лишь пустую оболочку.  Его бил озноб, настолько сильный, что зубы начали выстукивать мелкую дробь. Илья стоял рядом, его руки всё ещё подрагивали. Он видел, как Гуменник пытается подняться, как его пальцы беспомощно скользят по скамье, как дыхание учащается, и мужчина начинает ловить воздух ртом, как… — Давай я вызову нам такси, — Малинин хотел бы сказать это невзначай,но только едва заметная сталь, сквозившая в его голосе, давала понять, что его предложение предполагает и утверждение. — Нет, — мужчина качнул головой, и этот жест отозвался резкой вспышкой боли в висках. — Я сам на метро... или... дойду. После слов Гуменника последовала гробовая тишина. — Петь, посмотри на свои руки, — Илья перехватил его запястье, оно было тонким, как сухая ветка, и ледяным. — Ты не дойдешь даже до выхода, поэтому хватит ломать комедию и просто позволь мне это сделать. Петр хотел возразить, хотел сказать, что он не нуждается в опеке, что он всё ещё легендарный одиночник, который, вообще-то, может справиться и без чьей-то помощи. Но когда он попытался встать, колени просто отказались его держать. Он снова рухнул на лавку, и в этот момент в его глазах отразилось такое сокрушительное поражение, что Илья не выдержал. Он быстро достал телефон и вызвал такси, вбивая адрес, который знал наизусть, хотя никогда там и не был. — Идём, — Илья обхватил его за плечи, помогая подняться. На улице Петербург встретил их своей классической для весны погодой. Был апрель, но город всё ещё пах залежалым снегом, сырым гранитом и мокрой сосной.  Вечер был мрачным. Небо, цвета грязного асфальта, словно собиралось раздавить город своей тяжестью. Они сели на заднее сиденье такси. В салоне пахло приятно и успокаивающе чем-то кисло- сладким, почти лимонным. Машина тронулась, и за окном поплыл вечерний Питер. Почти как во сне Гуменник смотрел на месиво из ярких фонарей и бесконечных верениц людей.  Город в этот час выглядел болезненно. Желтые огни фонарей отражались в серых лужах, растягиваясь длинными, дрожащими нитями, похожими на следы от лезвия коньков на изрезанном льду. Петроградка проносилась мимо серыми фасадами, в окнах которых горел тусклый свет. Чужие жизни, чужое тепло, чужие семьи и чужие радости, до которых Пете не было дела. Гуменник прислонился лбом к холодному стеклу. Мужчина смотрел на Неву, которая казалась черной густой смолой, готовой сожрать тебя в любой момент. Величественные здания с их колоннами и лепниной в этой темноте выглядели как надгробия былому величию. Такси мягко качнулось на неровностях мостовой, и Петр сильнее прижался лбом к стеклу. Холод проникал сквозь кожу, но он был ничем по сравнению с тем ледяным оцепенением, которое сковывало его изнутри каждый раз, когда он закрывал глаза. Вспышки неоновых вывесок аптек, а именно ядовито-зеленые кресты, пробуждали те воспоминания, которые он мечтал выжечь каждый божий день. Это началось три года назад.  Один неудачный сезон, один брошенный вскользь комментарий о «тяжелом выезде» — и механизм самоуничтожения был запущен.  Петя вспомнил тот вечер: кафельный пол туалета на окраине Петербурга, такой холодный, что колени моментально онемели. В тот день он сорвался — съел тарелку супа в столовой, потому что закружилась голова. А потом увидел свое отражение в зеркале и почувствовал... грязь. Ему казалось, что эта еда внутри него — это не энергия, а тяжелый, липкий свинец, который тянет его к земле, не давая правильно прыгнуть.  Гуменник помнил, как дрожали руки, когда он впервые решился.  Два пальца, глубоко, до слез, до судорожного сокращения мышц горла. Первый раз был самым страшным: вкус желчи, обжигающий пищевод, едкий запах желудочного сока и это унизительное чувство собственной никчемности. Он плакал, сидя на полу, вытирая рот тыльной стороной ладони, а в голове набатом стучала единственная мысль: «Теперь я чист». Потом это стало ритуалом. Его личной, темной молитвой.  Он научился включать воду на полную мощность, чтобы никто не слышал звуков его борьбы с самим собой. Петя изучил каждый оттенок боли: как царапают горло собственные ногти, как лопаются капилляры в глазах от напряжения, превращая белки в кровавое месиво, как каждая лишняя калория кажется личным оскорблением, предательством идеи о совершенстве.  