Клубничный дым

      Свой первый поцелуй никто из них точно не помнит, кроме того, что это случилось не друг с другом и не в прошлом году, а гораздо раньше.       Тогда и небо можно было назвать чистым, траву — гуще и зеленее, а лужи были такими же тёплыми, как июльское лето в самом разгаре. Солнце в зените, от духоты не спасал кондиционер и пот лился градом по вискам — сердце стабильно пропускало удар за ударом, тело не знало ни порезов, ни шрамов после, а все мысли были не забиты будущей летней сессией и тем, как не вылететь с учёбы в середине семестра за считание ворон и любование своей девушкой в открытую. Вообще нестыдно за глаза-сердечки и горящие щёки от мыслей разной степени безобразности и пошлости, и не останавливает тот факт, что приходится сидеть на лекции и стараться вникать в суть сказанного, будто не слышишь это из раза в раз и по несколько раз на дню.       В каждой мысли Катрин стабильно снизу: оттуда открывается великолепный вид на изгиб плеч, усыпанных родинками, выученных наизусть, на соблазнительную аккуратную грудь, ласкать которую руками и вбирать в рот соски нравится до безобразия под аккомпанемент из стонов прямо на ухо, в то время как пальцы Виктории двигаются внутри неё тягуче, медленно, размашисто, растягивая на манер ножниц, подушечкой большого лаская клитор и заставляя выгибаться уже её, подаваться бёдрами навстречу и имя любимое буквально выкрикивать, чтобы все знали, как ей сейчас хорошо и приятно быть под кем-то, а не контролировать ситуацию, отпустив её.       Или просто лишний повод похвастаться перед соседями бурной личной жизнью и самой себе напомнить, как же повезло с такой партнёршей, с какой каждый секс такой же яркий, как впервые, каждый поцелуй напоминает тёплое лето (любимое время года Вики), а все чувства обостряются в разы.       И всё это так привычно, так знакомо, и так заводит, что где-то внутри — в низу живота и под рёбрами выше — рождается жар, скручивается жёсткая спираль и лопается с треском, с каким обычно взрывается фейрверк по случаю Китайского Нового года.       Настолько ярко, что оргазм ощущается темнотой и красными точками под веками, из-за которого плывёт перед глазами картинка, и ничего не видно, кроме белокурых локонов и внимательных, таких довольных глаз, наблюдающих пристально за попытками собрать себя по кусочкам в постели. Вика, облизывающая блестящие из-за смазки губы, в чужом мутном взоре как что-то по-настоящему хищное, развратное, такое нереальное, что протяни руку — исчезнет в лёгкой дымке от сигарет, выкуренных полчаса назад, запах которых не выветрился и буквально въелся в спальню химозной клубникой и табаком, странно сочетающихся меж собой.       Послевкусие, действительно, забавное. Из-за него нос порой чешется и возникает мысль избавиться от въедливого амбре, который пусть и оседает везде ненавязчиво, а всё же иногда раздражает своей сладостью. Катрин от него странно дуреет, и дело не в оргазме и трясущихся ногах, раскинутых по пледу в подобии морской звезды, рассматривает кружащийся потолок и по инерции кладёт ладонь на затылок Вики, зарываясь пальцами в спутанные, немного влажные пряди, — их всё ещё приятно накручивать на фаланги и играться с ними. Королёва, как большая обнаглевшая домашняя кошка, льнёт к рукам и сгребает в объятия, будто собирается спрятать от этого мира, часто несправедливого к отличающимся людям от остальной массы.       От этого тепло разливается по телу, Швецова обнимает в ответ молча, стискивая свободной рукой острые, как бритва, лопатки, целует веточки сакуры на глубоких, выраженных ключицах, получив мстительный толчок под рёбра. Щекотно той, боится. А Катрин, наоборот, забавно наблюдать, как лицо кривится в невообразимой гримасе недовольства, отвращения и примешавшегося к ним смирения со своей участью быть защекоченной до мурашек.       И это тоже тепло. По-особенному вот так лежать после секса и просто молчать, не говоря ни слова о том, что происходит между. Давно, на самом деле, понятно, как это называется и почему именно любовью, а не просто привычкой, въевшейся под кожу подобно клубничным сигаретам в волосы и в одежду.       