«Der April steht vor der Tür»

Прогулка получилась неспешной, но морозной и затянулась на долгих два часа. Неугомонный Бастер, пользуясь отсутствием жесткого графика, упоённо носился по глубоким сугробам, атаковал заснеженные кусты, заливисто облаивал нахальных белок и вообще вел себя так, будто эта прогулка — лучшее, что с ним случалось в жизни. Альдо же, зябко кутаясь в потёртый воротник старой куртки, чувствовал, как пронизывающий холод пробирается сквозь жалкие слои одежды, а именно тонкую майку и хлопковую рубашку, безжалостно добираясь до продрогших костей. Влажный воздух Юга был обманчив. Жалкие несколько градусов ниже нуля здесь ощущались как настоящая, лютуя сибирская зима. «Промерз до самых печенок», — как он сам мрачно выразился, когда наконец тяжело ввалился в дом, стянул с себя насквозь мокрые ботинки и обессиленно рухнул в продавленное кресло у камина. Хитрый Бастер тут же устроился у его замёрзших ног, нагло положив тяжёлую, слюнявую морду ему на колени. — Ты счастлив, лохматенция? — беззлобно проворчал Альдо, машинально почесывая пса за ухом. — Я теперь до самого утра не отогреюсь. Он включил старенькое радио — там шла какая-то нудная передача про разведение прудовых карпов — и просто сидел, отстранённо глядя на пляшущие языки пламени в камине. Тревожные мысли о Ланде, о заветной визитке в кармане потихоньку отступали, затягиваясь тягучей, вечерней дремотой. Раздавшийся звонок в дверь был резким и требовательным. Сонный Бастер, который уже почти блаженно заснул, вскочил, как ужаленный, и с истеричным, захлебывающимся лаем бросился к входной двери. Альдо, недовольно кряхтя, медленно поднялся. Властный голос прогремел через дубовую дверь, ещё до того как помятый лейтенант успел открыть. Бастер так вообще трусливо подскочил и с жалобным, щенячьим визгом унесся под кровать. — Альдо Иезекииль Рейн, ты что, опять эту несчастную псину не вычесываешь? Шерсть вон под дверью клоками! Он обречённо открыл. На пороге стояла невысокая, ладная женщина лет шестидесяти с железной, мелко-завитой седой завивкой и внушительной сумочкой, которая, по ощущениям, весила не меньше, чем ручной пулемет. Мейбел Рейн, она же единственная тётя Альдо по отцовской линии, была обладательницей монументальной фигуры «хорошо утрамбованный снежок» — круглая, крепкая, непоколебимая. Или же, если выражаться строгим, сухим языком стилистов, она — «пышное яблочко». Любопытный нос, пронзительные, выцветшие серые глаза и командирский голос, способный разбудить глухого мертвого. Или, по крайней мере, основательно пристыдить живого. — Тётя Мейбел, — упавшим голосом сказал Альдо, пропуская её внутрь. — Ты предупреждать не особо любишь? — А ты вообще когда-нибудь будешь отвечать на телефонные звонки? — ядовито парировала она, скидывая тяжёлое, драповое пальто прямо на шаткую вешалку. — Я тебе три раза звонила. Думала, ты уже того, отбросил копыта от беспросветного одиночества. — Я жив, как видишь. — Жив? — она окинула его скептическим, цепким взглядом, задержавшись на глубоких мешках под глазами и осунувшейся физиономии. — Похож на почетного члена профсоюза могильщиков. Садись, есть серьёзный разговор. Альдо, тяжело вздохнув, сел. Бастер, который, как ни странно, боялся тётю Мейбел больше, чем летней грозы и гудящего пылесоса вместе взятых, убрался из-под кровати на безопасную кухню. Тётя Мейбел без лишних церемоний выложила на пыльный журнальный столик четыре глянцевые фотографии. Альдо с внутренним ужасом узнал формат — это были постановочные снимки из брачного агентства. Три разные девушки, все по-своему красивые, но с одним и тем же застывшим выражением «я готова к серьёзным отношениям» на кукольных лицах. — Выбирай, — скомандовала тётя. — Тёть Мейбел, я же по-человечески просил, — начал Альдо, пытаясь придать голосу хоть какую-то твёрдость. — Никаких девок- — Это не «девки», а приличные девушки. Мне надоело, что ты по гроб жизни будешь один, как библейский перст, с этой вечно-линяющей собакой. — Она обличающе ткнула пальцем в фотографию миловидной брюнетки. — Мерри. Работает старшей медсестрой. Терпеливая. Присматривать за тобой будет. — Мне не нужна сиделка. — Тебе нужна заботливая жена, Альдо. — Она перешла на театральный шёпот, угрожающий. — Нормальная женщина, которая будет тебе наваристый суп варить и вовремя ко врачу тащить. А не это вот… — она пренебрежительно махнула полной рукой в сторону сиротливых пустых бутылок, которые он ещё не успел убрать. — …дьявольское пойло. Битва была проиграна. Альдо это понял ещё в