Петя ненавидел еду. Он смотрел на нее и его моментально начинало мутить. Но самым страшным было то, что со временем чувство голода исчезло, сменившись постоянной тошнотой.  Еда больше не пахла вкусно. Она пахла страхом и позором. Он довел себя до того, что его организм начал отторгать даже воду. А потом просто пришла апатия, и боль в желудке притупилась, сменившись тягучей пустотой, которую он заполнял вкусом собственной крови, кусая щеки до мяса. Это было его наказание за то, что он всё еще существовал, всё еще дышал, всё еще занимал место в этом мире. Петя вздрогнул в такси, когда его пальцы непроизвольно дернулись, имитируя то самое движение к горлу. Он украдкой взглянул на Илью.  Малинин сидел рядом — воплощение здоровья, силы и нормальности. Он ел шоколадки после тренировок, пил колу и не считал это преступлением. Илья не знал, каково это — смотреть на яблоко и видеть в нем угрозу. Не знал, каково это — чувствовать, как твои зубы становятся хрупкими от постоянного воздействия кислоты, а волосы выпадают клочьями, которые ты каждое утро снимаешь с подушки. Гуменнику стало невыносимо горько. — Петь? Ты чего так дышишь? — Илья коснулся его плеча.  Мужчина дернулся, как от удара током. Он понял, что его дыхание стало слишком прерывистым и поверхностным, словно Петя вновь стоял над тем самым унитазом в раздевалке.  — Просто... укачало, — соврал он, и эта ложь осела на языке явным привкусом меди.  Он посмотрел в окно на черную Неву и ему казалось, что он такой же — холодный, пустой и скрывающий под гладкой поверхностью тонны мусора.  Ему было стыдно. Стыдно за свою слабость, за свои пальцы, на которых заживали отпечатки зубов, за свои прыжки, не доведенные до идеала, за свою неспособность быть «просто человеком»… Он еще раз взглянул на Илью. Илья сидел совсем рядом, в тусклом, перемежающемся свете уличных фонарей его профиль казался высеченным из какого-то благородного белого камня. От Ильи исходило почти физически ощутимое тепло — ровное, мощное. Петя смотрел на его плечи, на уверенную линию челюсти, на руки, спокойно лежащие на коленях, и чувствовал, как внутри него вскипает горькая, удушливая смесь восхищения и ненависти к самому себе. Малинин был воплощением абсолютной, сияющей чистоты. В представлении Гуменника Илья был «правильным». Он был человеком, чье тело находилось в полной гармонии с его волей и разумом, и когда Илья ел, его организм превращал это в энергию, в те самые невероятные прыжки, в жизнь, в смех. Его кровь была насыщена кислородом. В то время как Петина была насыщена голодными обмороками и святым духом.  На фоне здоровой, пульсирующей силы Малинина мужчина чувствовал себя сломанным, старым и грязным механизмом. И это ощущение собственной никчемности было всепоглощающим. Мужчина смотрел на Илью и думал о том, что они принадлежат к абсолютно разным видам. Малинин — хищник, сильный и честный в своих потребностях, а Петр — паразит, который пытается обмануть самого себя. Потому что не питается Гуменник ни за счет никакого хозяина. Он сам себя пожирает. Медленно и болезненно. Мужчина видел в Илье ту жизнь, которую сам себе запретил. Здоровье Малинина казалось Пете чем-то святым и недосягаемым, ему хотелось коснуться руки Ильи, просто чтобы проверить, существует ли еще в мире это настоящее, не отравленное болью тепло. Но он тут же одернул себя. Ему казалось, что его прикосновение оставит на Илье темный и липкий след.  «Я грязный», - эта мысль пульсировала в висках всю дорогу. Он вспомнил свои пальцы - длинные, тонкие до безобразия пальцы пианиста. Петя ненавидел их за то, что они стали инструментом его пытки. Он ненавидел костяшки своих рук, на которых иногда оставались следы от зубов - «знак отличия» тех, кто вызывает рвоту. Ему казалось, что если Илья сейчас возьмёт его за руку, то он мгновенно увидит эти еле заметные шрамы, почувствует, что Петя не человек, а всего лишь его жалкое подобие. Это было хуже, чем быть никчёмным. Это было ощущение полного морального разложения. Петя считал себя предателем спорта. Предателем самого себя.  