Привычка — это механический, однообразный секс и доставление удовольствия себе в первую очередь без мысли о втором человеке, участвующем в процессе. Любовь — это когда уже комфорт партнёра важен как собственный, и тебе просто рядом хорошо и тепло, словно в стенах родного дома находишься, чувствуешь себя как за каменной стеной и не хочешь ни уйти ни за что и никогда, ни променять на что-то схожее, но далёкое по значению и смыслу.       Смысл простой; смысл в том, что для Катрин Вика во всём практически первая, начиная искренней любовью и заканчивая таким потрясающим сексом, что нельзя описать словами то светлое тёплое чувство в груди и нежелание вносить в процесс разнообразие, чего не было с Вадимом, думающим лишь о себе одном, а о ней как о послушной кукле, раздвигающей ноги по щелчку пальцев.       Не важны чувства, не важна привязанность и не важна любовь, если игра ведётся в свои же ворота без вратаря и судей, ведь так в ней ещё меньше смысла. Кукла как кукла: она должна просто удовлетворять чужую потребность и следовать такому же зову похоти, залитого присыпкой «любовь», хотя «лжи» и «притворства» здесь превалируют и доминируют над ясностью сознания, поглощённого искренностью к обыкновенному мудаку, не сказавшему вовремя о своих намерениях поиграться и уйти к другой.       Мудаку, забравшему первый поцелуй ещё в шестнадцать, о чём Катрин жалеет лишь немного. Учитель уж больно он хороший (был), продвинутый, и, надо отдать должное, действительно знающий, что делать и как, не распускающий руки и не позволяющий себе лишнего. Как благородно с его стороны, аж до тошноты, но спасибо ему никто за это не скажет.       В памяти свеж тот самый июльский вечер в две тысячи восемнадцатом, словно только вчера они были подростками с сахарной ватой вместо мозга, у кого не было дум о великом будущем и размышлений о судьбе этого мира, катящегося будто в сторону местного дурдома со своими законами и порядками.       Будто вчера Катрин свободно гуляла с этим ублюдком под ручку в парке и млела от яркой улыбки и рыжеватых отросших прядей, схожих с отражением любимого солнца, оттягивала их по-дружески под тихий смешок и от дыма в лицо отмахивалась, кривя губы брезгливо и задаваясь вопросами, как можно увлекаться этой дрянью всерьёз.       Но Вадим увлекался, и в этом была вся основная проблема.       Не любила курящих и сама не хотела, но подсела из-за него, как на наркотик по дружбе, и поцеловалась тоже так. Немного нелепо, едва касаясь губ и прикрыв глаза, столкнувшись в процессе лбами и неловко рассмеявшись, но это можно списать на возраст и желание просто попробовать без какой-либо аргументации.       Просто пригодится на будущее, ведь так?       Ни обещаний, ничего — по дружбе же, чёрт.       По блядской дружбе, закончившейся в тот момент, когда граница размылась с первым стоном в подушку, куда лицом уткнулась, чтобы не было настолько неловко смотреть на раскрасневшееся лицом с выступающими венами на висках и на лбу от усилия раскатать по члену презерватив трясущимися от нервов пальцами и проникнуть им в неё.       Первый вскрик, первый раз, достаточно болезненный и непонятный, без контакта глаза в глаза и с последующей тошнотой при попытке сделать ему тоже хорошо и отсосать, потому что это казалось правильным.       Вспоминать этот стыд как-то не хочется. Приходится вернуться в настоящее, спустя годы, и взглянуть правде в глаза: Вадим никогда не был «её» человеком, а все те чувства к нему не более чем привычка держаться руками за воздух, хвататься всякий раз за пустоту и падать в пропасть, в полёте разбиваясь о скалы горькой реальности.       Сейчас рядом есть Вика: родная, настоящая и тёплая, смотрящая так преданно, что хочется от переизбытка чувств к ней плакать, вцепиться и не расставаться с ней, как бы порой тяжело не было, а бытовуха и учёба не ложились на плечи тяжёлым грузом ответственности.       Они любят друг друга, это просто факт, и лишь время покажет, насколько эти отношения окажутся крепкими и как долго в молодых сердцах будет гореть огонь этого чувства.