дверях. Он попытался оттянуть неотвратимое гробовым молчанием. Не помогло. — Ладно, — сдалась тётушка неожиданно легко, убирая фотографии обратно в бездонную сумочку. — Не будем о женитьбе. Ты же у нас мужчина независимый. — Она сделала многозначительную паузу. — Но когда поправишься, пойдешь со мной в гости к семье Кацман. У них дочка, Сара. Очень хорошая, воспитанная девочка. Просто познакомишься. Без обязательств. — Тётя… — Альдо, — её голос стал стальным. — Я проехала через полстраны, чтобы убедиться, что ты не протянул ноги. Сделай мне это маленькое одолжение. Или я дозвонюсь до твоего отца. Это был последний, ядерный аргумент. Отец Альдо был давно и бесповоротно мертв, а тётка упряма, как целая сотня ослов. Он смиренно вздохнул, устало потёр переносицу и кивнул. Лишь бы сейчас отстала, лишь бы замолчала. — Ладно. Сходим к твоим Кацманам. Когда поправлюсь. — Он не уточнял, когда это чудо случится. Тётя Мейбел удовлетворенно кивнула и… решительным шагом подошла к бару. Там, в печальном одиночестве, стояла початая бутылка янтарного бурбона. Альдо не успел даже рта открыть — она взяла её, ловко отвинтила крышку и, с завидным спокойствием, вылила драгоценную жидкость в фаянсовую раковину. — Тётя! — отчаянно взвыл Альдо, вскакивая с кресла. Это было физически больнее, чем если бы она ударила его. — Спиртное — это депрессант, — наставительно сказала она, споласкивая осиротевшую бутылку. — Тебе сейчас нужны витамины и чистый воздух. А не это. Доктор сказал. Ужас? Кромешный ужас. Кошмар? Ещё какой. Пиздец? Полнейший и безоговорочный. Альдо безвольно рухнул обратно в кресло, чувствуя, как привычный мир рушится вокруг него. Без бурбона эта жизнь станет совершенно невыносимой. — Ты его не удержишь, — мрачно процедил он. — Я куплю новый. — Купишь — я снова вылью. И так до бесконечности, — парировала тётя, безжалостная, как злодейка-судьба. — У меня отпуск на целых три недели, Альдо. Я буду здесь жить. Кормить тебя, отпаивать и не давать помереть раньше времени. Она подошла и бесцеремонно сунула ему в руку блестящий ртутный термометр. — Держи. Показывай, чего ты там нагулял. — Я не маленький ребенок, — слабо огрызнулся он, но градусник послушно засунул под мышку. Через томительных пять минут она забрала его, близоруко посмотрела на свет и удовлетворенно кивнула. — Тридцать семь и два. Легкая простуда. Ничего смертельного. Полежишь пару дней. — Она уже деловито шла на кухню, греметь чугунными кастрюлями. Альдо попросту не имел душевных сил спорить. Он посмотрел на немой телефон. Снова эта дурацкая, навязчивая мысль — позвонить, услышать мурлыкающий голос. Но трубку не брали. Ланда, где бы он ни был, очевидно, не нуждался в нём. «Ну и ладно, — подумал Альдо, закрывая воспалённые глаза. — Справлюсь и без него. Я всегда справлялся. До него справлялся. И после него как-нибудь». Но где-то глубоко, под липким слоем простуды, безволия и семейного террора, сидела маленькая, назойливая мысль: «А может, он умер? Может, потому и не берёт трубку? Может, его убили? Или он, как тогда, на той квартире… сам…» Он прогнал эту мысль, как только мог. Но она засела, как глубокая заноза. Пока тётя варила постную курицу, Альдо всё же набрал знакомый номер. Последовали долгие, безнадёжные гудки. Рейн ждал... никакого ответа. Он сбросил вызов и уставился в побеленный потолок. — Ну и хрен с тобой, Ланда, — горько прошептал он. — Пеняй на себя. Бастер, осмелев, выполз из-под кровати и положил лохматую голову ему на колени. Альдо погладил его, в последний раз сегодня подумав о этих хитрых, зеленоватых глазках с лёгкой зеленцой, оставшихся где-то в прошлом году, в прошлой жизни. За окном ветер нежно трепал редкие снежинки, словно пытаясь убедить всех, что календарная весна действительно на пороге. Бумажная весна. Альдо, глядя на этот обманчивый снегопад, думал о том, как же он смертельно устал. Устал от беспросветного одиночества, от этого странного, тягучего времени, которое текло сквозь пальцы, не оставляя ничего, кроме свинцовой тяжести в груди. И тут суровая реальность вернула его с небес на землю. — Альдо Рейн! — разъярённый голос тёти Мейбел разнёсся по всему дому. — Что это, блять, такое?! Она стояла в гостиной с полной стеклянной пепельницей из которой торчала отвратительная гора окурков. И смятые пачки от «Lucky Strike». — Ты… ты куришь?! — спросила она голосом, не предвещающим ничего хорошего. — После того как тебя выписали с дырявыми лёгкими?! — Тёть, это старые, — жалко начал было Альдо, но тётя Мейбел уже переключилась на