Пока другие боролись с травмами и соперниками, он боролся с тарелкой супа. И проигрывал. Тошнота, которая теперь была его вечной спутницей, снова поднялась к горлу, но это была не физическая тошнота от голода, это была тошнота от самого себя. От осознания того, что он - Петр Гуменник, человек, который должен быть примером, - на самом деле прячется по вечерам в ванной комнате, дрожа от боли и страха, пока его желудок болезненно сжимается и медленно, но верно сжирает его заживо. «Ты не должен быть здесь», - думал он, глядя на Малинина. Ему хотелось открыть дверь такси на ходу и просто выпасть в эту питерскую слякоть, смешаться с той грязью, которой он себя считал. Потому что там, в этой серой каше под колёсами, ему было самое место. А не рядом с этим парнем, который пахнет жизнью и верит в него так сильно, что это превращается в самую изощрённую для Пети пытку. Такси медленно ползло по узким улочкам, отражения неоновых вывесок аптек и круглосуточных баров плясали на бледном лице Пети, превращая его в нечто непонятное.  Город давил своим молчанием, своей вековой усталостью, и Гуменнику, если честно, очень хотелось закрыть глаза и больше никогда их не открывать… Когда машина остановилась у старого дома с тяжелыми дубовыми дверями, Петя даже не сразу понял, что они приехали. Он просто сидел, глядя на то, как капли дождя медленно ползут по стеклу, оставляя за собой прозрачные, кривые дорожки. Гуменник неловко выбрался из машины, чувствуя, как от резкого движения в глазах снова заплясали пятна. Разноцветные такие, похожие на эффект после принятия галлюциногенов.  Но Илья тут же оказался рядом. Он не касался Петра, но был готов подхватить в любую секунду. Они вошли в парадную. Тяжелая дверь закрылась за ними с глухим стуком, отсекая шум города.Здесь пахло старым камнем и пылью.  Петя молча шел впереди, его шаги по стертым ступеням гранитной лестницы звучали глухо, едва различимо. На четвертом этаже он остановился, чтобы достать ключи, — связка задрожала в его холодных синюшных руках. — Слушай... — Гуменник замялся, глядя на замочную скважину. — Уже поздно, если хочешь зайти — зайди, хотя бы на чай. Будет... некрасиво просто оставить тебя на улице после того, как ты со мной возился. Это стоило ему огромных усилий —пригласить кого-то в свой дом, свою крепость, в место, где он привык прятать свою немощь и свои слезы. Это было сродни капитуляции. — Зайду, — коротко ответил Илья, и его голос в замкнутом пространстве лестничной клетки прозвучал низко и уверенно. Дверь открылась. Квартира встретила их тишиной и запахом старой бумаги. Высокие, почти четырехметровые потолки, украшенные строгой лепниной, уходили ввысь. Минимум мебели и максимум пространства.  Илья увидел огромные окна с глубокими подоконниками, на которых лежали стопки книг по биоинформатике и шахматы. Здесь было красиво, но этой красотой можно было порезаться. Стерильный минимализм, в котором не было места жизни. Никаких сувениров, никаких фотографий и абсолютно никаких мелочей, способных сделать это место чуточку уютнее.  Был только старый рояль в углу, черный глянец которого отражал тусклый свет из коридора. — Раздевайся, — мужчина прошел вглубь, включая подсветку. — Прости, у меня немного... пусто. — У тебя здесь как в музее, Петь, — Илья скинул кроссовки и прошел в гостиную, озираясь по сторонам. — Красиво, но слишком…Безжизненно? Ну, ты понял. Гуменник не ответил. Он прошел на кухню, ему хотелось спрятаться за привычным действием — заварить чай, достать чашки. Но когда Петр потянулся к верхней полке, рука предательски дрогнула, и он едва не выронил заварник. Илья появился в дверях кухни почти бесшумно. Он смотрел на Петю — на его острые лопатки, проступающие сквозь ткань легкой кофты, на тонкую шею, на длинные, чуть узловатые пальцы… И в этом пространстве с высокими потолками Гуменник казался еще более маленьким, еще более хрупким, чем на льду. — Тебе не обязательно это делать, — тихо сказал Илья. — Не обязательно притворяться, что всё в порядке и ты просто «принимаешь гостя», — парень сглотнул и подошел вплотную. — Сядь. Петя послушно опустился на стул. Силы окончательно покинули его. В этом доме, где он всегда был хозяином, присутствие Ильи ломало все привычные паттерны. Малинин был слишком ярким для этих белых стен, слишком живым и слишком человечным.  Звук закипающего чайника в тишине кухни показался оглушительным.  Мужчина сидел на кухонном стуле неестественно прямо, вцепившись пальцами в край столешницы. Холодный мрамор стола обжигал ладони, но это была правильная, понятная боль.  Перед ним стоял Илья, облокотившись о край кухонного гарнитура. Малинин хозяйничал: нашел заварку, достал чашки, уверенными движениями расставлял всё на столе.  