следующую крамольную находку. Она открыла скрипучий ящик комода, где он хранил деньги. Не все, но достаточно, чтобы привлечь ненужное внимание. Тугие пачки банкнот, аккуратно перетянутые резинками. — А это откуда? — она повернулась к нему с подозрительным прищуром. — Ты, я смотрю, в свои сорок шесть всего лишь лейтенант. Штабная тыловая крыса, получал жалкие копейки. Откуда такие шальные деньжищи? Альдо почувствовал, как его начинает затягивать в знакомый, удушающий круг оправданий. — Инвестиции, тётя. Удачные. Я же говорил. — Инвестиции, — ехидно передразнила она. — Знаю я ваши инвестиции.. Тёмные делишки. Она не знала, насколько дьявольски права. Но Альдо не собирался рассказывать тёте Мейбел ни про бриллианты, ни про Ланду, ни про ту ночь в библиотеке. — Долгая история, — отрезал он, надеясь, что она отстанет. Конечно, не отстала. Она припомнила ему всё разом. И то, как он вернулся из разорённой Франции с Ютивичем, и как они убили того несчастного, перепуганного немца, который ждал американские документы. Грязную историю, которую Альдо хотел бы забыть, но которая въелась в память, как чёрная кровь в сухую древесину. Они тогда были моложе, злее и глупее. Немец признался, конечно. Под раскалённым металлом в горле любой признается во многом. И соседи, увы не глухонемые люди, вызвали полицию — из-за нечеловеческих криков предсмертной агонии того парня. Позорный арест, несмываемый позор, полковник их вызволял под залог. Долг, который они должны были отработать. Смитсон нашел деньги — откладывал на учёбу но, видимо, образование не особо хотел. Уехал к маме. Его охотно отпустили проветриться. А он, Альдо, остался. Без денег, без обещанного генералу Ланды, который сбежал тогда, по неприятным причинам разминувшись с Рейном и Ютивичем, он попал в Америку с другими солдатами. — Ты себя чудовищно запустил, — продолжала тётя Мейбел, обводя рукой его холостяцкую комнату. — Посмотри на себя. На эти вещи. — Она ткнула пальцем в его пиджак, который висел на стуле — тот самый, от Ланды, идеально сидящий. — Хоть одежда местами нормальная. И то, видимо, кто-то за тебя выбирал. Сам бы ты так не смог. Альдо подавленно не ответил. Горькая правда была в том, что Ланда действительно разбирался в его размерах лучше, чем он сам. Подобная мысль была невыносимой. — И это… это вообще кто? — тётя Мейбел вытащила из кармана его пальто кремовую визитку со следами острых собачьих клыков. — Х. Ландер? Кто это? Твой портной? — Отдай, — резко сказал Альдо, грубо вырывая карточку из её рук. — Это не важно. Тётя посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ненормальный. — Она укоризненно покачала головой. — Ладно. Иди, сядь. Суп сейчас доварится. Она ушла на кухню. И через минуту оттуда донёсся её отчаянный вопль: — Ах ты, чёрт! Суп «убежал». Белая, переваренная пена залила плиту, шипела на раскалённых конфорках, наполняя дом едким запахом гари. Тётя Мейбел, ругаясь на чём свет стоит, схватила мокрую тряпку и принялась яростно оттирать кастрюлю и залитую плиту, попутно выключив газ. Альдо сидел в кресле, зажав в кулаке помятую визитку. Бастер подошёл, положил ему голову на колени и грустно посмотрел в глаза. Он погладил собаку, чувствуя, как тёплый, влажный нос вжимается в его раскрытую ладонь. Хотелось курить, хотелось выпить. Но сигареты были надёжно спрятаны, а бурбон варварски вылит. Оставалось только сидеть, слушать, как за окном шуршит колючий, мокрый снег, а на кухне ругается тётя. «Ланда, — подумал он с привычной, тупой злостью. — Ты хоть трубку возьми, чёрствая сволочь. У меня тут фашиста в юбке образовалась. Говорить мне не с кем, кроме этой старой мегеры и пса. Ты бы оценил. Посмеялся бы. А потом предложил бы какой-нибудь гениальный план, чтобы всё это прекратить. Но ты, сволочь, не берёшь. Я не собираюсь звонить больше. Так и подохну тут в гордом одиночестве». Грохот кастрюли на кухне возвестил, что тётя Мейбел закончила с локальной катастрофой. Она вышла, красная, взлохмаченная, но с победным видом. — Суп будет через час. А ты — молчи и не мешай. Понял? — Понял, — устало согласился Альдо. Тётя со вздохом снова ушла на кухню. Альдо посмотрел на чёрный телефон, стоявший на столике. Потом перевёл взгляд на окно, снежинки кружились в привычном медленном вальсе. «Завтра весна, — подумал он с горькой усмешкой. — А у меня внутри — вечная мерзлота. Мило, правда?». Он спрятал драгоценную визитку обратно в карман, на законное место, и закрыл глаза. Утро вечера мудренее. Возможно, завтра он решится на последний звонок.