Он выглядел здесь таким сильным и настоящим, что внутри Пети всё закричало от унижения. Не к Илье, а к самому себе. «Как ты мог так опуститься? Ты — взрослый мужчина, известный спортсмен, а сейчас ты сидишь и не можешь даже заварить себе чай.Ты кажешься ему жалким». — Илья, прекрати, — тихо сказал Гуменник. — Если ты делаешь это из жалости… то мне не нужна эта жалость. Малинин даже не повернулся. Он налил горячий, чуть красноватый напиток в чашки и пристально посмотрел на Гуменника. — Это не жалость, Петь, — ответил Илья спокойно. — Я просто делаю чай. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким! — Петя вдруг сорвался, его голос зазвучал надрывно. — Таким слабым. Таким... никаким?! Посмотри на меня, я даже стоять долго не могу. Илья даже не вздрогнул. Его взгляд был тяжелым, лишенным привычного юношеского задора. В этом взгляде была взрослая, изматывающая усталость. — Я знаю, где я, Петь, —Илья звучал серьезно,его выдержке можно было бы позавидовать. — И я вижу, что ты сам с собой сделать уже ничего не можешь. Если я сейчас уйду, ты ведь даже этот чай не допьешь. Ты просто выльешь его в раковину и будешь сидеть здесь, кусая губы в кровь, а потом давлясь этим противным медным вкус… — Это моя жизнь! — Петя ударил ладонью по столу, и этот звук эхом отозвался по всей комнате. — Моя жизнь, мой выбор, мой способ... существовать. Тебе не понять этого, — руки Гуменника предательски дрогнули. — Ты весь — про «выше, сильнее, быстрее», я — про то, как удержаться на краю, когда у тебя под ногами ничего нет.  Илья сделал шаг к столу и сел напротив. Он не отводил глаз.  — На каком краю, Петь? — Илья подался вперед, и его голос стал похож на лезвие. — Край — это когда ты падаешь, а то, что ты делаешь — это не край. Это дно. Глубокое, темное дно, где ты сам себя сжираешь. Ты думаешь, это красиво? Думаешь, это интеллигентно — блевать в туалетах и радоваться каждому потерянному килограмму?  Мужчина вздрогнул, словно его ударили наотмашь. Правда, произнесенная вслух этим звонким, честным голосом, была невыносимой. Она сдирала с него кожу, обнажая всю ту грязь, о которой он думал в такси. — Замолчи... — прошептал Гуменник, закрывая глаза. — Пожалуйста, просто замолчи. — Не замолчу, — Илья протянул руку и накрыл ладонь мужчины своей. Его пальцы были горячими,почти обжигающими. — Тебе кажется, что вкус железа во рту — это твоя связь с реальностью. Но реальность она здесь, — Малинин обвел взглядом стол. — В этой чашке чая и в том, что ты сейчас побледнел так, что я боюсь, что ты в обморок упадешь.  Гуменник резко выдернул руку. — Ты не понимаешь! — сорвался он на хриплый крик. — Когда я ем, я чувствую себя грязным. Я чувствую, как все, что принимаю, превращается в тяжесть, в ошибки на льду. Это как....  — Это болезнь, Петь, — Илья смотрел на него с такой бесконечной грустью в глазах, что Пете захотелось завыть. — И она съест тебя раньше, чем ты успеешь закончить карьеру. Ты хочешь уйти красиво? Но ты не уйдешь красиво. Ты просто однажды не встанешь. На кухне повисла тяжелая, удушливая тишина. Слышно было только, как тикают часы в коридоре и как остывает чайник. Гуменник ненавидел свою слабость. Ненавидел то, что Илья видит его таким — раздавленным, лишенным своего контроля. — Почему тебе не всё равно? — наконец спросил он, глядя на поверхность холодного мраморного стола. — Мы ведь даже не друзья толком и тебе вообще-то должно быть выгодно, чтобы я «не встал».  Илья горько усмехнулся.  — Петь, я же тоже человек, — Малинин смотрел своими невозможно голубыми глазами. — И мне больно смотреть на то, что ты делаешь с собой. Малинин пододвинул к Пете чашку с чаем. — Пей, — мягко, но непреклонно сказал парень. — Просто пей. Просто горячую воду с какими-то травками. Петя посмотрел на чашку, а потом на Илью. Вкус железа во рту стал до одури противен. Он медленно протянул дрожащую руку и обхватил теплую керамику. Это было первое мирное соглашение с жизнью и Ильей за долгое время. И это было мучительно больно.  — Я ненавижу тебя за это, — прошептал Гуменник, поднося чашку к губам. — Знаю, — ответил Илья, и в его глазах на мгновение мелькнула такая нежность, от которой Пете захотелось разбиться на тысячи осколков. — Можешь ненавидеть меня сколько угодно, но я все равно не перестану делать то, что делай сейчас.

***

Гуменник стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Он чувствовал себя окончательно выпотрошенным, лишенным последних сил. Выгнать Илью сейчас казалось не просто грубостью — это казалось самоубийством. Глубоко внутри мужчина понимал, что если Илья сейчас уйдет и за ним захлопнется дверь, то он просто не выдержит давления этих стен, этой тупой и оглушительной тишины. Гуменник просто задохнется в этой пустоте. — Оставайся, — сказал мужчина, не глядя на Малинина. — Уже поздно, да и мосты всё равно скоро разведут. — Гуменник неловко почесал шею. — Ложись в спальне, а я лягу здесь, на диване. Илья, который до этого молча наблюдал за ним, резко качнул головой. — Нет, Петь, это твоя квартира и твоя постель. Я не собираюсь выживать тебя из собственной спальни. А диван для меня — это более чем достаточно. Они спорили недолго — у Гуменника просто не было сил на полноценную битву.  В итоге он сдался.  Мужчина принес Илье чистое постельное белье, пахнущее лавандовым кондиционером и чем-то неуловимо древесным. Он застилал диван в гостиной, и его руки, тонкие и бледные, казались пугающими на фоне темно-синей ткани дивана.  — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Петь, — отозвался Илья. Он уже снял худи, оставшись в одной футболке, и в полумраке его фигура казалась еще более массивной, еще более живой и такой теплой, что захотелось прикоснуться. — Попробуй поспать, пожалуйста. Петя ушел к себе. Он закрыл дверь спальни и разделся, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале шкафа — он знал, что увидит там лишь обтянутый кожей скелет, — и лег под тяжелое одеяло. Но сон не шел. Он лежал на спине, глядя в потолок, где плясали тени от редких машин, проезжающих под окнами. Каждая клеточка его тела была напряжена, голова ныла от боли. Гуменник прислушивался к звукам квартиры. Сквозь закрытую дверь и толстые стены он, казалось, слышал всё. Вот скрипнула пружина дивана. Вот Илья тяжело вздохнул. Вот он перевернулся на другой бок. Ощущение того, что в соседней комнате лежит Илья Малинин — живой, сильный и пугающе искренний — сводило с ума. «Как я до этого дошел?» — думал мужчина , сжимая край одеяла. — «Почему он здесь? Почему я позволил ему увидеть всё это?» Ему было страшно. Страшно от того, что его мир, в котором он был сам себе судьей и палачом, теперь разделен на двоих.  Медный привкус во рту стал навязчивым. Петя привычно провел языком по ране на щеке, тут же вспомнив взгляд Ильи — тот самый, на кухне. Тяжелый, болезненный, пропитанный нотками жалости. И рука Гуменника, уже потянувшаяся было к лицу, обессилено опала на подушку. Впервые за годы Гуменник знал, что если он сейчас задохнется, если его сердце, измученное голодом и холодом, вдруг решит остановиться — за стеной есть кто-то, кто придет. Кто-то, кто не даст ему просто исчезнуть. Кто-то, кто откачает собственными руками, лишь бы его, Петино, сердце завелось. Это было унизительно и болезненно. Но в то же время было…тепло? От осознания, что кто-то в его жизни все-таки есть. Мужчина перевернулся на бок, сворачиваясь клубком, пытаясь согреться. Он вслушивался в тишину, пытаясь услышать размеренное дыхание Малинина за стеной. И ему почти удалось, если бы не свинцовая тяжесть, ударившая по голове. Хотелось закрыть глаза и не проснуться. «Он здесь», — билась в голове последняя мысль перед тем, как сон всё же начал накрывать его. — «Он видел грязь, мой стыд, мою немощь... и он не ушел».